Договор с тенью

Двери императорского сада распахнулись, пропуская двоих людей в мир, совершенно отличающийся от пышных, но холодных покоев. Вся тяжесть и напряжение, царившие до этого, словно растворились в воздухе, пропитанном ароматами. Джисон, выйдя на мягкую, ещё влажную от утренней росы траву, замер, поражённый. Он никогда раньше не видел такой красоты. Не в его скромной деревне, где росли лишь обычные полевые цветы, не в шумных городах, где царил запах пыли и суеты. Здесь, в императорском саду, природа раскрывалась во всей своей непостижимой пышности. Высокие, стройные деревья с густой листвой создавали зелёный шатёр, сквозь который пробивались солнечные лучи, рисуя на земле причудливые узоры. Повсюду цвели цветы немыслимых оттенков: от нежно-лиловых, словно утренний туман, до пламенно-красных, как жаркое сердце. Воздух был наполнен их сладкими, пряными ароматами, смешивающимися с запахом влажной земли и свежести. Джисон, забыв обо всём, что происходило раньше, шагнул вперёд. Его глаза с детским восторгом осматривали каждый уголок. Он шёл медленно, не спеша, словно боялся спугнуть это волшебство. Его пальцы, привыкшие к шершавым стеблям и грубым корням, теперь бережно касались бархатистых лепестков, ощупывали гладкие листья, словно пытаясь запомнить каждое прикосновение, каждый оттенок. Он останавливался у кустов, издающих тонкий, медовый аромат, вдыхал его полной грудью, закрыв глаза. Затем шёл дальше, к журчащему ручью, усыпанному разноцветными камнями, слушал его умиротворяющую песнь. Для него это был не просто сад, это был храм природы, где каждая травинка, каждый цветок таил в себе частичку жизни, которой он так дорожил. К удивлению Хана, Сынмин, чьё недовольство ещё недавно ощущалось почти физически, на этот раз был тих. Он шёл следом, но не бубнил, не причитал, не пытался ускорить Джисона. Его шаги были размеренными, а взгляд, казалось, был прикован к лекарю, наблюдая за ним с каким-то новым, ещё не до конца понятным ему выражением. — Сколько у меня есть времени, чтобы собрать нужные ингредиенты? — Я знаю столько же, сколько и ты, — буркнул он, голос звучал ровно, без прежнего раздражения, но всё так же недружелюбно. — Император не удосужился уточнить время. Так что, я полагаю, тебе стоит поторопиться, если ты не хочешь, чтобы твоя голова оказалась на блюде быстрее, чем ты успеешь её помыть. Джисон вздохнул, но не стал спорить. Слова Сынмина, хоть и были грубыми, несли в себе долю правды. Времени было мало, и споры здесь были неуместны. Он примется за дело. Его взгляд начал цепляться за конкретные растения, те, которые он видел в старых, пыльных книгах, те, о которых слышал от бабушки с дедушкой и родителей. Юноша останавливался, наклонялся, аккуратно осматривал листья, ощупывал стебли, прислушиваясь к едва уловимым ароматам, которые могли выдать скрытое лекарство. Так, постепенно мешочек Джисона начал наполняться, и спустя час был полностью заполнен. — Я закончил, — сказал он. Сынмин кивнул, безмолвно. Затем, без лишних слов, он повернулся и пошёл в сторону одного из зданий, которое Хан раньше не замечал. — Сюда, — бросил он через плечо. — Император распорядился, чтобы отвары варились в специальной комнате. Не думай, что это какое-то особое место, просто отдельное помещение, где никто не будет тебе мешать. Но и не думай, что это значит, будто тебе дали карт-бланш. Они вошли в комнату, которая оказалась небольшой, но функциональной. Там стоял каменный очаг, а рядом – стол, покрытый простым льняным полотном. В воздухе витал едва уловимый запах трав, как будто здесь уже кто-то варил отвары. — Я оставлю тебя ненадолго, — поправляя свой безупречно сидящий ханбок, произнёс Сынмин, его голос звучал так, будто он делал Джисону огромное