Один сценарий, в который нельзя внести изменения.

Ночь в доме Ёнджуна была бессонной. Каждый шорох за окном, каждый скрип половицы заставлял Джи вздрагивать. Сообщение Минхо о «назойливой мухе» крутилось в голове, как навязчивая мелодия, но истинный смысл этих слов открылся ей лишь сейчас, когда пазл начал складываться из обрывков чужих разговоров и тревожных намёков. Девушки, которые отвечали за макияж и причёски мемберов во время съёмок, всегда были для неё больше, чем просто стафф. Они были хорошими коллегами, как подруги, доверенными лицами, хранительницами секретов. Именно они, находясь в эпицентре событий тура, стали её глазами и ушами. Их сообщения, полные тревоги и недомолвок, наконец обрели пугающую ясность. Соён: «Джи, там одна девушка… Арым. Она постоянно крутится возле Чана-ши. В Атланте был какой-то шум среди стаффа. Её видели ночью, она выглядела… странно довольной, волосы растрёпаны, будто после бурной ночи. А потом, когда Минхо-ши спустился, мы слышали обрывки разговора…» Джи перечитала эти строки снова и снова, чувствуя, как ледяной холод сковывает её сердце. Она вспомнила слова Минхо: «Назойливая муха». Теперь она понимала, о ком шла речь. И дальше шёл разговор, который она подслушала бы сама, если бы не была так далеко, но который теперь звучал в её голове с оглушительной ясностью: — Она была ночью в его номере. Я не знаю, что там было, но нужно узнать и убрать её из компании. Она пытается захватить Чана в свои руки, — Голос Минхо впивался в самую глубину, бил и убивал. Он готов был убрать каждого в этом мире, чтобы защитить близких людей. — Он был с ней всю ночь? — спросил менеджер, и телохранитель Чана, стоявший рядом, казался таким же напряжённым, как и Минхо, когда он говорил с Хёнджином. — Возможно. Надо узнать все подробности, просто так она не расскажет. Сделайте это аккуратно. Всё стало на свои места. Чан. Атланта. Ночь. Алкоголь. Арым. Пазл сложился, оставив после себя лишь острые, болезненные края. Чан провёл ночь с другой женщиной. И, судя по всему, это было не просто общение. Это было предательство. Не физическая измена, возможно, но предательство доверия, которое было для неё всем. Она поняла, почему Ёнджун так настойчиво забрал её к себе. Почему Минхо был так напряжён. Парни снова пытались её защитить, оградить от болезненной правды, но это лишь усиливало её чувство изоляции. Они скрывали от неё важную часть её собственной жизни, её отношений. Видеть Чана сейчас было невыносимо. Образ его опухшего, потерянного лица, который она мельком увидела на фото из аэропорта, смешивался с образом Арым, довольной и растрёпанной. Это скользкое, неприятное чувство предательства окружало её, словно тень, от которой невозможно было скрыться. Она сидела в тишине комнаты Ёнджуна, глядя на спящий город, и чувствовала себя бесконечно одинокой. Её мир, построенный на доверии к Чану и поддержке друзей, дал трещину. И она не знала, сможет ли когда-нибудь снова его склеить. — Детка, я взял тебе кофе. Буд... — воздух в кухне Ёнджуна был пропитан ароматом свежеобжаренных зёрен и едва уловимым запахом выпечки, но эта уютная домашняя атмосфера казалась Джи фальшивой декорацией. Она видела, как Ёнджун замер в дверном проёме, как его взгляд метнулся к экрану её телефона, где всё ещё светилось лицо Чана, окружённое толпой репортёров. Его замешательство длилось всего секунду, но для неё это стало окончательным подтверждением: он знает всё, и он боится её реакции. — Круассаны взял? — её голос прозвучал удивительно ровно, почти безжизненно. Это было не спокойствие, а та самая стадия эмоционального выгорания, когда боль становится настолько привычной, что перестаёт вызывать слёзы. Она приняла из его рук горячий стакан, чувствуя, как тепло керамики обжигает ладони, но внутри всё равно оставался ледяной ком. Ёнджун фальшиво-бодро