Рецидив

Плотные шторы пробивали настойчивые лучи только что взошедшего солнца. Эндрю так и не удалось уснуть, он пялился в потолок и гонял мысли через себя, словно через мясорубку. Паника отошла на второй план, страх, сковывавший тело, давно отступил, оставив после себя опустошённую оболочку. Эндрю услышал, как в соседней комнате прозвенел будильник, и вскоре оглушающая тишина вернулась. Зачем он здесь? Что изменилось после его побега? Ничего. Он по-прежнему чувствовал на себе пристальный взгляд, от которого хотелось спрятаться, зарыться под землю, исчезнуть. Лишь бы не чувствовать свинцовый взгляд на себе и не чувствовать, как страх ломает кости. Не просыпаться задыхающимся от слёз из-за кошмаров. Не оборачиваться на каждого прохожего. Не соседствовать с паранойей. Не бояться. Он устал. Словно отвечая на его мысли, за стеной послышались шаги. Тяжёлые, неторопливые. Эндрю инстинктивно зажмурился, притворяясь спящим. Сквозь ресницы он заметил, как в щели под дверью поползла полоска света, а потом замерла. Брат смотрел, присматривался. Ждал. Они оба ждали, когда этот кошмар закончится. Он кошмаром был сам Эндрю. Дверь тихо закрылась, шаги удалились. Послышался закипающий чайник, потом тихий голос Кейтлин. Они старались не мешать ему. И от этой их осторожности, от этого хождения на цыпочках, Эндрю становилось не по себе. Ему захотелось кричать. Он не мог этого больше выносить — лежать на диване беспомощным тюфяком, хватаясь за последние крупицы нормальности. Медленно он поднялся с дивана. Ноги были ватными, отказывались его держать. Эндрю через силу сделал шаг, потом второй. Во рту стоял привкус гнили, он скривился. Он вышел в коридор. Аарон стоял спиной к нему, у плиты. На мгновение он замешкался. Эндрю смотрел не на брата, а на себя. В груди что-то кольнуло, и сердце заныло. Стало невыносимо тоскливо, может, в какой-то степени завидно. На душе кошки скребли. Горло словно резало. Облизнув пересохшие губы, он всё же набрался смелости выдавить из себя: — Мне нужно домой. — Горло невыносимо хрипело. Он прокашлялся, наблюдая, как Аарон медленно оборачивается. Он стоял ровно, руки скрестились на груди, а взгляд тёмных — прямо как у него самого — глаз не выражал жалости. Лишь усталость от долгих ночей в стенах больницы, в коих чувствуется запах смерти. Губы Аарона сжались в трубочку, и, проведя пятернёй по волосам, он выдохнул. — Ты уверен? — Нет, — честно ответил Эндрю, — но я не могу тут больше оставаться. Это невозможно. Они молчали. Смотрели друг на друга, словно никогда раньше не видели. — Позвони, если что, — наконец выдал Аарон. Эндрю кивнул. Они оба знали — он не позвонит.

