прогретый холодом

Так шли дни, недели, месяцы — время будто перестало быть чем-то ощутимым и превратилось в вязкую, тягучую массу, в которой Куникида словно застрял. Каждый новый день приносил ощущение тяжести, которую он не мог сбросить; каждую ночь он встречал с тем же смутным страхом, который давно стал привычным, почти бытовым. Год прошёл незаметно, но в то же время мучительно медленно. Двенадцать месяцев, наполненных давлением, постоянным нарушением личных границ, психологическим изломом, который Дазай умел наносить с удивительной точностью. Не было ни одного дня, в котором Куникида ощущал бы себя комфортно — ни в доме, ни на работе, ни даже в собственных мыслях. Осаму проникал всюду: в его решения, в его тишину, в его взгляд, будто постепенным шагом вытеснял его самого. И всё это время детектив терпел. Иногда молча, иногда с внутренним протестом, который гаснул ещё до того, как он успевал оформить его в слова. Но в один из этих вечеров что-то изменилось. Дазай всё же перешёл черту. Ту тонкую границу, которую он раньше не касался рядом с Доппо, словно оставляя ему хоть мельчайшую иллюзию контроля. Но теперь и эта иллюзия исчезла. Дазай сделал шаг дальше. Намного дальше. Блондин при очередных психологических нагрузках пытался найти хотя бы какой то свет среди тьмы. Он начал часто обращаться к его коллегам Йосано и Рампо за поддержкой, но конечно же не уточняя в чем именно проблема. А как раз таки они уже давненько заметили что Куникида стал совсем другим, и искали причину его изменений. Но до мафиози всё же дошла та информация, что его планы уже заподазривают, поэтому дорога была лишь одна — избавиться от сведетелей. Этой же ночью оба коллеги исчезли с глаз этого мира, а уже на следующий день, под дверью длмаг Куникиды стояло две больших и подозрительных коробок, вокруг них был омерзительный запах, что даже подходить было страшно... Но Доппо все же её открыл, и этот «подарок» был последней каплей. В коробках лежали расчлененные тела Йосано и Рампо. Рядом аккуратно лежали шапка и заколка блестяще золотой с бабочкой — те самые мелочи, которые принадлежали их владельцам, а теперь будто их вся жизненная сила высохла насухо, и оставила лишь хрупкую тишину. Но это ещё не всё, на коробках было приклеено письмо. Подчерк был похож на врачебный, но читабельно. Красивые и грациозные буквы передавали плохое послание.

«Здраствуй Куникида-кун! Это тебе подарок в честь годовщины наших отношений. Надеюсь, тебе понравилось как я его упаковал~»