закивал, стараясь не смотреть ей в глаза. — Взял, с шоколадом, как ты любишь. Ещё тёплые. Он суетился у стола, выкладывая выпечку на тарелки, и эта его непривычная суетливость выдавала его с головой. Обычно уверенный и вальяжный, сейчас он напоминал человека, идущего по тонкому льду. — Я хочу сегодня покататься. Забрал твой байк и поедем. Согласна? — Когда он заговорил о байках, Джи поняла — это его способ вытащить её из этой комнаты, из этого города, из этой реальности. — Покататься — это хорошая идея, — медленно произнесла она, делая глоток горького кофе. — Скорость помогает не думать. Она посмотрела в окно, где на парковке уже стоял её байк, перевезённый Ёнджуном накануне. Его хищный силуэт обещал временное избавление. На трассе нет места сплетням, нет места Чану, который не нашёл в себе сил позвонить и сказать правду. Там есть только дорога, ветер, бьющий в шлем, и адреналин, вытесняющий из вен яд сомнений. — Бомгю знает толк в технике, — усмехнулась она, и эта усмешка была первым живым проявлением эмоций за утро. — Но если ты не справишься с управлением, я не буду тебя подбирать. Ёнджун облегчённо рассмеялся, хотя в глубине его глаз всё ещё плескалась тревога. Он понимал, что это лишь временная передышка. Рано или поздно им придётся вернуться. Рано или поздно телефон Джи оживёт от звонка Чана. Но сейчас, в это хрупкое утро, им обоим нужно было просто сбежать. Сбежать от новостей, от обязательств и от той правды, которая грозила разрушить всё, что они так долго строили. Они начали собираться. Кожаные куртки, шлемы, перчатки — эта экипировка была их доспехами в предстоящей битве с реальностью. Джи затягивала ремешки на перчатках с такой силой, будто пыталась задушить собственную слабость. Она знала, что Чан сейчас где-то там, в общежитии или в компании, окружённый мемберами и менеджерами, и что его молчание кричит громче любых слов. Но сегодня её мир сузился до двух колёс и бесконечной серой ленты асфальта. Рёв мотора под Джи был единственным звуком, который заглушал навязчивый шёпот в её голове. Ветер яростно бился в визор шлема, пытаясь сорвать его, но она лишь сильнее прижималась к бензобаку, сливаясь со своим байком в единое целое. Сеул остался позади, сменившись скоростным шоссе, ведущим к побережью. Ёнджун следовал за ней на мощном байке, стараясь не отставать, но Джи видела, что он то и дело оглядывается. Сначала она списала это на его неопытность или беспокойство за неё. Но спустя двадцать минут бешеного ритма, когда они свернули на менее оживлённую трассу, Джи заметила её. Тёмно-серый внедорожник с наглухо тонированными стёклами. Он появился ещё у выезда из города и с тех пор держался на одном и том же расстоянии, идеально вписываясь в их темп. Когда Джи прибавляла скорость, машина ускорялась. Когда она перестраивалась в правый ряд, внедорожник следовал за ней, словно привязанный невидимым тросом. Внутри у неё всё похолодело. Это не были фанаты — те обычно вели себя шумнее, высовываясь из окон с телефонами. Этот преследователь действовал профессионально, холодно и методично. — Сасэны? Или люди Арым? — пронеслось в голове. Джи бросила короткий взгляд в зеркало заднего вида, пытаясь разглядеть номер, но он был забрызган грязью так удачно, что цифры сливались в нечитаемое пятно. Она подала знак Ёнджуну рукой — резкий взмах вниз, означающий «внимание». Он кивнул, его поза на байке мгновенно стала более напряжённой. Он тоже её заметил. Внедорожник начал сокращать дистанцию, прижимаясь почти вплотную к заднему колесу байка Ёнджуна. Это была открытая провокация, попытка заставить их совершить ошибку на высокой скорости. Джи почувствовала, как в ней закипает ярость, вытесняя утреннюю апатию, сердце закололо. Если эта женщина думала, что сможет запугать её даже здесь, на её территории, то она глубоко ошибалась. Джи