Рецидив

Перед глазами всё плывёт. Нет ясной картинки, всё затуманено, будто пеленой. Эндрю пытается убежать, но ноги-предатели отказываются его держать. Каждый раз, пытаясь встать, он снова падает. А угроза надвигается всё быстрее. Он не может себя заставить оглянуться, посмотреть в глаза этому нечто. Не уверен, есть ли там кто-то, но нутром чувствует опасность. Необходимость бежать. Эндрю впивается ногтями в деревянный пол, пытаясь ползти вперёд, к яркому свету. Тот свет, как якорь, манит к себе. Он изо всех сил тянется к нему, до крови раздирая пальцы, но с места не двигается. Паника накрывает с головой, окутывая его, будто заботливая мать, утягивая в свои костлявые объятия. Эндрю пытается закричать, но получается лишь хриплый, еле слышный кашель. Горло раздирает изнутри, будто в агонии, во рту копится слюна с металлическим привкусом. Шаги, недавно бывшие далёким эхом, теперь отчётливо слышны за спиной. Эндрю всё ещё пытается ползти. Бесполезно. Он смахивает предательские слёзы. Шатко поднимается на ноги. Делает шаг — и падает. Страх сковывает тело, не позволяя ничего предпринять. Нечто ужасное уже слишком близко. Эндрю чувствует его нутром. Он мигает в последний раз, смиряясь с участью, и медленно открывает глаза. Тёмный, мрачный интерьер в один миг сменяется ослепительной белой вспышкой.

☆☆☆

Тело само поднялось с кровати. По лбу стекает пот, грудь бешено вздымается. Чувство тревоги, леденящий душу и сковывающий тело страх — никуда не делись. На душе гадко, сердце не хочет успокаиваться. Эндрю на миг закрывает глаза, сглатывая вязкую слюну. Облизывает пересохшие губы и встаёт, направляясь на кухню. Тёмный коридор не внушает ни капли безопасности. Эндрю не боится темноты. Не боится того, что прячется в ней. Ведь есть кое-что похуже. Он всё же решается включить свет. Кухня заливается яркостью. Эндрю хватает стакан, наливает воды и жадно, залпом пьёт. Руки трясутся, стакан бьётся о зубы. Вода проливается, оставляя на чёрной майке мокрое пятно. Осушив стакан, он с грохотом ставит его на столешницу. Взгляд устремлён в тёмное окно, где виднеются лишь огни ночного города. Эндрю фокусируется на своём отражении — и краем глаза замечает фигуру. Она исчезла так же быстро, как и появилась. По спине тут же пробежал ледяной ручеёк пота. Он обернулся так резко, что заныл затылок. Сердце в груди заколотилось, выбивая сумасшедший ритм. Никого. Коридор пуст, лишь одинокий цветок в огромном белом горшке. Но ощущение чужого присутствия не уходит. Тяжёлый, липкий взгляд впивается в затылок, заставляя чувствовать себя загнанным в угол. Эндрю снова смотрит на своё бледное отражение в окне. Дыхание свистит в ушах, заглушая все звуки. Сердце продолжает биться в рёбра, как молоток. Его комната, место, где он должен быть в безопасности, превратилась в сцену для одного актёра. Слишком много теней. Слишком много углов. Слишком много мест, откуда можно наблюдать. Пальцы дрожат, сжимая металл ключей — последний якорь. Единственный якорь, плывущий у него под ногами. Ключи — это билет прочь. Прочь от давящих стен, что с каждым разом прижимают его к углу всё сильнее. Прочь от места, откуда, кажется, за тобой наблюдают из каждой щели. И он выбегает из квартиры. Захлопывает дверь, дрожащими руками с трудом попадая в замочную скважину. Дребезжащий щелчок замка звучит в ушах выстрелом, но это выстрел, означающий свободу. Пусть временную. Пусть иллюзорную. Вот он один в лифте. Свет мигает, стены кажутся тесными, словно клетка. Его отражение в грязном зеркале выглядит отвратительно. Ужас в глазах вызывает жалость к себе, и от этого становится ещё хуже. Он позорно бежит от собственного кошмара, с которым не в силах справиться. Эндрю на секунду чудится, что в отражении — совсем не он, а кто-то другой. Он быстрым шагом доходит до машины, вскакивает внутрь, с силой захлопывая дверь. Десять секунд просто сидит, уткнувшись лбом в прохладный руль, пытаясь отдышаться. Но тишина в салоне становится ещё громче, чем в квартире. В зеркало заднего вида он боится заглянуть. Потому что паранойя вырвалась наружу и поплелась за ним, утягивая на дно костлявыми пальцами. Она не осталась в стенах дома. Закрыв глаза, Эндрю глубоко дышит. Во рту копится слюна, руки сами тянутся к сигаретам. Закуривает одну, заводит двигатель. Пальцы сами набирают номер. — Эндрю, ты, блять, время видишь? — раздаётся в динамике сонный, недовольный голос брата. От этого родного и знакомого звука на душе становится легче. — Я приеду, — собственный голос предательски вздрагивает, выдавая Эндрю с потрохами. Аарон, даже если и заметил, виду не подал, лишь тяжко вздохнул, соглашаясь. В тишине салона этот вздох прозвучал как крик. Не спасением, а признанием поражения. Он ехал к брату не для спасения, а чтобы спрятаться. Как самый большой трус. Страх вызывал в нём ненависть к себе, сжимал горло и душил. Он ехал к брату, чтобы укрыться от тревоги и панического ужаса перед чужим присутствием. Как в детстве, во время ночной грозы, когда он забирался к Аарону в кровать, чтобы было теплее и не так страшно, чтобы пережить гром вместе. Только сейчас грохотало не в небе, а в его душе. Он выключил телефон, швырнул его на пассажирское сиденье. Переступив через себя, взглянул в зеркало заднего вида. Ком встал в горле, когда его карие глаза поднялись, чтобы проверить заднее сиденье. Пусто. Облегчения Эндрю не почувствовал. Он повернул голову — на сиденье рядом с ним сидела его паранойя и смотрела на него пустыми глазницами, утягивая в пучину мрака и удушья. Эндрю сглотнул. Он потянулся к бардачку, трясущимися руками достал одинокий пузырёк с таблетками. Успокоительное уже не помогало, но Эндрю продолжал надеяться, что оно хотя бы на десять минут притупит страх. Он без воды проглотил три круглые оранжевые таблетки. Слишком горькие. Он просто погромче включил музыку и выехал с парковочного места.

