Vincula officii, vincula amoris / Узы долга, узы любви

1419, Ратае Конец осени 1419 года Ян Птачек встретил в наимерзейшем расположении духа. Уже стемнело. За новомодно высоким окном лил дождь и стояла промозглая сырость, но здесь, в богато украшенном кабинете было тепло. В камине весело трещали дрова, распространяя по комнате приятный смолистый дух. Горели свечи, у края стола стоял нетронутый бокал молодого вина — урожай в этом году выдался отменный. Но ничто из этого не могло улучшить настроение хозяина кабинета. Как же было легко в молодости. Вацлав — законный король, помазанник Божий, и неважно, каков он. Сигизмунд — захватчик, все, кто за него — враги и ублюдки заодно. А Жижка и его полубандитское братство — друзья и союзники. Ян Гус — новомодный проповедник из Праги, любимец простонародья, хоть и идеалист. Всё просто и понятно. А нынче? Всё серое, липкое и чужое. После смерти Вацлава Сигизмунд признан королем и будет коронован, как только соизволит добраться до богемских земель. Если, конечно, доберётся. И если Прага признает его власть. Ян Гус сожжен, его соратников и последователей преследуют везде, где найдут, а те сопротивляются, как могут. И сам Господь Бог не разберет, за что идёт эта свара — за свободу ли совести и веры, или за то, кому достанется жирный кусок в виде церковной десятины. Друзья разбежались, кто-то погиб, кто-то окончательно озверел, как Жижка. Пока жива была Катарина, царствие ей небесное, сурового атамана было кому удержать на краю между отчаянностью и жестокостью. Но теперь он рвался в бой, не жалея ни себя, ни своих людей, ни случайных жертв. Королевские войска не отставали. И, разумеется, и те и другие грабят и жгут. Вопрос исключительно времени, когда разбогатевший за эти годы Ратае окажется на пути войны. Но всё же гуситам Ян сочувствовал. Не тем, кто шёл с факелами и мечами — а тем, кто молился всерьёз. Тем, чья вера была проста и понятна: живи по совести, делай что должно, и пусть никто не встанет между тобой и Господом. Особенно попы в раззолоченных соборах. Было в этих людях что-то из его молодости, когда Ян сам был юн и горяч. Воспитанный добрым католиком, он всё же поддался очарованию проповедей Гуса. В этих словах было то ясное, прямое милосердие, которое Ян так часто видел в Индро. Тот тоже жил, как подсказывало ему сердце — и тем был Яну особенно дорог. Когда над Гусом сгустились тучи, Ян даже подписал прошение о его помиловании. Не помогло. И с тех пор о своих симпатиях он молчал. Но среди простых людей, крестьян и купцов Ратае по-прежнему были те, кто сохранил эту детскую веру — наивную, может быть, зато настоящую. И у Яна не поднималась рука выжечь «ересь» каленым железом. Положение при дворе Вацлава требовало лояльности королю — а при смене правителя нужно было исхитриться не потерять все достигнутое за полтора десятка лет. Йитка твердила, что и думать нечего: нужно как можно скорее занять место рядом с новым королём. Последние годы она фактически вела дела Ратае одна, заменяя постоянно отсутствующего мужа. Ян в то время жил в Праге, советником при короле. Он умело лавировал между придворными фракциями, плёл интриги, срывал чужие планы одним вежливым словом — и даже те, кому он мешал, прислушивались к его словам. За годы брака их общие усилия принесли Ратае и роду и честь, и процветание. Им пришлось научиться договариваться — у них были общие цели. И сын. Гинце уже стукнуло пятнадцать. От родителей ему достались острый ум и красота. От Йитки — жесткость и прагматичность. От Яна… кто знает. Когда Ян в последний раз вернулся домой, вместо