резко переключила передачу, заставляя двигатель взвыть на пределе возможностей. Она не собиралась просто убегать. Она собиралась заманить их туда, где габариты внедорожника станут его проклятием — на узкие серпантины, ведущие к старому маяку. — Ну давай, поиграем, — прошептала она в микрофон шлема, зная, что Ёнджун слышит её через гарнитуру. — Держись крепче, Ён-а. Сейчас будет жарко. Когда дорога начала сужаться, превращаясь в извилистую ленту между скалами и обрывом, внедорожник предпринял попытку обгона. Мощный двигатель взревел, и тяжёлая машина попыталась втиснуться в узкое пространство между байком Ёнджуна и бетонным ограждением. Это был опасный, почти смертельный манёвр. — Джи, уходи вперёд! — голос Ёнджуна в гарнитуре прозвучал непривычно жёстко, без тени его обычного кокетства. — На развилке уходи вправо, к старым докам. Я их задержу. Джи хотела возразить, её пальцы инстинктивно сжали рычаг тормоза, но она понимала: если они оба застрянут здесь, их прижмут к обочине. Она видела в зеркале, как Ёнджун, проявив невероятное мастерство, резко вильнул влево, перекрывая траекторию внедорожнику. Он начал «вышивать» по дороге, не давая машине возможности для манёвра. Каждый раз, когда водитель внедорожника пытался ускориться, Ёнджун оказывался прямо перед его капотом, заставляя того бить по тормозам. Это была смертельно опасная игра в кошки-мышки. Железо внедорожника находилось в считанных сантиметрах от заднего колеса байка. Джи видела, как из-под колёс машины вылетает гравий, как дымят тормозные колодки. Сердце колотилось в горле. Она знала, что Ёнджун рискует собой, своей карьерой и жизнью, чтобы дать ей эти драгоценные минуты свободы. — Лис, осторожно! — крикнула она, когда внедорожник попытался боднуть байк в заднее крыло. — Просто гони! — отозвался он, тяжело дыша. — Встретимся на месте. Не оборачивайся! Джи стиснула зубы так, что заболели челюсти. Она выжала газ до упора, и её байк пулей вылетел на развилку. Она ушла вправо, скрываясь за густыми зарослями сосен, в то время как в зеркалах ещё долго мелькал силуэт Ёнджуна, который, словно верный рыцарь на стальном коне, продолжал удерживать преследователей. В этот момент она поняла: те, кто её окружают, готовы на всё ради неё. И это осознание жгло сильнее, чем предательство Чана. Она должна была узнать, кто сидит в этой машине, и почему её жизнь превратилась в шпионский триллер. Джи пролетела развилку, но чувство вины и тревоги за Ёнджуна жгло её изнутри сильнее, чем встречный ветер. Она знала этот район — старые карты и детские вылазки на байках не прошли даром. Справа, за густым кустарником, скрывалась старая техническая дорога, заброшенная и разбитая, но она вела прямиком на возвышенность над тем самым участком серпантина, где сейчас Ёнджун вёл свою опасную игру. — Я не умею просто убегать, — прошептала она, резко закладывая байк в крутой разворот. Шины взвизгнули, выбрасывая фонтан гравия. Она свернула на узкую тропу, где ветки хлестали по плечам, а подвеска байка работала на пределе. Джи видела ситуацию сверху. Ёнджун держался из последних сил. Внедорожник обнаглел окончательно: он начал таранить заднее колесо его байка, пытаясь сбросить байкера в кювет. Водитель явно не боялся последствий. Джи видела, как байк Ёнджуна опасно вильнул у самого края обрыва. В этот момент в ней что-то надломилось. Вся боль от предательства Чана, вся злость и страх за друга выплеснулись в холодную, расчётливую ярость. Она вылетела на основную дорогу прямо перед капотом внедорожника, используя крутой спуск как трамплин. Это было безумие, каскадёрский трюк, который мог закончиться трагедией, но она приземлилась точно, мгновенно выравнивая байк. Теперь преследователь оказался зажат в тиски: спереди — Джи, сзади — Ёнджун, который, увидев её, мгновенно перестроился и заблокировал пути к