Яд, утоляющий жажду

Бледный свет зимнего солнца щекочущим пером упал на лицо Мужун Чуи, пробудив его ото сна, и прежде чем успел разлепить опухшие покрасневшие глаза, тот вспомнил все, что произошло ночью. От всплывших в мыслях картин вкупе с отвратным привкусом во рту захотелось вырвать, и мужчина еле сдержался, лишь бы его не вывернуло на кровать. Он снова потерпел поражение, снова позволил этому демону сломить его, снова погряз в собственной слабости. Более того, под действием проклятия он вытворял такие бесстыдные вещи, за которые мог бы обезглавить себя, будь в комнате хотя бы нож — тот, что принес ночью, Цзян Есюэ благоразумно забрал, не оставив Мужун Чуи возможности покараться за бессилие. Мужчина сжал в ладони кровавую простынь — единственное видимое доказательство случившегося накануне — и нахмурился. Он мог продолжать валяться в кровати и утопать в ненависти к себе, но теперь у него имелся четкий план, которого следовало придерживаться, чтобы разорвать этот порочный круг страданий. Ради Юэ Чэньцина, ради Мужун Хуан, ради себя самого. Убиваться и впустую обвинять Цзян Есюэ отныне считалось непозволительной роскошью. Стоило ему прояснить мысли, как дверь тихонько открылась и Цзян Есюэ вошел в спальню с подносом в руках. Тело, словно во владении животных инстинктов, напряглось при виде опасности, и Мужун Чуи с отчаянно бьющимся сердцем отпрянул в угол, тот самый, где безуспешно пытался найти спасение прошлой ночью. — Уже проснулся? — с искренним удивлением спросил Цзян Есюэ больше у себя, чем у Мужун Чуи. На мгновение он застыл на пороге, вглядываясь в разъяренное лицо, а затем двинулся к столу. Пусть выглядел он куда лучше, чем Мужун Чуи, который потрепанностью вида мог потягаться с воином, месяцами не покидающим поле битвы, но на неприкрытой одеждами шее красовались яркие отметины. Мужун Чуи был уверен, что на самом деле их количество было гораздо больше, а цвет насыщеннее: видимо, Цзян Есюэ сжалился над его чувствами и с помощью демонических сил свел следы, тем не менее, не убрал их полностью. — Не хотел будить. Я принес тебе завтрак, — с тошнотворной улыбкой Цзян Есюэ поставил поднос на стол. Из глубокой тарелки — наверняка с кашей — шел пар, а рядом с чашкой лежало несколько конфет. На все это мужчине, естественно, было все равно, — Как чувствуешь себя? Мужун Чуи впился в Цзян Есюэ налитыми кровью глазами, промолчав. Кому, как не этому ублюдку знать, насколько отвратительно чувствует себя Мужун Чуи, как отчаянно хочет умереть после каждой ночи новолуния и с каким неистовством жаждет утащить следом Цзян Есюэ — говорить о таком в очередной раз было пустой тратой сил. Цзян Есюэ, будто полные гнева глаза феникса могли смутить его, неловко опустил взгляд. Его улыбка приобрела виноватый оттенок. — Мне нужно уехать в город на пару дней, — произнес он робко, словно Мужун Чуи мог разозлиться от этой новости, — Поступил крупный заказ, и для его выполнения требуются материалы, которых в деревне нет, поэтому завтра я уезжаю. Присмотришь за кузницей в мое отсутствие? — его взгляд и голос были такими неуверенными, будто он и вправду просил об одолжении, а не ставил собственного пленника перед фактом, — Ты вовсе не обязан, но тогда у нас будет меньше заказов и средств на жизнь. Да и, честно признаться, я подумал, что тебе не хватает разнообразия, — решив, что этим аргументом сможет повлиять на мнение Мужун Чуи, Цзян Есюэ заговорил более уверенно, — Чуи, тебе ведь нравилось изготавливать оружие и механизмы. Может, продолжишь этим заниматься? Такое простое слово, как «нравилось» не могло описать настоящих чувств, которые Мужун Чуи испытывал, когда запирался в мастерской и днями напролет старался над очередным артефактом. Только в стенах собственной оружейной, склонившись над наковальней, кожей впитывая жар горна, ощущая боль в уставших руках, с ударами молота вплетая в металл духовную энергию и каждой частичкой тела впитывая струящийся пот, он мог выплеснуть запертые ото всех под холодной маской эмоции: гнев, печаль, страх, отчаяние, — и