мальчишки он увидел юношу, который смотрел на него как на почти чужого. Ян понимал: еще год-два — и Гинце придётся брать с собой ко двору. Заручиться милостью короля, отдать в оруженосцы к кому-то влиятельному. Йитка стремилась именно к этому, выгрызая лучший путь для сына, как волчица. А Ян только пощипывал бороду — и молчал. И только с Индро можно было говорить откровенно. Только Индро его понимал. Побратим тоже стал жестче за эти годы. Плечи его раздались, взгляд потяжелел, в движениях и манере появилась степенная властность. Мальчишка-кузнец остался далеко в прошлом. И не только с виду. Тогда, пятнадцать лет назад, его по всем законам должны были опоясать. Свой рыцарский титул он заслужил сотню раз — хоть как признанный бастард Кобылы, хоть за заслуги. Но вернувшийся Вацлав тянул. Причиной была все та же скаредность: лишаться даже клочка королевских земель он не любил. И тогда Ян нашел компромисс. Вацлав даровал Индро вымечтанный титул — а землю, деревушку Черну невдалеке от Польны, Индро купил сам. Птачек выправил бумаги честь по чести и взял за нее немыслимое состояние: целый дукат золотом. «Я хочу, чтобы ты не был моим вассалом. За Круглым Столом все равны, помнишь, Ланселот? И не вздумай спорить», — сказал тогда Ян. И добавил, — «Теперь и жениться поскорее сможешь». В новых владениях Индро была пара десятков домов, поля вокруг, кузница да порядком разрушенные стены и донжон. Но для начала и этого хватило. С тех пор деревушка, носившая теперь имя Черна-Скалицкая, разрослась. Небольшой замок отстроился, стал домом для семьи Индро. Но сам пан Индржих, правая рука Яна из Пиркштайна, чаще всего бывал в отъезде. В Ратае. В Праге. Всегда рядом со своим господином, которому служил не по обязанности — из приязни и верности. Сейчас, в свои почти сорок, он очень напоминал отца, Рацека Кобылу, убитого три года назад в Кутна-Горе. Ян боялся, что смерть отца пробудит в Индро жажду мести, но, когда спросил об этом, тот мрачно фыркнул: — Кому мстить? Горожанам, которых настропалил идиот-проповедник? Или самому проповеднику, который настолько идиот, что верит, что Господу нужна эта кровь? — он покачал головой. — Рацек… отец когда-то сказал мне, что жизнь не ограничивается местью. Ян тогда не нашел слов утешения и просто обнял. И обнимал всю ночь, уткнувшись лицом между лопаток, прижав к себе и вслушиваясь в неровное дыхание рядом. А с утра Индро выглядел как всегда — сдержанный, уверенный. И только Господь знал, что творилось в его душе. Но вскоре Ян пришел к нему. Объяснил неловко, не зная, с чего начать — что хочет остаться в стороне, но не изменить при этом присяге хотя бы в букве. Попросил о помощи. И Индро откликнулся без колебаний. С тех пор он возглавлял вылазки, выискивая гуситские отряды. Но исправно находил лишь следы брошенных лагерей. Уж об этом Индро знал, как позаботиться. Вот и сейчас его не было рядом. А перед Яном лежало письмо, привезенное сегодня утром. Гонец спешил, сказал, что сообщение крайне важное — и у Яна уже тогда по сердцу пробежал холодок. Петр Штернбергский, дальний сосед, просил о подкреплении. Большой гуситский отряд вышел из Альттабора и шёл в Прагу. Гуситские паломники — не нищие в рубищах и босиком. Особенно «братья с юга». Это Ян знал отлично. Уже не раз святое рвение оборачивалось попыткой приблизить знать к небу, избавив её от лишних земных богатств. Дай им пройти безнаказанно — завтра они придут в Ратае и вынесут замок под крики «да здравствует Христос-сиротинец». А затем пройдутся по соседним городам и селам. А после все соседи — паны, с которыми он ездил