☆☆☆

Руки тряслись, не попадая в замочную скважину. Он закрыл глаза, вздохнул полной грудью, будто перед прыжком в воду, собирая себя по крупицам заново. Он снова попытался открыть дверь. Получилось только с шестого раза. Зайдя в квартиру, его окутал знакомый страх. Стены давили, нависая над его тушкой, словно хищные птицы, учуявшие падаль. Тревога забилась безумцем в грудной клетке, заставляя ноги неметь. Он словно попал в самое логово зверя. Страшного. Злого. Голодного. Голова налилась свинцом, бессонная ночь обрушилась градом, напоминая о себе. Картина перед глазами поплыла. Но, взяв себя в руки, Эндрю дополз до кухни, на автопилоте взял бутылёк с аккуратной надписью «Модафинил», высыпал три таблетки себе в ладонь, а после закинул в рот, запивая насухую. Пора взяться за работу. Он трижды прочитал один и тот же абзац, но его мозг отказывался принимать полученную информацию. Память не справлялась, а буквы на мониторе расплывались. Эндрю спустил очки с переносицы, потирая усталые глаза. Концентрация была безвозвратно потеряна. Тишина оглушала, он чувствовал на себе чужой взгляд. Такой холодный и знакомый. Взгляд, который внушал ему страх, заставлял драть кожу ногтями и откусывать губы до крови. Он оглядел кабинет со всех сторон, а взгляд всё ещё ощущался, будто оставляя следы. Эндрю с силой ударил кулаком по столу, скинув все папки с делом на пол. Он встал так резко, что в глазах потемнело, но Эндрю это нисколько не мешало. Исступление взяло верх, и он стал обыскивать комнату на наличие инородных — по мнению Эндрю — предметов. Отодвигал шкафы, выбрасывал с полок книги, а тёмные шторы, что ещё ни разу не были раздвинуты, теперь лежали на полу пластом. Эндрю тяжело дышал, волосы были в полнейшем беспорядке, как и сама комната. Он оглядел кабинет, как будто видел его впервые. Животный страх чьего-то присутствия не покидал его. Ему захотелось выть в голос. Отчаяние захватило его всего. Окутало холодным пледом, без шанса выбраться. И душило. Медленно. Словно змея, обвивающая свою жертву и медленно сжимающаяся вокруг неё, ломая кости. Пальцы Эндрю впились в волосы, он с силой дёрнул, и горсть светлых прядей осталась в его сжатых кулаках. Боль стрелой прошлась по всему телу, но ему было мало. Он с грохотом упал коленями на плитку и кулаками яростно наносил себе удары. Боль не притупилась, она, наоборот, только ярче ощущалась. А слёзы обожгли глаза, тонкой плёнкой застилая обзор. Какой Эндрю жалкий. Жалкий. Жалкий. Жалкий. Крик раздался фейерверком по всей квартире. Он прижался лбом к холодному полу, продолжая терзать своё горло. Когда это закончится? Когда? Когда? Когда…? Когда его голос сорвался в беззвучный хрип, а кулаки разжались, истёртые в кровь о плитку. Когда в лёгких не осталось воздуха, а в мышцах — сил для удара. Тишина. Тяжёлая. Густая. Он лежал, прижавшись щекой к холодному полу, и слушал, как его собственное сердце медленно, с перебоями, возвращается к чему-то, отдалённо напоминающему ритм. Мысли прекратились. Осталась только пульсация в содранных костяшках, жжение на коже головы и ноющая тяжесть во всём теле. Он был пуст. Выпотрошен. Он не знал, сколько прошло времени — десять минут или час. Но он продолжал лежать. Сколько он ещё так пролежит? В дверь позвонили. Страх на кончиках пальцев начал щекотать. Он вновь почувствовал что-то помимо боли.