одолжение. — Как бы мне этого ни хотелось, я должен заняться некоторыми свитками. Дела государственной важности, знаешь ли. Он скрестил руки на груди, обводя Хана оценивающим взглядом. — Если ты закончишь раньше, чем я, то направляйся сразу к госпоже Наён. И не вздумай медлить. Дай ей принять отвар. А дальше… дальше слуги проводят тебя до комнаты, где ты будешь “кочевать”. С этими словами Сынмин, не дожидаясь ответа, развернулся и исчез в коридоре, оставив Джисона одного в тишине комнаты для варки отваров. — Критин. Джисон выдохнул, сбрасывая с себя остатки напряжения. Сейчас настало время для его истинного призвания, нужно показать, чему научили его родные. Он приступил к подготовке трав, его руки двигались с привычной ловкостью. Он очищал корень, измельчал листья, аккуратно извлекал семена из плода. Каждое движение было исполнено заботы и уважения к силе природы, заключённой в этих растениях. Когда вода в котелке начала пузыриться, он добавил первый ингредиент, затем второй и третий, следуя своим знаниям и интуиции, которые были куда более надёжными, чем приказы придворных и Сынмина. Воздух в комнате начал наполняться густым, землистым ароматом, с лёгкими нотками чего-то сладкого и успокаивающего. Это был запах жизни, так говорил Джисон. Через некоторое время, когда аромат стал особенно насыщенным, а цвет отвара – глубоким и густым, Джисон решил, что отвар готов. Он осторожно перелил драгоценную жидкость в глиняную чашу, пар от которой мягко поднимался к потолку. На душе у него было одновременно и тревожно, и спокойно. Тревожно от того, что это лишь первый шаг, а спокойно – от того, что он сделал всё, что было в его силах. Парень осторожно вышел с отваром из помещения. Полумрак коридоров дворца казался ещё более густым после яркого света, в котором он только что находился. Он остановился у дверей, прислушиваясь. Тишина. Ни Сынмина, никого другого. Он огляделся, внимательно осматривая коридор в поисках хоть какого-то движения, хоть какого-то признака присутствия придворных. Никого. Нигде. Только тени, пляшущие в полумраке из-за отсутствия свечей, и тихие шорохи, присущие любому дворцу. «Так даже лучше», — промелькнула мысль в голове лекаря. «Никто вопросов задавать не будет. Хоть сейчас в тишине побуду». Он направился по знакомому уже пути к покоям госпожи Наён, стараясь ступать как можно тише. В руках он бережно держал чашу, стараясь не расплескать ни капли драгоценного зелья, как минимум ему этого не простит Сынмин. Он был уже близко, когда, завернув за очередной угол, Хан наткнулся на кого-то. Парень ойкнул. Столкновение было неожиданным, но не сильным. Чаша в его руках лишь слегка качнулась, но зелье осталось внутри. Однако, в тот же момент, когда его плечо коснулось другого, Джисон ощутил… знакомую, холодную ауру. Это была аура, которую он уже чувствовал, аура, которая вызывала у него смесь опасения и какого-то странного, непривычного трепета в животе. — Чего здесь расхаживаешь? — строго произнёс император. Его слова, будто молот, ударили по повисшей в воздухе тишине. Голос звучал ровно, в нём таилась та самая холодная сталь, которая заставляла трепетать даже самых закалённых придворных. И Хан не исключение. Поклонившись, лекарь неуверенно начал: — Я сварил отвар для госпожи Ким Наён, — он указал на чашу. — Ваш сад прекрасен полезными травами... — последние слова прозвучали почти шепотом, с оттенком искреннего восхищения, которое, впрочем, вряд ли могло растопить лёд в глазах Минхо. Ли поднял руку, жестом приказывая замолчать. — Слишком много болтаешь, — Хан почувствовал, словно его ударили хлыстом по груди за непослушание. Глаза встретились с императорскими. — Если тебе не сказали то каждому лекарю я даю всего лишь неделю на лечение госпожи Ким