обрести долгожданное спокойствие. Только наедине с собой, скрываясь за толщей камня, он мог не притворяться, мог быть не чуждым этому миру небожителем, а обычным человеком, у которого тоже есть сердце. Он создавал удивительные вещи, которые помогали людям, и не просил за это признание. Он просто хотел помочь, потому что его сердце не было соткано изо льда, оно сияло ярким светом, несло добро и билось, как живое. Но Цзян Есюэ это было неведомо. Мерзкий ублюдок играл на его привязанности и думал, что победил, вот только Мужун Чуи уже принял решение, которое перевернет ход игры. Он отвернулся, не желая больше выносить испытующий взгляд, и Цзян Есюэ воспринял это, как победу. По его мнению, Мужун Чуи просто не мог отказаться от этого предложения. — Госпожа Пин хотела зайти завтра, — окончательно расслабившись, Цзян Есюэ решил подкинуть Мужун Чуи лишний повод согласиться на его просьбу, — Она живет в стороне от деревни и, кажется, в последнее время к ней повадились ходить дикие звери. Госпожа Пин уже стара и живет совсем одна. Недавно в разговоре я упомянул уровень твоего мастерства и воинов, которых ты создал, и она попросила сделать и для нее хотя бы одного, чтобы иметь защитника. Я уже подготовил материалы, осталось только собрать их воедино. Чуи, — по обыкновению, когда Цзян Есюэ произносил это имя, его голос делался мягким и ласковым, — ты поможешь мне?

***

Так и не получив вербального согласия, Цзян Есюэ уехал утром, на рассвете, когда Мужун Чуи еще спал. Обнаружилось это во время завтрака, который вместо Цзян Есюэ принесла глиняная кукла. Мужун Чуи долго смотрел на поднос и думал, как ему поступить: остаться в комнате и окончательно восстановиться — после прошедшего новолуния физически он чувствовал себя лучше, но раны все равно давали о себе знать — или отправиться на улицу в поисках помощи. Он мог бы отыскать стражников, объяснить им ситуацию и надеяться, что те не выставят его сумасшедшим. Но что случится, если они возьмутся за это дело, а Цзян Есюэ убедит их в собственной невиновности? Отразится ли это на Чэньцине? Вряд ли терпение Цзян Есюэ настолько безгранично, что он может спускать Мужун Чуи с рук любую выходку. Что, если поведение Мужун Чуи спровоцируют Цзян Есюэ на более радикальные действия? Если за такое короткое время тот смог пересечь границы несколько провинций, что ему мешает увезти Мужун Чуи от людей вообще? И кто знает, что тогда взбредет ему в голову… Но продолжать прятаться в четырех стенах и ждать, пока Юэ Чэньцин сам его найдет, тоже было нельзя, потому что Мужун Чуи знал, что этого не случится. Никто не придет и не спасет его. Так было всегда, ничего не изменилось и сейчас. Судьба Мужун Чуи лежала только в его руках. Поэтому он решительно встал с кровати, когда еда на подносе уже остыла, накинул теплый плащ и спустился на первый этаж. Однако у самой судьбы насчет Мужун Чуи имелись свои планы. Мужчина резко дернул дверь, и как только зрение восстановилось от ярко слепящего снега, на пороге перед ним появилась растерянная старушка с корзиной в руках, накрытой тканью. Они удивленно смотрели друг на друга с минуту, пока женщина не опомнилась первой и не улыбнулась. — Добрый день. Вы, должно быть, брат господина Циня? От одного упоминания фальшивого имени и факта их кровного родства внутри Мужун Чуи весь скривился, но внешне, как и прежде, остался холоден и спокоен. Наверняка это была госпожа Пин, о которой Цзян Есюэ говорил ему вчера — худая пожилая женщина с трясущимися от старости руками. Она была одета просто и даже слишком легко для такой погоды. Темную от безжалостного солнечного света кожу с возрастом изрезали морщины, особенно досталось лицу, но между этими складками яркими черными бусинами сверкали глаза, от улыбки светящиеся еще ярче. — Могу я войти? — ее голос хоть и скрипел старостью, но источал мягкость и внутреннюю доброту, перед которой Мужун Чуи оказался беззащитен. Мужчина, склонив голову, молча отошел в сторону и закрыл дверь, стоило госпоже Пин пройти внутрь. Взгляд случайно коснулся слабых