Гароу. Охота на Линчивателей

Нью-Йорк ликовал. Конфетти падало с небоскрёбов, словно разноцветный снег, а гудки машин сливались в победную симфонию. Уилсон Фиск, гордо подняв голову, махал толпе с балкона ратуши. Его массивная фигура, обычно ассоциировавшаяся с подпольными сделками и насилием, теперь была облачена в дорогой, безупречно сидящий костюм мэра. «Сегодня, — его голос, глубокий и властный, гремел над площадью, — начинается новая эра для нашего великого города! Эра порядка! Эра законности! Эра, когда мы больше не будем прятаться от теней, порождённых хаосом!» *** Джессика Джонс стояла у окна своей квартиры, откинув штору. Внизу бушевал праздник. Она смотрела на это с отвращением, сжимая в руке почти пустую бутылку виски. «Ложь. Всё это — вылизанная, упакованная в дорогой костюм ложь». Она потянулась к пульту и включила телевизор. На экране крупным планом было лицо Фиска. Речь Фиска: «...Слишком долго наш город терзали болезни.Болезни страха, беззакония, коррупции. Но есть и другая болезнь, чума, притаившаяся в тени, маскирующаяся под правосудие. Это — самоуправство. Это — те, кто ставит себя выше закона, верша свой собственный, кровавый суд. Они называют себя защитниками? Они — линчеватели. Они — вирусы, и пока они существуют, город никогда не будет здоров. Я даю вам слово: я исцелю Нью-Йорк. Я выжгу эту заразу калёным железом. Начинается охота. Охота на Линчевателей». Джессика с силой вырубила телевизор. Эхо его слов висело в тишине комнаты. «Охота». От этого слова стало муторно. Она не была героем, не носила костюма, как Мёрдок, и не вела святой войны, как тот сумасшедший Касл. Но она знала слишком много. И знала, кем на самом деле был этот человек. Её взгляд упал на входную дверь. Она была приоткрыта. Всего на пару сантиметров. Холодная струйка адреналина пронзила алкогольный туман. «Надо же,— с горькой иронией подумала она. — Работает быстро». Она медленно подошла, захлопнула дверь и щёлкнула замком. Прислонилась лбом к прохладной деревянной поверхности, пытаясь унять лёгкую дрожь в руках. «Параноик, Джонс. Наверное, не закрыла, когда заносила продукты. Или... выносила пустые бутылки». Решив, что лучший способ заглушить тревогу — это продолжить её топить, она направилась на кухню. И замерла. Посреди гостиной, спиной к окну, за которым сиял праздничный Нью-Йорк, стоял человек. Высокий, атлетичного сложения, в тёмной, облегающей маске без каких-либо опознавательных знаков. Его поза была спокойной, почти небрежной. В углу, в кресле, которое Джессика использовала как вешалку, сидел второй. Такой же замаскированный. Он лишь наблюдал, скрестив руки. У Джессики сжалось сердце. Это не грабители. Это не бандиты Фиска. Это что-то другое. «Эй, ублюдки, — хрипло сказала она, ставя бутылку на стол. — Приём гостей сегодня не входил в мои планы». Первый человек не ответил. Он сделал шаг вперёд. Джессика рывком швырнула в него тяжёлый деревянный стул. Он ловко отбил его предплечьем, даже не сбившись с ритма. Скорость была нечеловеческой. Она бросилась вперёд, с силой, способной согнуть стальную балку, направив кулак в его голову. Он не ушёл от удара, а принял его на скрещённые руки, и Джессика почувствовала, как её кости затрещали от боли. Это было словно удар в бетонную стену. Они сошлись в яростной, безмолвной схватке. Джессика, вся в грубой силе и ярости; незнакомец — в холодной, выверенной технике. Каждый его удар был точным, экономичным и невероятно мощным. Он бил по суставам, по горлу, по коленям. Он не пытался оглушить — он методично ломал. Она услышала хруст собственного ребра, потом ключицы. Боль, острая и оглушающая, пронзила её. Она отступила, тяжело дыша. Второй человек в кресле не двигался, лишь следил за происходящим бесстрастным, почти скучающим взглядом сквозь прорези маски. Первый нападавший воспользовался её замешательством. Молниеносный бросок, захват, и её собственная инерция понесла её к распахнутому окну. На миг мир замедлился. Она увидела сияющий город, праздничные огни, которые теперь казались насмешкой. Услышала отдалённый рёв толпы, славящей её убийцу. И в глазах, пустота. Её тело, уже бездыханный груз, пролетело несколько этажей вниз и с глухим, кошмарным стуком ударилось