☆☆☆

Было у Эндрю стойкое ощущение, что неправильно чувствовать себя загнанным в угол в собственном доме. Но страшный, удушающий страх не желал оставлять его. Он нутром чувствовал, как за ним наблюдают. Как за зверьком в зоопарке. И это вывешивало напоказ его постоянное состояние паники. На работе много людей, много кто за ним наблюдает, но он чувствовал особенный, ужасающий взгляд. Поверх обычных, ничем не отличающихся друг от друга взглядов, которые накладывались один на другой, образовывая один сплошной, запутанный клубок, чувствовался другой. Более холодный. Жестокий. Убийственный. В отличие от других, от этого взгляда не просто хотелось спрятаться. Хотелось убиться. Вышибить себе мозги, чтобы не осознавать, что на тебя смотрят. Он чувствовался везде. Куда бы нога Эндрю ни ступала. Этот взгляд дышал ему в затылок. А Эндрю всё больше терял рассудок. Эндрю чувствовал страх. Чувствовал и жил вместе с ним. Ему казалось, он свыкся. Просто привык к страху. Страх словно старушка, заботливо укутавшая его в тёплый плед. Всё обман. Взгляд Эндрю поднялся на панорамное окно. Оно было тёмное. Оно нагоняло тревогу. Даже ночной город словно погряз в тоске. Разделяя с Эндрю его чёрный омут. Он видит, как в отражении окна появляется силуэт. Тёмный, с неестественно длинными конечностями, худощавый, он видит очертания его выпирающих костей. Его длинные руки тянулись к Эндрю. Тянулись обнять его. Обнять так сильно, чтобы сломать шейный отдел позвоночника. Он умрёт. Странно, но Эндрю ничего не почувствовал. Он смотрел на силуэт, сжимающий его тело, с ядовитым безразличием. Эндрю желал умереть. Он устал. — Эндрю? — Послышался знакомый голос. Сначала словно сквозь толщу воды, потом постепенно голос становился отчётливее, в конце — совсем оглушительным. Повернув голову, Эндрю увидел за столом на своей кухне Рене. Её взгляд был встревожен, брови нахмурены, что делало её светлое лицо совсем уж мрачным. — Он пытался меня задушить, — прозвучало апатично. Даже как-то слишком. — Кто? — Рене вскочила со своего места. Ей точно не идёт тревожность, — подумалось Эндрю, а брови его сдвинулись к переносице. — Почему у тебя волосы крашеные? Когда ты успела? Рене замерла. Глаза её расширились, чуть ли не наполняясь слезами. Она смотрела на Эндрю, а сердце её обливалось кровью. Она видела, что что-то его гложет. Что-то грызёт его, забираясь под кожу, срывая плоть по кусочкам. Видя, как на её глазах Эндрю выходит из реальности, целую минуту смотрит в одну точку, не моргая, страх за друга прошёлся по её спине, словно лезвием. Эндрю наблюдает, как на лице подруги эмоции сменяются молниеносно. Видит, как она аккуратно садится обратно, а руки её дрожат. Он чувствует, как рука Рене, тёплая, нежная, накрывает его холодные пальцы. Видит, как по её щекам одиноко скатилась слеза. Эндрю не понимает, что произошло только что. Он ещё сильнее хмурится, и его ладонь сжимает чужую. — Эндрю, — начала Рене, и голос её дрожал, — что происходит? Его взгляд опять упал на окно. Никого нет. По спине Эндрю пробежал ледяной пот, хотя в кухне было душно. Руки сами собой сжались в кулаки, ногти впились в кожу, оставив красные полумесяцы. А он ничего не чувствовал, будто со стороны наблюдал. Там, где ранее чувствовался холодок на шее, осталось только одеревенение мышц, будто в него ввели новокаин. И горло… Горло было в порядке. Оно не болело, не саднило. Но Эндрю сглотнул и почувствовал, будто глотает стекло с ватой. Как же он хочет рассказать. Как же ему хочется на кого-то взвалить свой груз, чтобы не было так тяжело, чтобы знать, что он не один. Но всё, что он сделал, — это отрицательно помотал головой. — Я не знаю, — голова опустилась. — Не знаю, Рене. Но мне нужна помощь. Он сказал это, и прозвучало так, будто он прочитал чужую, плохо сформулированную реплику. Бесжизненно. Пусто. Было странно не ощущать привычного страха. Странная штука в окне, на него смотрящая, не