ног, и Мужун Чуи нахмурился: сапоги женщины серьезно износились и наверняка промокли после долгой дороги. — Простите, что заявилась к вам вот так, — госпожа Пин медленно обернулась, перетаптываясь с ноги на ногу, и виновато посмотрела на Мужун Чуи, — Мы договаривались о работе с господином Цинем, но ему срочно понадобилось уехать, поэтому он сказал, что я могу обратиться за помощью к вам. Меня зовут Пин Цзин, я живу к востоку от деревни, на окраине леса. Уши Мужун Чуи прекрасно слышали, что говорила женщина, но его глаза были прикованы к трясущимся рукам, под весом корзины опускающимся все ниже, и к расплывающейся под ногами луже от мокрых сапог. — Я держу небольшое хозяйство, но оно приносит мне немного монет, так что я не жалуюсь. Правда, в последнее время ко мне все чаще приходят волки из леса — видно, зима совсем голодная. При упоминании волков Мужун Чуи поднял глаза на лицо женщины и понял, что при первом взгляде не заметил, насколько у нее покраснели щеки с носом и посинели губы. Это открытие стало последней каплей в чашу его терпения. Мужун Чуи быстро подошел к госпоже Пин, забрал плетеную корзину из ее рук и направился на кухню, где во всю горела печь. — Приготовь чай, — бросил он глиняной кукле, которая суетилась в ящиках, и поставил корзину на стол. Только что расслабившаяся госпожа Пин вновь растерялась и наблюдала за происходящим, нервно потирая пустые пальцы. Только когда Мужун Чуи вытащил один из стульев из-за стола, поставил его ближе к печи и с вызовом уставился на госпожу Пин, она неуверенно прошла на кухню и села на предложенное место. Мужун Чуи тут же накинул ей на плечи свой плащ и всучил в руки чашу с горячим чаем. — Спасибо… — тихо выдохнула госпожа Пин и подняла на Мужун Чуи удивленные глаза. — Продолжайте, — грубо отмахнулся тот и сел за стол напротив. — Д-да… — женщина опустила взгляд в темную жидкость и с полминуты вглядывалась в собственное отражение, прежде чем вспомнила, на чем остановилась, — За последние три дня не было ни ночи, чтобы они не рыскали под окном. С тех пор, как погиб мой сын, я живу одна, и защитить меня некому, — на словах о сыне Мужун Чуи нахмурился, но сама госпожа Пин нисколько не изменилась в лице, словно уже привыкла к этой мысли, — На днях мне повезло столкнуться с господином Цинем на рынке, и на мои жалобы он рассказал о воинах, что вы сделали для людей в городе, где жили раньше, — на этот раз, когда она подняла глаза, в них больше не было растерянности, только слабая надежда, — и что вы могли бы сделать одного для меня. Госпожа Пин, на удивление ловко и осторожно, ведь в складках плаща было легко запутаться, подошла к столу, убрав чашку в сторону, и сняла с корзины ткань. Оказалось, что все это время под пленом хлопка скрывались свежеприготовленные маньтоу, от которых все еще исходили крохи тепла. — Я бедна, стара и не могу вам отплатить, но я искренне прошу вас о помощи, господин Цинь, — госпожа Пин подвинула корзинку ближе к Мужун Чуи, и морщины от мягкой старческой улыбки вновь пронзили ее лицо, — Пожалуйста. Грудь Мужун Чуи словно обожгли кипятком, а сердце сдавили медвежьей хваткой, пусть его и назвали фальшивым именем. Он представил маленький старенький домик в окружении деревьев и холодную кухню, посреди которой над приготовлением булочек трудилась тощая сгорбленная фигурка. Наверняка ее пальцы были не так послушны, как в молодости, а ноги не позволяли стоять слишком долго, но она все равно старательно замешивала тесто и складывала его в аккуратные ровные шарики. Вокруг домика каждую ночь сновали волки, а эта бедная женщина даже не могла поставить забор, чтобы защититься от них. Она жила так далеко, и тем не менее прошла весь этот путь, лишь бы попросить о помощи и предложить в качестве оплаты то немногое, что могла — едва теплые маньтоу. Мужун Чуи не соглашался на просьбу Цзян Есюэ, он собирался найти способ спастись, но как можно было отказать женщине с такими добрыми глазами и трогательной улыбкой? Он принялся за работу, как только госпожа Пин отдохнула и отправилась домой.