о крышу припаркованного такси, издав тревожную сирену. Сверху, из её окна, два силуэта холодно наблюдали за результатом своей работы. Первый развернулся и кивнул своему напарнику. Их миссия была выполнена. Охота на Линчевателей началась. И первая цель была устранена. *** Осколки на асфальте вокруг такси мерцали, как слезы под светом полицейских мигалок. Улицу оцепили, фотографы щёлкали камеры, а офицеры с каменными лицами отгоняли любопытных. В квартире Джессики царил тот же методичный, бесчувственный порядок. Никаких признаков взлома, кроме той самой приоткрытой двери, которую она заметила. Ни следов борьбы, если не считать опрокинутого стула и высохшей лужи виски на полу. «Вывод: самоубийство или несчастный случай под воздействием алкоголя», — отчитался старший следователь, даже не пытаясь скрыть своё равнодушие. В новом Нью-Йорке, где царил «порядок», такие быстрые и удобные версии были нормой. Мысль о том, что это как-то связано с новым мэром, не посетила ни один из официальных отчётов. Зачем? Он был символом надежды. *** Воздух в морге был холодным и пахёл смертью и антисептиком. Люк Кейдж стоял неподвижно, его мощное тело казалось высеченным из гранита. Когда санитар отодвинул белую простыню, Люк не поверил глазам. Не её. Только не её. Перед ним лежала Джессика. Его Джессика. С её вечным скепсисом, замаскированным под цинизм, и раной в душе, которую не мог залечить даже он. Теперь эта рана стала физической — множество сломанных костей, гематомы. Но выражение её лица... оно не было ни смирённым, ни пьяным. Оно было застывшей маской ярости и шока. Она сражалась. Она сражалась до конца. «Падение», — безразличным тоном произнёс патологоанатом. «Она не прыгнула»,— голос Люка прозвучал глухо, но в нём звенящая сталь. «Её выбросили». Друзей у неё было мало. Триш, её сестра, сейчас гнила в тюрьме. Он был, пожалуй, единственным, кому было не всё равно. И теперь в его груди, рядом с леденящей пустотой, разгорался знакомый гнев. Тот самый, что когда-то превращал его в героя Гарлема. «Кто это сделал?» — этот вопрос стал единственной мыслью, вытеснившей боль. Он не верил в совпадения. Фиск у власти. И первым делом гибнет Джессика Джонс, которая одним своим существованием была ему костью в горле. Это было послание. И Люк его получил. *** В своей скромной квартире в Хеллс-Китчен Мэтт Мёрдок стоял у радиоприёмника. Его пальцы бессознательно водили по шрамам на костяшках. Год. Целый год он не надевал костюм. Год назад в его жизни погас свет — не в переносном, а в прямом смысле. Смерть Фогги Нельсона, его лучшего друга, его якоря, выбила из-под него почву. Адвокатское кресло, бравада Сорвиголовы — всё это стало казаться бессмысленной игрой. Но сейчас он слушал сводку новостей. И когда диктор, с деланной грустью, сообщил о «трагической смерти частного детектива Джессики Джонс», Мэтт замер. «Джессика...» Он не видел её года два, может, три. После краха «Защитников» их пути разошлись. Но он помнил её сердцебиение — неровное, часто учащённое от выпивки и прошлых травм, но всегда упрямое, сильное, как урановая сердцевина. Оно не могло просто так остановиться. Он прислушался к отрывочным деталям в репортаже. «Алкоголь... отсутствие признаков борьбы... самоубийство...» Каждое слово било по нему, как молоток. Ложь. Он слышал ложь в голосе репортёра, в заявлениях полиции, доносившихся из телевизора в соседней квартире. Его рука непроизвольно потянулась к скрытому отсеку в стене, где лежал сложенный тёмно-красный костюм. Он не прикасался к нему так долго, что на нём, должно быть, осел слой пыли, пахнущий забвением и поражением. Но сейчас, в тишине своей квартиры, Мэтт Мёрдок снова услышал город. Тот самый город, который он поклялся защищать. И этот город кричал от боли. Кричал голосом Джессики. Он медленно провёл пальцами по грубой ткани костюма. Боль ещё была там, свежая и острая, как в день смерти Фогги. Но теперь к ней примешивалось что-то ещё. Не ярость Карателя и не решимость Люка Кейджа. Чувство долга. И понимание, что тишина, в которой он утопал последний год, была иллюзией. Война не закончилась. Она просто приняла новую, куда более опасную форму. И Сорвиголова, хоть и был ранен и устал, должен был дать ей отпор.