на советы, пировал и заключал брачные договоры для своих вассалов — скажут, что он виноват. И будут правы. А следующими придут наместники Сигизмунда. И уже не за переговорами. Ян поджал губы, скомкал письмо, бросил его в камин. Закрыл глаза — воспаленные, усталые. Провел рукой по отросшей светлой бороде. Глубоко вздохнул. «Не в чем здесь сомневаться», — сказала бы Йитка. Йитка — она такая. Ей легко. Она всегда знает, как правильно. Ян тоже знал. Только от этого «правильно» почему-то саднило под ребрами. Он был паном Ратае. Защитником всех, кто верил, что их пан их не оставит. Он не имел права отказаться. Тогда, в Тросках, в далекой юности, они с Индро соврали Бергову, прикрыв Семина. Тогда точно так же болело сердце, требовало пойти наперекор здравому смыслу. Просто потому что невыносимо было бы видеть, как лежат в луже крови люди, с которыми еще неделю назад они пили на свадьбе. Но тогда они отвечали только за себя. Сейчас — за многих. «Что скажешь теперь, доблестный рыцарь Галеот? Молчишь? Вот и молчи». Индро бы что-то придумал. Или хотя бы нашел нужные слова. Но Индро не было. Ян позвонил в колокольчик. — Гонца ко мне. И, когда тот показался в дверях, холодно проговорил: Передай своему господину. Ратае придёт. *** Яну давно не приходилось участвовать в боях. При дворе Вацлава самым острым оружием были слухи и интриги. Но тренироваться с мечом он продолжал, как и положено рыцарю. И стрелком оставался не последним. Треть своих воинов он оставил в Ратае. Что бы там ни было, но совсем уводить гарнизон нельзя: он еще помнил, что когда-то давно случилось с Тальмбергом. Индро вернется и возглавит оставшихся воинов, дожидаясь своего пана. Хозяйством в Ратае ведала Йитка, за это Ян был спокоен. Но от записки для Индро он все равно не удержался: пришпилил в изголовье кровати сложенный листок. Ничего там важного не было — «Скучаю, не дождался тебя, береги моих», и еще пара коротких фраз, не слишком личных — но Индро поймёт. И подпись, имя для них двоих — «Галеот». Утром второго дня месяца листопада отряд из ста с лишним человек покинул Ратае. Осенний неяркий свет пробивался сквозь облака. Было холодно, тонкий ледок на лужах ломался под копытами тяжелых боевых коней. На второй день они достигли небольшой деревни Живогоште, где уже ожидало войско Петра Штернбергского. *** — Нужно атаковать. Мало времени, если соединятся, будет хуже. Пан Штернбергский машинально погладил ладонью бороду. Ян дождался, пока тот договорит, и кивнул. — Прикажите трубить к наступлению. Сумерки постепенно таяли, за холмами посветлело — не солнце, но призрак его. Ночью гуситы начали строить укрепления на соседних холмах. Но шанс перебить их по очереди ещё оставался — если выступить прямо сейчас. Прозвучал сигнал. Войско, до сих пор похожее на волнующуюся, бесформенную массу, начало обретать порядок. Рыцари по центру, пехота по флангам, поодаль — арбалетчики. Ян ударил коня пятками по бокам, пустил легкой рысью перед своим отрядом. Полторы дюжины рыцарей. Полсотни пехотинцев. И все ждали приказа от своего пана. И еще хотя бы пару слов. Но слов у Яна не находилось. — За Ратае, — наконец произнес он. — Чтобы там было спокойно. И этого оказалось достаточно. Холм слева уже был хорошо укреплен, но справа укрытия только начинали напоминать что-то серьезное. Часть войск гуситов стояла открыто, на подступах к холму. Они не строились в боевой порядок. Просто кучка людей, вооруженных кто чем — дубинами, цепами, топорами, вилами… И сейчас они пятились к холму справа, к укрытию, к своим. — Остановить! — голос пана Штернберга пронесся