Наступила гробовая тишина. Она будто разлилась по комнате плотным, ледяным туманом, в котором не было места ни звуку, ни дыханию. Слёзы катились большими, тяжёлыми каплями по щекам Доппо — такими горячими, что на мгновение казалось, будто они должны прожечь кожу. Пальцы дрожали так сильно, что бумага в руках едва не рвалась. Он пытался вдохнуть, хоть как-то тронуть собственное тело, чтобы убедиться, что ещё жив и способен что-то контролировать. Но внутри всё сжалось в маленький ком, болезненный, острый, застрявший глубоко под рёбрами. Хотелось верить, что это всего лишь дурной сон. Что сейчас он откроет глаза — и увидит привычный рабочий стол, переполненный бумагами, а не этот клочок бумаги, пропитанный чужими словами, чужой властью, чужой жестокостью. «Я знал, что он так может… но не знал, что так поступит…» — слова вырвались почти беззвучно, хрипло, как будто ему пришлось силой вытолкнуть их из собственного горла. Куникида покачнулся вперёд, потеряв остаток равновесия, и рухнул на колени. Кости глухо ударились о холодный пол. Письмо выскользнуло из пальцев, словно само решило покинуть его руки, и плавно опустилось рядом — тихо, как приговор, который уже невозможно изменить. Доппо опустил голову, плечи дрогнули. Он вцепился ладонями в ткань штанов, будто пытаясь удержать себя от падения ещё глубже — туда, где уже не будет сил подняться. Спустя столько времени он все же принял решение, очень болезненное для души, но единственное. Он больше не мог терпеть происходящего, поэтому с последних сил он встал с пола и двинулся в кладовку. Сразу же по приходу дрожащие руки потянулись к верёвке. Он пришел в свою комнату, родную, но и одновременно психология но давящую на воспоминания. Спустя всего лишь несколько минут он уже стоял с петлей на шее, извиняясь перед всеми кто узнает об этом случае. Руки опустились, ноги соскользнули с табуретки и дрогнули в воздухе. Один момент и петля резко затянулась и сжала шею до тихого но заметного хруста. Через 5 часов Дазай вернулся "домой", ожидая увидеть реакцию Доппо на его подношения. — Куникида-куууун! Тебе ведь понравился мой подарок. Ты мне так и не ответиил~ — с лёгкой улыбкой зашёл Осаму в дом, и пришел к комнате детектива. — Что ты прячется от ме-.. — наступила резкая тишина, единственное что видит перед собой мафиози — мёртвое тело на петле. Оно уже начало по немногу разлагаться, это было заметно по мерзкому запаху в комнате. Лицо Куникиды было не то что безэмоциональным, на его лице не было абсолютно ничего. Очки лежали возле тела на полу, осколки с линз рассыпались рядом. Тишина настала не только в комнате — она хлынула прямо внутрь него, как ледяная вода, перекрывшая всякий звук. Казалось, будто мир перестал существовать на долю секунды, обрубил все связи, оставив его одного в пустоте. Сердцебиение, наоборот, лишь усиливалось, ударяя о рёбра так яростно, будто пыталось вырваться наружу. Он смотрел на труп перед собой, не моргая, словно пытаясь убедиться, что то, что только что произошло, — не плод болезненного воображения. Осаму не мог поверить. Не хотел верить. Сначала он лишь тяжело выдохнул — коротко, рвано, как будто в лёгких вовсе не осталось воздуха. Но спустя миг что-то внутри него дрогнуло, сорвалось, и хрупкая маска равнодушия треснула. Горькие слёзы хлынули резко, будто прорвало плотину. Они текли по щекам неуклюжими, горячими дорожками, обжигая кожу и одновременно холодя её. Его собственные руки не слушались: пальцы дрожали, ладони бессильно опустились на колени. Тело трясло мелкой дрожью — нервной, холодной, такой, которую он всегда ненавидел видеть в себе. Он стиснул зубы, но удержать звук внутри уже не получилось. Крик вырвался сам, сорвав дыхание, разорвав тишину на острые осколки. В нём не было угроз, не было злости — только отчаяние, непонимание и что-то почти детское, забытое, слишком близкое к боли, от которой он всегда бежал. Потеряв свой смысл существования, свою гиперфиксацию, его рука дрогнула, и достав пистолет он смирившись со своей смертью направил на висок. Холодный металл притронулся к коже, доставляя дополнительную дрожь. Несколько секунд ушло на личные мысли, за это время он успел вспомнить всё, что хотел бы забыть, и всё, что никогда не признавал вслух. Лицо Доппо — не идеализированное, а живое, упрямое, раздражающее. Иногда слишком честное. Иногда слишком правильное. Но в конечном итоге он нажал на курок и пуля громко прострелила его голову, в которой ещё были оставшиеся мысли. Мысли о Доппо которые до этого вихрем пронеслись в его голове — резкие, обрывочные, но удивительно тёплые на фоне всего остального. Может быть, он и вправду… ценил его? Не как игрушку, не как объект навязчивости, а как живого человека, который раздражал его правильностью, бесил принципами, но всё равно притягивал каким-то странным, необъяснимым образом. Он никогда бы не признался в этом. Ни вслух, ни самому себе. Слишком поздно он понял, что любое чувство, даже самое тихое, требует смелости — той, которой у него никогда не хватило. И теперь ответа уже не будет. Эти сомнения, эти догадки, эти почти-признания так и останутся висеть в пустоте, ни к кому не обращённые. Мы этого не узнаем. И, пожалуй, никто не узнает.