отступлению. Джи начала резко сбрасывать скорость, заставляя внедорожник тормозить «в пол». Она видела в зеркало, как водитель в панике крутит руль. На следующем повороте она резко затормозила и развернула байк поперёк дороги, преграждая путь. Ёнджун притёрся сбоку, блокируя водительскую дверь. Тишина, наступившая после рёва моторов, была оглушительной. Джи медленно слезла с байка, не снимая шлема. Её движения были плавными и угрожающими. Она подошла к тонированному стеклу внедорожника и с силой ударила по нему кулаком в бронированной перчатке. — Выходи, — её голос, усиленный динамиком шлема, звучал как приговор. Дверь медленно открылась, и из машины вышел человек, которого они никак не ожидали увидеть. Это был не папарацци и не наёмник Арым. Это был один из личных помощников директора компании, тот самый, что всегда ошивался рядом с кабинетом, где принимались самые грязные решения. Помощник менеджера Ким, всегда такой незаметный и услужливый в коридорах компании, сейчас выглядел жалко. Его дорогой пиджак помялся, а на лбу выступила испарина. Он оглядывался на Ёнджуна, который тяжело дышал, прислонившись к своему байку, и на Джи, чья фигура в чёрной коже источала ледяную угрозу. — Говори, — коротко бросила Джи, медленно снимая шлем. Её волосы рассыпались по плечам, но взгляд оставался жёстким, пронзающим насквозь. — Зачем ты нас преследовал? Почему пытался столкнуть Ёнджуна с дороги? — Я... я не пытался столкнуть! — заикаясь, начал её «коллега», вытирая пот со лба. — У меня был приказ. Директор в ярости из-за того, что произошло в Атланте. Слухи об Арым и Бан Чане уже начали просачиваться в сеть. Если бы ты, Джи, сейчас появилась рядом с ним или начала собственное расследование, это был бы конец. Скандал такого масштаба похоронит группу. Джи почувствовала, как внутри всё сжимается от отвращения. — Значит, «защитить» Чана — это значит следить за мной? Угрожать моей жизни и жизни моего друга? — Ты не понимаешь! — он сорвался на крик, в котором слышалось отчаяние. — Чан сейчас нестабилен. Он совершил ошибку, огромную ошибку той ночью. Компания делает всё, чтобы замять это. Арым — это проблема, которую мы решаем, но ты... ты — переменная, которую мы не можем контролировать. Мне приказали держать тебя подальше от него любым способом, пока всё не утихнет. Чтобы ты не наделала глупостей, не выставила пост, не устроила сцену. Ёнджун сделал шаг вперёд, его кулаки были сжаты. — «Любым способом»? Ты чуть не убил нас на том повороте! Вы защищаете не Чана, вы защищаете свои кошельки, прикрываясь его именем. Джи молчала, переваривая услышанное. Значит, компания официально признала, что «ошибка» была. Что ночь с Арым — это не просто слух, а факт, который нужно прятать под ковёр. Чан был частью этого плана молчания. Он позволил этим людям охотиться на неё, лишь бы сохранить лицо? Или он сам стал заложником их «защиты»? — Где он сейчас? — тихо спросила она, и в этом тихом голосе было больше силы, чем в крике Кима. — В общежитии. Под охраной. Ему запрещено связываться с кем-либо, кроме стаффа. Джи, пожалуйста, вернись в дом Ёнджуна. Не делай хуже. Мы просто хотим, чтобы тур закончился без потерь. Джи посмотрела на Ёнджуна, затем на Кима, и на её губах появилась горькая, холодная усмешка. — Без потерь уже не получится. Вы уже потеряли самое главное — его честность и моё доверие. И если вы думаете, что этот внедорожник меня остановит, вы плохо меня знаете. Едем, — Джи пристально всматривалась в глаза мужчины, надеясь ухватить хотя бы намёк на то, что в чём-то он оговорился, но нет. Они надели шлемы и отправились в сторону дома. Эта короткая, но опасная поездка выбросила весь адреналин Обратный путь до дома Ёнджуна прошёл в тяжёлом, вязком молчании, которое не мог разогнать даже свист ветра. Джи вела байк механически, её тело всё ещё вибрировало