☆☆☆

Следующее, что он почувствовал, — металлический привкус крови и острая боль на губах. Он кусал их, пока сидел под дверью Аарона, не в силах поднять руку и позвонить. Рука будто налилась свинцом. Он просто стоял, упёршись лбом в холодный металл двери, и слушал тихие шаги, мирный гул телевизора и перешёптывания. Кусочек чужой, нормальной жизни. Дверь сама распахнулась так резко, что Эндрю чуть не свалился внутрь. На пороге стоял Аарон. На голове — гнездо, под глазами — мешки, очки съехали на кончик носа. Ничего не сказав, он просто впустил его в квартиру и запер дверь. Эндрю с выдохом сполз на пол, прислонившись к стене. Из спальни вышла Кейтлин. Её рыжие волосы были в таком же беспорядке, как и у мужа, а шёлковый халат небрежно обнажал плечо. Эндрю почувствовал укол совести, опустил взгляд, на мгновение зажмурился, потёр переносицу и снова посмотрел на девушку. — Привет, Кейт, — тихо сказал он. Девушка мягко улыбнулась, как умела только она, кивнула и предложила кофе. Эндрю встал, прошёл на кухню. Аарон — следом. Тревога понемногу отступала. Кончики пальцев онемели, сердце перестало биться в бешеном ритме. — Простите, я… — начал Эндрю, но Аарон перебил. — Перестань. Он имел в виду «перестань извиняться» или «перестань убегать от проблемы, пора её решить»? Эндрю без понятия. Он не знал, как поступить, не знал, как действовать, потому и бежал постоянно. Но он понял: Аарон видит его насквозь. Видит все отговорки, все немые мольбы о помощи, которые он сам боялся произнести. Видит, как Эндрю боится казаться слабым, и оттого не жалеет, а рубит с хирургической точностью. И в этом «перестань» был не упрёк, а приказ. Приказ выжить. Приказ, который он, возможно, был уже не в силах выполнить в одиночку. Он молча кивнул, опустив глаза в чашку с кофе, которую только что заварила Кейтлин. Ответа не последовало. Его и не должно было быть. Чувство давно забытого спокойствия вернулось в тот миг, когда Кейтлин заключила его в тёплые объятия. Оставшуюся ночь он провёл в гостиной, на потрёпанном кожаном диване, который впивался пружинами в спину при каждом движении. Он был гостем. Напрошенным и сломанным, который принёс в уютную квартиру смрад собственного страха. Где-то за стеной посапывала Кейтлин, рядом с ней ворочался Аарон. Он был окружён присутствием других людей, и от этого его одиночество становилось только громче. Кричащим. Сначала он пытался уснуть. Считал овец, гонял мысли, как мяч, прокручивал в голове сценарии. Но за сомкнутыми веками пряталась лишь одна картина — искажённое отражение в окне. Его собственное. И где-то рядом — существо с неестественно длинными руками. Он вжимал голову в подушку, пытаясь задавить панику физически, но та поднималась изнутри, как тошнота. Его тело стало проводником для ужаса, живой антенной, настроенной на частоту кошмара. Сон был предателем. Он отступил ровно настолько, чтобы запугать, звериным голосом сообщить, что бежать уже некуда. Когда стало ясно, что сна не будет, он сдался и начал разглядывать интерьер. В полутьме почти ничего не было видно, но мигающие гирлянды — висевшие ещё с прошлого Нового года — выхватывали из мрака знакомые детали. Вот царапина на кофейном столике — её оставил он, когда они с Аароном только купили эту квартиру. Вот потёртость на дверном косяке — откуда она, знает лишь бог. Эта квартира была ему знакома до дыр, раньше она была местом, где можно было спрятаться от любых кошмаров. Всегда. Только не сейчас. Сейчас кошмары Эндрю нашли его. И не позволят снова уйти.