Наён, — продолжил император, его голос стал ещё более суровым, будто он пытался установить чёткие границы, которые Джисону нельзя было пересекать. Или ему. — Церемониться я не собираюсь, и ты вылетишь из дворца, как и все остальные. — Я вас понял. Минхо сделал шаг назад, словно давая понять, что разговор окончен. Хотя разговором это назвать сложно. Император, наконец, отвернулся, его фигура начала растворяться в тени коридора, оставляя Хана одного с чашей и новой порцией переживаний. Но сейчас он должен был сосредоточиться на Наён. Он осторожно направился к покоям госпожи Ким. Тишина дворцовых коридоров казалась ему ещё более гнетущей, чем обычно, а лицо Ли Минхо до сих пор мерещилось перед глазами. Жуть. Достигнув нужной двери, он тихо постучал. Ответа не последовало, что было ожидаемо, учитывая состояние Наён. Аккуратно приоткрыв дверь, он вошёл. Комната была окутана полумраком, лишь несколько свечей бросали тусклый свет на обстановку, создавая причудливые тени. Наён лежала в постели, её дыхание было поверхностным, но ровным. Джисон тихо подошёл к ней, стараясь не потревожить её сон. Он осторожно приподнял голову Наён и поднёс чашу к её губам. Отвар был тёплым, с лёгким травяным ароматом. Он помог ей выпить лекарство, капля за каплей, наблюдая, как она глотает, как лицо девушки расслабляется. Он оставался рядом, пока последняя капля не исчезла. После этого лекарь аккуратно положил голову девушки обратно на подушку и ещё некоторое время наблюдал за ней. Проверял пульс, дыхание, температуру. Всё было стабильно, даже наблюдалось лёгкое улучшение. «Надеюсь, дальше будет только лучше».

***

Прошло два дня, наполненные напряжённой работой и тихими молитвами. Джисон теперь проводил у постели госпожи Ким Наён гораздо больше времени. Её состояние медленно, но верно улучшалось. Лихорадка, которая так мучила её, начала отступать, сменяясь лишь редкими, слабыми ознобами. Травы, приготовленные им, действительно работали. Сынмин, как верный страж и наблюдатель, находился рядом. Его привычное бурчание, поначалу раздражавшее Джисона, теперь часто вызывало у него едва заметную улыбку. Эти тихие, ворчливые комментарии были своего рода якорем, напоминающим о нормальности и обыденности, у Хана в семье часто так ворчала бабушка, когда видела, что из-за плохого зрения дедушка использовал не тот цветок для отвара или мази. «Я еще здесь вообще-то». «Другие так же делали». «Я даже поесть не успел, как вспомнил, что есть такая заноза, как ты, за которым нужно следить». Да, это уже стало своеобразной традицией. И в этой размеренной, хоть и тревожной, жизни единственное, что действительно беспокоило Хана и всех во дворце, это император. Минхо не появлялся нигде все эти два дня. Последний раз, когда Джисон видел его, было то самое мимолётное столкновение в коридоре, когда Император бросил ему свои резкие слова, а затем исчез, словно мираж. С тех пор – полная тишина. Отсутствие императора было не просто отсутствием на публичных мероприятиях. Это было ощущение вакуума, которое начало проникать во все сферы жизни. Слуги перешептывались, стража выглядела напряжённее обычного, а даже Сынмин начал беспокоиться и время от времени упоминал его, когда находился рядом с госпожой Наён. — Его величество опять не выходит из покоев? — спросил он однажды, когда Джисон как раз подавал Наён очередную порцию отвара. Девушка, уже привыкшая к такой рутине, лишь грустно ответила, делая глоток: — Опять. Позже, когда Наён наконец уснула, и Джисон собирал свои принадлежности, мельком посматривая на Сынмина, он не выдержал: — Император… Он всегда был таким скрытным? Бывало ли раньше, чтобы он так долго не показывался на людях? Сынмин, который до этого молча наблюдал за лекарем, вдруг замер. — Прям такого, как