вызывала привычных чувств. Ему это не нравилось. Это было затишье перед бурей. Рене не ответила. Она просто ждала, её тёплая ладонь всё ещё прикрывала его ледяные пальцы. Эта разница в температуре была якорем, за который Эндрю держался, чтобы не утонуть в мыслях. Модафинил выжег в нём всё, кроме усталости. Цикличной, костной, простиравшейся до самого горизонта. Он устал бояться. Устал притворяться. Устал проигрывать битвы со своим разумом. Он не поднял глаз, когда заговорил. Он смотрел на их руки, рассматривая обручальное кольцо на безымянном пальце Рене. — Мне кажется, — его голос был плоским, — что я ношу с собой… чьё-то мёртвое тело. Всё время. Эндрю сделал паузу, слова давались тяжело, каждый звук всплывал в горле комом. — Иногда… оно шевелится, пытаясь меня убить. Задушить в объятиях. И тогда я… не сплю. Не ем. Не существую. Он наконец поднял на подругу глаза. И, глядя с полным безразличием, продолжил: — Я не знаю, чьё это тело, Рене. Оно повсюду ходит за мной. И мне кажется, будто скоро я сам пойду к нему в объятия, позволяя сломать мне каждую косточку. Рене прочистила горло. Ей внезапно захотелось обнять Эндрю. Не чтобы сломать ему что-то, а чтобы укрыться от бед всего мира. Она всегда чувствовала некую ответственность за него. Всегда хотела его защищать. — Эндрю, милый… — попыталась она, но ей пришлось немного прокашляться. — У Жана есть друг… он психиатр. Рене произнесла эту фразу, и сначала она просто провалилась. Провалилась в той густой, безразличной пустоте, что заполнила его до краёв. «Психиатр…» Слова дошли до него с задержкой. Глухим эхом. И тогда смысл достиг его заторможенного сознания. Это не было озарением. Это был укол. Быстрый. Ядовитый. Его выжженный мозг выхватил только одно слово, которое по непонятным — даже для Эндрю — причинам сработало как красная тряпка на быка. И всё. Его глаза забегали. Он скользил взглядом по шкафам, окну, избегая прямого столкновения с фигурой Рене. Воздух вокруг сгущался, Эндрю стало его не хватать. Он дышал тяжело. Так, будто пробежал марафон. — Нет, — одно-единственное, плоское слово вылетело так, будто только и ждало выхода. Он встал, вышел из кухни, направляясь к балкону. Ему нужен был воздух. Рене пошла за ним. — Эндрю, — голос её дрожал. Эндрю остановился так резко и неожиданно, что Рене чуть в него не врезалась. Он уставился на неё глазами загнанного в угол зверя. — Ты не можешь бегать от своих проблем вечно. — Могу, — прозвучало тихо, почти шёпотом, но от этого слова исходил яд. Яд, отравивший Эндрю. Яд, против которого он не нашёл противоядия. Он не мог объяснить, почему так яростно отреагировал на идею посетить специалиста. Но ему было страшно. Не так, как обычно. По-другому. — Я не хочу к доктору. Это прозвучало так, будто Эндрю сейчас пять лет, а Рене — несчастная мама, которая должна отвести ребёнка к доктору. От этой мысли захотелось смеяться в голос. Эндрю об этом ещё подумает. Потом. Рене выдохнула. Она мягко положила руку на его плечо и заглянула в его глаза. — Я тебя не заставляю, — она говорила шёпотом, тихо, успокаивающе. Эндрю успокоился так же быстро, как и вспыхнул. Сердце перестало бешено колотиться. Плечи опустились. Воздух понемногу возвращался. — Я всего лишь оставлю тебе его контакты. Ты сам решишь, что с этим делать. — Она убрала руку, делая шаг назад. Эндрю сглотнул накопившуюся слюну. Облизнул пересохшие губы, потом вытянул их в ниточку. Он опустил голову, всматриваясь в пол. Рене была права. Она всегда оказывалась права. Нельзя бегать от проблем вечно. В конечном итоге станет только хуже. Эндрю самостоятельно загонит себя в гроб. Он уже был готов прыгнуть в лапы своего кошмара. Но сейчас он не готов терять свою жизнь. Не готов терять брата. Не готов терять Кейтлин. Не готов терять Рене. Стало совестно. Он ведёт себя как ребёнок, когда ему пытаются помочь. Когда он сам попросил о помощи. Он и об этом подумает. Потом.