Яд, утоляющий жажду

— Добрый день, госпожа Ли, — также поздоровался с озорной девицей Цзян Есюэ и кивнул, — Вы правы, прекрасная погода для прогулки, поэтому мы с братом решили выбраться на рынок. Позвольте представить моего дорогого брата Цинь Ая. Цинь Ай, — Цзян Есюэ обратился ко все еще ничего не понимающему Мужун Чуи, — это прекрасная госпожа Ли Цзин. Ее семья готовит лучшую еду на этом рынке. — Что вы, господин Цинь, я не смею принимать такие слова, — покраснев, ответила Ли Цзин с легким поклоном и обратилась к Мужун Чуи, — Наслышана о вас. Для меня честь познакомиться с братом господина Циня. Господин Цинь наш спаситель, — выпрямившись, продолжила она, — Не так давно на нашей кухне треснула посуда для приготовления лапши… Девушка пустилась в подробный рассказ о том, как «господин Цинь» спас семейное дело, выковав новую сковороду взамен испорченной, но Мужун Чуи пропустил его мимо ушей, ведь смысл слов этих двоих наконец дошел до него. Мерзавец Цзян Есюэ придумал им новые имена, чтобы, если кто-то все же отправился на их поиски, скрыть следы. Это была излишняя предосторожность — они и без того находились на территории другого государства, — но она показалась Цзян Есюэ необходимой, поэтому из дяди и племянника Юэ они превратились в братьев Цинь. И из всех возможных имен для Мужун Чуи Цзян Есюэ выбрал не какое-то тривиальное, вроде Вэй или Мин, а Цинь Ай. Цинь Ай! Словно Цзян Есюэ недостаточно вдавил достоинство Мужун Чуи в грязь, он решил похоронить его глубоко под землей. От гнева, разрастающегося внутри, все онемело. — Моя работа не стоит таких добрых слов, — протестующе взмахнув рукой, ответил Цзян Есюэ на хвалебные оды и обернулся на Мужун Чуи, чтобы что-то сказать, как поймал его разъяренный взгляд. В глазах феникса разыгралась настоящая буря, унять которую было не под силу даже прославленным бессмертным, что уж говорить об обычных людях. Улыбка застыла на лице Цзян Есюэ, когда он неожиданно понял, что если прямо сейчас не примет меры, случится беда. — Было радостно увидеть вас, госпожа Ли, но нам пора, — Цзян Есюэ повернулся обратно к Ли Цзин, ничто не выдавало его беспокойство, — Брат все еще болен, нам нужно возвращаться домой. — Конечно. Была рада видеть вас, — девушка быстро поклонилась и, казалось, не уловила перемены в атмосфере между «братьями», — Не забудьте навестить нас в следующий раз. Я приготовлю лучшую лапшу из всех, что когда-либо делала! — Цзян Есюэ мягко кивнул ей, и Ли Цзин радостно убежала. — Прежде чем ты что-либо скажешь, прошу тебя, давай вернемся домой, — как только женский силуэт скрылся за дверью, тихо произнес Цзян Есюэ. — Ублюдок, как смеешь ты… — процедил Мужун Чуи сквозь зубы, но его прервал мягкий шепот. — Чуи, пожалуйста… Темные глаза взирали на него с такой мольбой, что губы Мужун Чуи скривились от отвращения. Он задохнулся возмущением и двинулся в сторону кузницы, уже не пытаясь скрыть хромоту. Цзян Есюэ упер хмурый взгляд ему в спину и направился следом. Переступив порог, Мужун Чуи бросился вверх по лестнице, чтобы как можно скорее скрыться от ненавистного общества племянника, но тот торопливо свалил покупки на стол и кинулся за ним. Глиняный человечек, что усердно подметал пол, с удивлением обернулся на промчавшихся мимо людей. — Чуи, прости, мне не стоило… — поскольку Мужун Чуи все еще хромал на одну ногу, нагнал его Цзян Есюэ быстро, отставая лишь на ступеньку, — Нужно было предупредить тебя… Ярость переполняла разум Мужун Чуи. Он не желал слушать жалкие оправдания и так бы и скрылся от лжи Цзян Есюэ за дверью спальни, если бы тот не попытался остановить его за руку. Невинный, необдуманный и весьма наивный жест, но кожа в местах, которых коснулись длинные пальцы, вспыхнула, словно опаленная пламенем. Мужун Чуи отбросил от себя руку Цзян Есюэ и резко развернулся, чуть не рухнув с лестницы. Холодное лицо исказил гнев, и из глубин глаз вырвались молнии, устремившись в жалкую фигуру напротив. — Сколько еще ты будешь насмехаться надо мной?! — Мужун Чуи не выдержал поток кипящих эмоций