от пережитого стресса, но мысли были далеко — там, за закрытыми дверями общежития, где Чан томился под надзором тех, кто называл плен «защитой». Когда они наконец заглушили моторы, звук остывающего металла в тишине гаража казался тиканьем бомбы замедленного действия. Рабочее время наступило внезапно, ворвавшись в её пространство уведомлениями и графиками, которые теперь казались бессмысленными. Весь день прошёл как в тумане. Джи намеренно избегала тех этажей, где могли находиться Stray Kids. Она чувствовала на себе сочувственные взгляды персонала, слышала обрывки шёпота за спиной, но никто не решался подойти. Мемберы, обычно шумные и весёлые, словно сговорились — они давали ей пространство, понимая, что сейчас любое слово может стать искрой в пороховом погребе. Вечер застал её в небольшой студии, где она пыталась сосредоточиться на правке сценария, но текст расплывался перед глазами. Тихий, деликатный стук в дверь заставил её вздрогнуть. Она не успела ответить, как дверь приоткрылась, и в проёме показалась светлая макушка Феликса. Его лицо, обычно сияющее, как солнце, сейчас выражало глубокую, искреннюю печаль. — Привет, Джи... — его голос был мягким, как бархат. Он не стал спрашивать, как она себя чувствует — этот вопрос был бы сейчас издевкой. Вместо этого он боком проскользнул в комнату, прижимая к груди объёмный бумажный пакет. — Я знаю, что сегодня был тяжёлый день. И вчера. И вообще... Он подошёл ближе и с тихим шорохом выставил на стол содержимое пакета. Это была целая коллекция: тёмный шоколад, нежные трюфели, брауни, ещё тёплый и пахнущий какао, и пара баночек холодного шоколадного молока. Феликс знал её слабости. Он всегда чувствовал, когда слова бессильны, и тогда в ход шла его «кулинарная магия». — Чан... он очень хочет поговорить, — Феликс запнулся, подбирая слова, и присел на край стола, глядя на свои руки. — Но менеджеры сейчас как церберы. Мы все под прицелом. Я просто хотел, чтобы ты знала: мы рядом. И что бы там ни наворотили взрослые в пиджаках, мы — это всё ещё мы. Пожалуйста, поешь. Тебе нужны силы, чтобы злиться дальше. Джи посмотрела на гору шоколада, и впервые за день комок в горле немного отступил. В этом жесте Феликса было столько чистого, детского желания помочь, что она не выдержала и слабо улыбнулась. Воздух в студии, до этого спёртый и тяжёлый, наконец-то стал пригодным для дыхания.. — На кого мне злиться, Ликс? На Чана? На себя? На вас? На эту женщину? На кого? Я просто хочу это пережить, — она потянулась к стакану с напитком и медленно сделала глоток. Приятный вкус из любимой кофейни обжигал. — Ты права, ситуация сложная, — Феликс сел на подоконник рядом с её рабочим местом и устремил свой взгляд вдаль, в небоскрёбы и тёмное небо, покрытое облаками, — Я не верю, что это было правдой. Внутри группы тоже очень тяжело: парни меньше общаются с Чаном, чтобы не утруждать его и дать разобраться в себе, Минхо избегает всех, только в рабочее время контактирует, а я... Я пытаюсь быть лучом света в этих тучах, — его невинный смех и глупая шутка разбавили обстановку. — Сегодня... Помощник менеджера Чана сказал, что это подтверждено. — Когда? — Сегодня. Днём. Он сказал, что Чан сейчас нестабилен, он совершил ошибку, огромную ошибку той ночью, а компания делает всё, чтобы замять это. — Джи... Помощник менеджера Ким уволился ещё до начала тура. Менеджер Ким сейчас работает сам, — осознание пришло в считанные секунду: он куплен. Арым купила человека, а тот подставил своё руководство, — Ладно, с этим мы тоже разберёмся. Ты во сколько заканчиваешь? — Если ты хочешь предложить подбросить меня — не надо. Ёнджун заедет за мной позже, а я тут ещё минимум на три часа. Отдохни после тура, сил потребуется много, — Феликс подошёл, чтобы крепко обнять и передать всю свою любовь и любовь мемберов, и самого Чана, чтобы