сейчас, не было, — наконец произнёс он голосом привычного ворчливого оттенка. — Конечно, Его Величество ценит своё уединение. Но чтобы так, чтобы не появляться нигде вовсе и даже не проверять состояние госпожи Наён… Нет, такого раньше не случалось. — Может, стоит проведать его? — Ты в себя поверил? — выпалил Сынмин. — Ты думаешь, он будет рад внезапному визиту лекаря, который уже в первый день оставил о себе наглое впечатление... чтобы что? Предложить ему чашечку отвара для хорошего настроения? Сынмин сделал шаг к Хану, сокращая дистанцию, и его взгляд стал ледяным. — Твоя задача — госпожа Ким Наён. Твои дни здесь на исходе, и ты должен тратить их на то, чтобы твоё лечение сработало. Не на попытки пробить стену, которую Его Величество возвёл между собой и всем миром. Это не твоё дело. Если Император хочет, чтобы его проверили, он пошлёт кого-то. Не тебя. Закончив свою тираду, Сынмин даже не стал ждать ответа. Он просто резко развернулся. Джисон, словно ошарашенный, стоял в дверном проеме, пытаясь переварить услышанное. И прежде чем он успел хоть как-то отреагировать, дверь в комнату госпожи Наён с глухим стуком закрылась перед его носом. Удар был настолько внезапным и финальным, что лекарь невольно отшатнулся. Джисон, чувствуя себя опустошённым, развернулся и побрёл прочь. Мысли его неслись вскачь, но все они сходились к одной фигуре – Императору. Минхо. Всё-таки это странно, но, как сказал Сынмин, это не его забота в принципе. Император имеет право закрываться в своей комнате и не появляться пару-тройку дней. Направляясь в свои скромные покои, стремясь хоть на время укрыться от гнетущей атмосферы дворца, Джисон шёл по привычному маршруту. Его шаги были медленными, задумчивыми, и он почти не замечал ничего вокруг. Но вдруг, словно что-то выдернуло его из этого транса, его взгляд зацепился за двери. Он проходил мимо покоев Императора. Обычно этот проход всегда был под бдительной охраной. Несколько стражников, вытянувшихся в струнку, молча стояли у массивных дверей, готовые среагировать на малейший шорох. Но сейчас… — Почему здесь нет охраны? — прошептал себе под нос Хан. Парень невольно подошёл к двери покоев Императора. Это был импульс, против которого он не смог бороться, рефлекторное движение, продиктованное внезапно возникшим, острым чувством тревоги. «Что я творю?» — пронеслось в его голове, когда его рука поднялась, чтобы постучать. Его пальцы коснулись прохладного, гладкого дерева двери. Каждый удар по ней казался оглушительным. Первый стук – слабый. Второй – чуть смелее. Третий – уже более твёрдый. Джисон замер, прислушиваясь. Тишина. Ни звука изнутри. Только его собственное бешеное дыхание и глухое биение сердца. Он почувствовал, как по спине пробежал холодок. Может, он совершил ошибку. Огромную, непоправимую ошибку. Но вернуть время назад он уже не мог. — Если что, оправдаю себя как-нибудь, — прошептал он себе под нос, пытаясь придать голосу уверенность, которой не чувствовал. «К примеру… в саду я нашёл нужного ингредиента и срочно нужно идти на базар» Эта мысль, словно спасительная ниточка, мелькнула в его сознании. Он был лекарем. Искать редкие травы и ингредиенты было частью его работы. Возможно, он сможет прикрыть своё вторжение этой легендой. Собрав последние крупицы смелости, Джисон осторожно потянул дверь на себя. Она не была заперта. Это стало ещё одним тревожным сигналом. Тяжёлая, массивная дверь, ведущая в личные покои Императора, открылась почти бесшумно, словно невидимая рука направляла её. Как только Хан сделал один шаг внутрь, его нос мгновенно пронзил резкий, едкий запах алкоголя. Он был настолько сильным, что на мгновение у него перехватило дыхание. Теперь, когда его глаза немного привыкли к полумраку, Джисон смог лучше