и обратил их сокрушительную силу на Цзян Есюэ. Под убийственным взглядом Цзян Есюэ сжался еще сильнее. — Чуи, я никогда не смеялся над тобой, — произнес он ласково в тщетной попытке унять чужую ярость, — Я не посмел бы… — В тебе нет ни грамма совести! — от переполняющей его злости мужчина покраснел. Глаза затмила пелена, и он не заметил раскаивающийся вид Цзян Есюэ, но даже если бы заметил — какая разница? Этот подонок смешал его с грязью, так почему Мужун Чуи должен был беспокоиться о его состоянии? — Ты отвратительный и мерзкий ублюдок! Не приближайся ко мне! Огласив свой вердикт, Мужун Чуи преодолел оставшийся участок лестницы и скрылся в спальне с громким хлопком двери, от которого затряслись стены, а Цзян Есюэ так и остался стоять с печальным выражением лица. Он не двигался долгое время, устремив взгляд на закрытую дверь, пока глиняный человечек не подошел к нему и не потянул на себя ткань верхней одежды. Цзян Есюэ обреченно посмотрел на него и по направлению указывающей на кузницу глиняной руки понял, что к ним наведался клиент, а значит была пора приниматься за работу. Со вздохом, полным скорби, на грустное лицо вернулась мягкая улыбка, и мужчина отправился в мастерскую. Между ними вновь повисло безмолвие вплоть до следующего новолуния. Эти пару дней Мужун Чуи только и делал, что обрабатывал свои раны, медитировал и жег благовония, но дым, прозрачной паутиной опутавший комнату, не только не облегчал симптомы проклятия, но и вызывал головную боль. Тем не менее, ощущая нарастающую слабость в теле, Мужун Чуи упорно продолжал зажигать их днем и вечером, словно от самого наличия этого дыма ему становилось лучше. Он не отступился от плана, поэтому по-прежнему впускал в спальню глиняного человечка с едой, среди которой неожиданно появились конфеты из боярышника, но вместе с этим не обращал на Цзян Есюэ ни единого взгляда, а тот и не старался привлечь его внимание, смиренно ожидая куклу снаружи. При этом выражение лица его было до ужаса трагичным, без тени привычной улыбки. В день новолуния Мужун Чуи слег. Его тело пылало огнем, конечности тряслись от боли, а кости выворачивало наружу. Он безостановочно хмурился и тяжело дышал, пока душа покидала смертную оболочку. И в момент вновь накатившего приступа, когда сознание ненадолго растворилось в непроглядной тьме, в дверь постучали. — Чуи, могу я войти? Цзян Есюэ, прекрасно осознавая состояние Мужун Чуи, не явился к нему утром на порог с едой в руках, зато пришел сейчас невесть зачем. Вернее, мужчине было ясно зачем: потешить самодовольство, показать собственное превосходство и поиздеваться, — ведь из этого состояло его обращение с Мужун Чуи. Но как же надоело… Почему Цзян Есюэ не мог оставить его в покое хотя бы на один день в месяц? — С тобой все в порядке? — послышался новый стук, а когда и на него не последовало ответа, Цзян Есюэ надавил на ручку двери и предупредил, — Я вхожу. Мужун Чуи, несмотря на ужасную раздирающую внутренности боль, собрался с силами и отполз на дальний край кровати, забившись в угол, но даже это не подарило ему чувство безопасности. — Я принес тебе воду, — тихим голосом произнес Цзян Есюэ, с удрученным видом наблюдая за перемещениями Мужун Чуи. Он опустил взгляд расстроенных глаз на кувшин в руках, поставил его на стол, но вместо того, чтобы уйти, нерешительно остановился у края кровати. Это насторожило Мужун Чуи еще сильнее. Влажные от пота ресницы дрогнули, и он слабо прохрипел: — Убирайся… — Ты все еще злишься? — немного подумав, спросил Цзян Есюэ. Мужун Чуи оторопел, даже боль на короткий миг отступила. Усилием воли он открыл глаза и посмотрел на Цзян Есюэ, как на умалишенного. — Чуи, давай перестанем, — без тени стыда продолжил тот, — Мне не нравится ссориться. Я понимаю, что поступил не совсем правильно, но у меня и в мыслях не было обидеть тебя. Я просто… — Цзян Есюэ запнулся. Было видно, что он хотел сказать еще многое, но при одном взгляде на страдающего Мужун Чуи, смог выдавить лишь, — Прости. Мужун Чуи поджал губы. У него еле хватало сил, чтобы