она знала, что они всё ещё одна семья. — Всё наладится, Чонин очень скучает по тебе и ждёт дома. — Если информация правдива, то это больше не мой дом, Ликси. После ухода Феликса студия казалась тесной клеткой. Слова о том, что помощник менеджера — самозванец или предатель, пульсировали в висках, но фраза «это больше не мой дом» жгла сердце ещё сильнее. Она работала до тех пор, пока буквы на мониторе не превратились в пляшущие тени. Часы показывали два часа ночи, когда она наконец решила выйти за кофе, чтобы хоть как-то дотянуть до приезда Ёнджуна. Коридор встретил её холодным неоновым светом. Джи шла, глядя себе под ноги, слушая лишь мерный стук своих ботинок, пока не почувствовала чьё-то присутствие. Она подняла голову у автомата с напитками и замерла. В нескольких метрах от неё, прислонившись спиной к холодной стене, стоял Чан. Он выглядел так, будто не спал вечность. Его плечи, обычно такие широкие и надёжные, сейчас казались поникшими под тяжестью невидимого груза. Тёмные круги под глазами, растрёпанные кудри и этот взгляд — потерянный, полный невысказанной мольбы и невыносимой боли. В воздухе между ними мгновенно возникло такое напряжение, что казалось, коснись его — и посыплются искры. Чан дёрнулся, его губы разомкнулись, словно он хотел выкрикнуть её имя, броситься к ней, объяснить всё то безумие, в которое их затянуло. Но он остался на месте. Он понимал, какую боль причинил, понимал, что карьера на волоске и сейчас необходимо абстрагироваться друг от друга. А Джи... она видела в его глазах ту самую «ошибку», о которой все твердили. Она видела человека, который разбит так же сильно, как и она сама, но гордость и страх снова услышать ложь сковали её движения. Они стояли так вечность, хотя прошло всего несколько секунд. Ни слова. Ни звука. Только тяжёлое дыхание и безмолвный крик душ. Джи первая отвела взгляд. Она прошла мимо него, чувствуя кожей его тепло, его знакомый парфюм, который теперь казался запахом утраты. Она не обернулась, даже когда услышала его судорожный вздох за спиной. Когда через полчаса у входа в здание затормозил автомобиль Ёнджуна, Джи вышла на ночной воздух, который показался ей спасением. Ёнджун, увидев её бледное лицо, не стал задавать вопросов. Он мягко притянул к себе для короткого, поддерживающего объятия, а после, открыл дверь. — Поехали домой, Джикки, нам предстоит долгий разговор, — тихо сказал он. И она села, вцепившись в собственную куртку, пытаясь забыть тот пустой, мёртвый взгляд Чана в ночном коридоре. Машина скользила по ночному шоссе, а Сеул за стеклом расплывался в золотых и алмазных росчерках неоновых вывесок. Джи сидела, прижавшись лбом к холодному стеклу, наблюдая, как отражение её размытого лица накладывается на эти праздничные, безразличные огни. Внутри неё бушевал хаос, тихий и леденящий. Каждый проблеск фонаря напоминал вспышку камеры с концертов, где фанаты ловили искренние улыбки Чана всего неделю назад, которые предназначались ей. А теперь в голове, словно заевшая пластинка, прокручивался отрывок голоса Минхо: «Она была ночью в его номере. Её нужно убрать». Эти слова, отданные эхом, били по рёбрам, превращая лёгкие в комок колючей проволоки. Измена. Не громкий скандал, а тихий, подлый факт, который заставил её почувствовать себя вещью, которую нужно срочно эвакуировать. Ёнджун не лез с расспросами. Его молчаливое присутствие было якорем в этом шторме. Только лёгкий стук пальцев по рулю в такт песне на радио нарушал тишину. Он просто вёл машину, изредка бросая на неё взгляд, полный невысказанной поддержки. Она ловила его взгляд, и в горле снова вставал ком. Не из-за жалости к себе. Из-за стыда. Стыда, что он видит её такой — разбитой, выдворенной из собственной жизни. — Хочешь, включу погромче? — его голос, обычный, спокойный, прозвучал как гром среди ясного неба её мыслей. Джи