над полем боя. Ян уже мчал вперёд. Приблизившись, он чуть замедлил лошадь, чтобы не врезаться в спину товарища — и поднял лук. Он всегда стрелял лучше большинства, даже с седла. Один вдох, один взгляд — выстрел. Стрела ударила кого-то из гуситов в грудь, тот рухнул назад, сбивая двух своих. Ещё выстрел — другой гусит попытался подняться уже с дрожащими руками, со стрелой в бедре, прежде чем его добил чей-то меч. За ним слышался тяжёлый топот, звон металла, чужое дыхание. Справа и слева рыцари выстраивались в линию, как могли. За их спинами — хруст и лязг: арбалетчики делали первый залп. Болты прошили воздух, и в толпе гуситов поднялись крики. Толпа начала рассыпаться. Они не были готовы к бою. Не были готовы вообще ни к чему. Кто-то побежал сразу, кто-то попытался поднять оружие. Кавалеристы преследовали их по направлению к холму. Ян видел, как какой-то парень, чуть старше Гинце, поднял обеими руками слишком тяжелый для него меч — и зашатался, упал, когда один из ратайских рыцарей на ходу срубил ему руку, а вторым ударом и голову. Они разгоняли эту массу, как отару овец. Слишком быстро. Слишком легко. Слишком… — Стойте! — крикнул он. Но никто не услышал. Все рвались вперед. Добить. Захватить. И отпраздновать легкую победу. И тут слева послышался свист. И тошнотворный хруст. И крик — сначала один, потом несколько. Ян оглянулся на скаку. Увидел, как ближайший к нему всадник валится с седла, в стыке между шлемом и панцирем торчали сразу два болта. Чья-то лошадь рядом визжала, била копытами, не различая своих и чужих. Всадника на ней уже не было. Холм слева ожил, пришел в движение. Оттуда безостановочно летели стрелы и болты. Еще одному всаднику — Ян знал его, но никак не мог вспомнить имени — камень прилетел в голову, сплющил шлем так, что забрало вдавилось внутрь. Конь шарахнулся в сторону, пустился вскачь, таща за собой повисшего в стременах хозяина. Ян вскинул голову. С холма спускались люди — не те крестьяне, за которыми они гнались. Воины в кольчугах, с щитами и шлемами, и уж эти беззащитными точно не были. Они знали, что будет. Знали, к чему готовиться — и ждали. — Отступаем! Назад! — заорал Ян, что есть силы. На этот раз его услышали — но было уже поздно. Кто-то все же сумел повернуть лошадь, рванулся назад, сминая ряд собственной пехоты — и тут же вывалился из седла, догнанный стрелой. Но остальным не было суждено даже этого. Строй разрушился, воины спрыгивали с лошадей, закрывались щитами, пытались взобраться вверх по склону, по скользкой после недавних дождей глине. Сверху их все так же осыпал град из стрел. Их кони бросались прочь, топча всё живое на своем пути. А самих рыцарей встречали воины в тяжелых доспехах, с цепами. До вершины холма не добрался никто. «Как хорошо, что Индро здесь нет. Не видит, как мы вляпались», — мелькнуло в голове у Яна. Он дернул очередную стрелу из колчана — и понял, что уже поздно. Слишком близко, времени стрелять уже не было. Он отбросил бесполезный лук, выхватил меч. В бок ударило чем-то тяжелым, Ян качнулся назад в седле, чуть не потеряв равновесие. Машинально ощупал место удара — пальцы наткнулись на древко болта. Боли не было. Лошадь под ним завизжала, вскинулась, молотя копытами воздух. Еще свист стрелы, потом еще один — и она с хрипом завалилась на бок. Ян попытался высвободиться, но запутался ногами в стременах. Тяжелая, окровавленная туша придавила его, выбила воздух из легких. Грудь обожгло изнутри, он хотел закричать, но не смог выдавить из себя даже звука. Перед глазами стояла черная пелена. Что-то ударило сверху по шлему — и стало темно.