держать себя в сознании, а этот ублюдок заявился к нему с просьбой о перемирии. И ведь действительно ждал ответ, словно и не чувствовал вины за случившееся. И как только можно быть настолько бесстыдным? — Пошел вон, — на слабом выдохе произнес Мужун Чуи и отвернул лицо к стене, демонстрируя тем самым, что разговор закончен. Цзян Есюэ опустил голову и понимающе кивнул. — Хорошо. Я приду проверить тебя позже. Если тебе что-то понадобится… Он снова запнулся и умолк. Цзян Есюэ знал, что Мужун Чуи не нужно ничего из того, что он мог ему предложить. Мужун Чуи никогда ни о чем не попросит и не позовет его, даже если будет находиться под угрозой смерти. Даже если Небеса разверзнутся и землю настигнет кара, последний, о ком подумает Мужун Чуи, будет Цзян Есюэ. Поэтому он с тихой печалью развернулся и вышел из комнаты. Только когда послышались спускающиеся с лестницы шаги, Мужун Чуи смог расслабиться и прикрыть глаза. Когда он вновь открыл их, Цзян Есюэ уже сидел на краю кровати. Мужчина, опустив голову, с задумчивым видом крутил маленький нож в своих руках. Холодное лезвие поймало отсвет луны, и его блеск беспокойством отозвался в груди Мужун Чуи. Он прекрасно понимал, для каких целей Цзян Есюэ принес нож, и это разожгло в нем еще не остывшую бурю недовольства. — Уб… айся. — сдавленно прохрипел Мужун Чуи. Каждый слог вырывался из горла, словно через тернии. Проклятье уже парализовало его тело, и он оказался не в состоянии сдвинуться даже на цунь, поэтому все, что мог сделать Мужун Чуи в настоящий момент — отбиваться от мерзкого Цзян Есюэ словами. Мерзкий Цзян Есюэ в свою очередь прекратил играть с ножом и медленно посмотрел на него. — Не трать силы напрасно, — прошептал он. Голос звучал твердо, ровно, но едва ли громче ветра за окном. Мужун Чуи стиснул зубы так сильно, что заныла челюсть. Пальцы — то ли от боли, раздирающей внутренности, то ли от злости — сжали одеяло. Цзян Есюэ опустил взгляд на дрожащие руки и, возможно, так в темных глазах отразился лунный свет, но на секунду Мужун Чуи показалось, что в них мелькнуло сожаление. Только он подумал об этом, как Цзян Есюэ встал, чтобы налить воду из недавно принесенного кувшина. Когда он поднял чашу, Мужун Чуи неожиданно для самого себя прошептал: — Ненавижу… тебя… Рука с кувшином замерла над пиалой, но уже в следующее мгновение во мраке ночи послышался плеск воды. Одновременно с этим Цзян Есюэ произнес: — Я знаю. Он сказал это с насмешкой, словно Мужун Чуи сообщил ему что-то до тошноты очевидное, и тут же поднес к иссохшим губам чашу. Мужун Чуи отвернулся, и Цзян Есюэ не оставалось ничего, кроме как печально усмехнуться и вернуть воду на стол. — Тогда… зачем… Вопрос повис в воздухе, незаконченный, но ясный, как лунный свет. Зачем, зная о чувствах Мужун Чуи, Цзян Есюэ продолжал издеваться над ним? Почему не мог смириться и отпустить? Ведь наверняка сам осознавал, что своими действиями причиняет боль им обоим. Цзян Есюэ ответил не сразу. Пауза, наполненная тяжелым дыханием и беспорядочным биением сердца, затянулась. — Потому что люблю тебя также сильно, как ты ненавидишь меня. Эти слова прозвучали слишком нежно и были наполнены такой невыносимой болью, словно разрывали изнутри, что Мужун Чуи не мог не повернуться и не посмотреть на Цзян Есюэ. Но стоило взгляду холодных глаз коснуться его облика, как даже неприступное сердце бесчувственного бессмертного пропустило удар. Удивление смешалось с отвращением. Цзян Есюэ стоял возле стола, утопая в лунном свете. Свет касался его белой кожи и делал похожим на прекрасного призрака. На мягком лице, обращенном к небу, застыло смирение. Зимний ветер мягко трогал его волосы и колыхал свободные белоснежные одежды. Но стоило влажным от ветра глазам наткнуться на взгляд Мужун Чуи, как заметная скорбь стушевалась перед нежностью, и губы тронула милая улыбка. Внезапно тело Мужун Чуи одолела новая волна боли. Он ощерился и зашипел, крепко зажмурившись, и Цзян Есюэ произнес до ужаса спокойным тоном, подбирая нож со стола: — Пора прекратить твои страдания.