разглядеть обстановку. На полу, рядом с Минхо, стоял опрокинутый кубок, из которого, очевидно, и исходил этот сильный запах. Рядом с ним, на тяжёлой резной столешнице, стояла ещё одна, наполовину полная бутылка. Минхо всё ещё сидел неподвижно, его силуэт казался ещё более сгорбленным в этом приглушённом свете. Он не двигался, не реагировал ни на стук, ни на шаги Джисона, ни на этот едкий запах. Он был словно полностью погружён в себя, в своё собственное, мучительное одиночество. Юноша почувствовал, как в его груди поднимается волна смешанных эмоций. — Ваше величество?... Он подошёл ближе, стараясь двигаться как можно тише, чтобы не испугать Императора. С каждым шагом запах алкоголя становился сильнее, почти удушающим. Он видел, как дрожит плечо Минхо, как напряжены мышцы его спины. Было очевидно, что человек не спит, а скорее находится в каком-то полубессознательном состоянии. — Господин, пожалуйста, ответьте, — в его голосе звучала искренняя забота, пересиливающая страх перед возможным гневом. Он уже почти протянул руку, чтобы осторожно коснуться плеча Императора, как вдруг… Резкое движение. Минхо, словно пробудившийся от кошмара, мгновенно схватил Джисона за руку. Его хватка была неожиданно сильной, пальцы впились в запястье лекаря, оставляя след. В тот же миг из его груди вырвался крик, полный ярости и боли: — Какого чёрта ты тут забыл?! Голос его был хриплым, надтреснутым, пропитанным запахом алкоголя и какой-то дикой, неуправляемой эмоцией. Его глаза, в которых Джисон наконец смог разглядеть мутное отражение полумрака, были красными и полными ярости. Он смотрел на Джисона так, словно тот был врагом, пришедшим с дурными намерениями. Хватка на запястье Джисона была настолько сильной, что лекарь невольно отшатнулся, чувствуя, как в его руке начинает пульсировать боль. — Я... я зашёл на счёт ингредиентов.. Он осекся, понимая, насколько жалко звучало его оправдание. В этот момент, когда Минхо был так явно погружен в свою собственную боль, любые отговорки казались ничтожными. — Ты смеешь вторгаться в мои покои, рисковать своей никчемной шкурой, ради каких-то чертовых трав? Ты думаешь, это то, что мне сейчас нужно? Он с силой встряхнул руку Джисона, словно пытаясь стряхнуть с себя что-то отвратительное. Он дёрнул лекаря на себя. Хватка на его запястье, казалось, вновь усилилась, заставляя Хана пошатнуться и приблизиться к Императору. Джисон ожидал новой волны криков, новых обвинений, но вместо этого Минхо замер. Минхо рассматривал красивое лицо Хана. В его взгляде, который теперь казался задумчивым, а не яростным, мелькало что-то, что Джисон не мог до конца расшифровать. Хан, будучи пойманным в этой странной паузе, чувствовал, как его собственное сердце начинает биться как сумасшедшее. Он никогда не считал себя особенно выдающимся в плане внешности, но сейчас, под этим пристальным, изучающим взглядом Императора, он почувствовал себя каким-то… выставленным напоказ. — Почему ты... Последние слова Императора повисли в воздухе, наполненные невысказанным вопросом, который, касался самого существа Джисона. И прежде чем лекарь успел осмыслить начало этой фразы, Минхо, всё ещё держа его за запястье, сделал новое, неожиданное движение. Его вторая рука, до этого бездействовавшая, поднялась и указательным пальцем осторожно, но уверенно коснулась груди Джисона, прямо над сердцем. Парень не знал, как реагировать. Он не мог говорить, не мог двигаться. Он просто стоял, ощущая прикосновение пальца Императора на своей груди, чувствуя, как его собственное сердце отвечает ему учащённым, но тихим стуком. Эта ситуация была настолько сюрреалистичной, настолько далёкой от его представлений о дворцовой жизни, что он сам чувствовал, будто плывёт где-то между реальностью и сном.