Когда закончится этот холод?

Я сидела, прижавшись к дрожащим коленям, и вдруг услышала, как по коридору быстрым, уверенным шагом идет кто-то цокая каблуками. Тень повисла надо мной. Мурашки пробежали по коже.  Я опустила нуги глаза были направленны в пол.   — Эмилия? Голос мамы был серьезен, но в нем дрогнула едва-уловимая нотка — тревоги. Я медленно подняла голову. Она стояла передо мной в белом халате, с стетоскопом на шее. Взгляд у нее был серьезный и оценивающий. Он мгновенно считал картину: едва заметные следы от туши, заплаканное лицо, красное пятно на щеке. Я видела, как по ее лицу пробежала некая боли, но она тут же взяла себя в руки. — Встань, — тихо сказала она, не протягивая даже руки, чтобы помочь встать она развернулась. — Пойдем. Она повела меня по коридору, ее осанка была идеально прямой, лицо не выражала ни малейшей эмоции, она смотрела только вперед не оглядываясь на меня. Мы вошли в небольшую ординаторскую для дежурных врачей. Она закрыла дверь. — Покажи, — ее голос был без эмоций, будто я её обычный пациент. Я, чувствуя странный стыд, молча стянула олимпийку и футболку. Она осмотрела синяки и ссадины, ее пальцы лишь на секунду замерли в воздухе над самым страшным следом от ремня. Молчание повисло в воздухе. — Ложись на живот, — приказала она, уже доставая из шкафа антисептики и мазь. Я не сопротивляясь и не приникаясь легла на живот. В голове проносились мысли «Как мама может быть такой… даже не обнять своего ребенка… почему она ведет себя так… я не заслуживаю даже жалости».  Она обрабатывала мои раны, а я лежала, уткнувшись лицом в подушку, и слёзы катились сами по себе, отчасти от боли, отчасти от этого отношения мамы. — Он был очень пьян? — наконец спросила она, и ее голос прозвучал хрипло. — Да. С ним был кто-то ещё ... Она перебила меня  — Понятно. И все. Ни объятий, ни слов поддержки. Когда мама закончила, она сказала, глядя куда-то мимо меня: — Одевайся. Сегодня ночуешь здесь.   Вот на диване. Я принесу тебе одеяло. Она вышла и через несколько минут вернулась с одеялом и подушкой. Разложила все на диване с она сказала. — Ложись. Спи. Она потушила  свет, оставив только тусклую лампу на столе. Ее силуэт замер в дверном проеме. — Завтра... разберемся, — сказала она и вышла, тихо закрыв за собой дверь. Я лежала, вслушиваясь в тишину, и слезы снова текли по щекам на подушку. Ее отстраненность ранила почти так же сильно, как и побои отца. --- Мама вышла в коридор и, прислонившись спиной к холодной стене, закрыла глаза, делая глубокий, прерывистый вдох. Ее непробиваемое спокойствие треснуло, как тонкий лед. Дрожащей рукой она провела по лицу и быстрыми шагами направилась в свой кабинет. Заперев дверь на ключ, она наконец позволила себе рухнуть. Она опустилась на стул в кабинете, положила голову на сложенные руки и разрыдалась.  «Моя девочка... Моя маленькая девочка...» — этот стон рвался из самой глубины души. Она видела эти синяки, этот ужас в глазах дочери — и видела в них отражение собственного страха перед ним. Она знала этого монстра. Она знала, каково это — быть на её месте. И именно от этого ее охватывало жгучее, всепоглощающее чувство вины. Она — мать. Она должна была защитить. А вместо этого она позволила страху и безысходности парализовать себя. «Почему я не могу ее обнять? — терзалась она. — Почему не могу сказать, что люблю ее, что все будет хорошо?»  Она не могла защитить ее, ни сегодня и скорее всего, не сможет завтра, послезавтра, когда будет следующий раз. Стыд за это — «предательство» собственного ребенка, сковывал ее, заставлял отстраняться, прятаться за маской безразличия. Она — плохая мать. Она чувствовала это каждой клеткой. И ей было так безумно стыдно смотреть в глаза своей дочери, что проще было вовсе не смотреть. Она плакала еще долго, пока не почувствовала себя совершенно опустошенной. Потом подошла к умывальнику, умыла ледяной водой свое заплаканное, осунувшееся лицо и посмотрела на свое отражение в зеркале. Вытерев лицо, она глубоко вздохнула, снова надевая маску спокойствия. Она вышла из кабинета и тихими шагами вернулась к ординаторской. Приоткрыв дверь, она заглянула внутрь. Эмилия спала, ее дыхание было ровным и беззаботным. Она подошла к ней, села на краю дивана. И начала гладить её взъерошенные пшеничные волосы. «Моя любимая, я виновата во всём, я виновата. Мне нет прощения». Она едва слышно прошептала: — Прости меня... После она встала с кровати не в силах больше смотреть на измученного ребенка. Накрыв дочь одеялом поплотнее, поправив подушку, она вышла из кабинета. Мысль только одна:  «Что же делать, так не может больше продолжаться…» ————————————————————— Вот и 7 глава)  Ваша Мэй-Син 🤭✨