лишь качнула головой, отрицая. Ей нужно было это молчание, чтобы слышать, как трещит по швам её мир. Машина свернула в его тихий район, и улочки, освещённые тёплым светом фонарей, казались такими мирными, такими чужими. Он припарковался, выключил двигатель, и внезапная тишина обрушилась на них, густая и полная невысказанного. Он повернулся к ней, и в полумраке салона его глаза казались бездонными. — Прости меня, — тихо сказал он, но это звучало не как констатация, а как начало. Его рука легла на её пальцы, сжатые в холодный кулак на коленях, тепло от его ладони стало первым за долгие часы ощущением, которое не причиняло боли, — Прости, что так долго молчал. Я не хотел причинить тебе боль. Я делал всё возможное, чтобы найти опровержение. Я... Мне нет смысла оправдываться, это низко с моей стороны, скрывать и молчать, тем более, что ты узнала это почти сразу. — Не скрывай то, что напрямую связано со мной. Никогда, — она положила голову на его плечо, устремив свой взгляд на парадную дверь, — Ты не виноват, ни в чём. Тем более, в его измене. Но мы встретились сегодня на кухне и... Он ничего не сказал, — лёгкая ухмылка с ноткой разочарования предвещала бурю, после которой следуют слёзы, но Джи продолжила, — Мы были рядом, но так далеко. Прошлое не вернуть. — Ты его любишь, ведь так? — Джи оставила этот вопрос открытым. Она не хотела врать и говорить «нет», но правда звучала хуже. — Просто пойдём домой, день был тяжёлый. Воздух внутри машины казался наэлектризованным. Джи чувствовала, как тепло от ладони Ёнджуна медленно просачивается сквозь её онемевшую кожу, возвращая к жизни. Этот жест был лишён всякого пафоса — просто тихая, надёжная опора, в которой она так отчаянно нуждалась. За окном мирно спал город, и эта безмятежность казалась почти оскорбительной на фоне того хаоса, что творился в её душе. Слова Ёнджуна о любви к Чану повисли в пространстве, как невидимый дым. Джи не ответила, но её молчание было громче любого признания. Она чувствовала, как под рёбрами что-то медленно крошится, превращаясь в мелкую стеклянную пыль. Любовь не исчезает по щелчку пальцев, даже если её растоптали грязными подошвами лжи. Она просто меняет форму, превращаясь из тёплого света в ноющую, тупую боль, с которой приходится учиться дышать заново. — Пойдём, — тихо повторил Ёнджун, понимая, что сейчас любой разговор о чувствах только глубже загонит иглу под кожу. Он вышел из машины, обошёл её и открыл дверь со стороны Джи, протягивая ей руку. Его движения были бережными, словно он боялся, что она рассыплется от малейшего резкого звука. Они вошли в подъезд, где пахло чистотой и дорогим парфюмом жильцов. В лифте Джи смотрела на своё отражение в зеркальных панелях и не узнавала себя. Бледная кожа, потухшие глаза и эта странная, пугающая решимость в складке губ. Когда они зашли в квартиру, Ёнджун не стал включать основной свет, оставив лишь мягкую подсветку в прихожей. Это создавало иллюзию безопасности, маленького кокона, куда не могли дотянуться посторонние. Джи скинула обувь и прошла в гостиную, обессиленно опускаясь на диван. Она слышала, как Ёнджун на кухне ставит чайник, как звенят чашки — эти бытовые звуки немного заземляли её. Она закрыла глаза, и перед ней снова возник образ Чана в коридоре компании. Его молчание на кухне было самым болезненным ударом. Он не защитил её, не объяснился, он просто позволил этой стене между ними вырасти до небес. — Я приготовил улун, — Ёнджун появился рядом, ставя кружку на кофейный столик. Он сел на пол у её ног, прислонившись спиной к дивану. — Ты можешь оставаться здесь столько, сколько потребуется. Никто не узнает. Я поставлю охрану в известность, что ко мне нельзя пускать никого без твоего согласия. Даже его. Джи протянула руку и коснулась его волос, благодарная за эту тихую преданность. В этот момент она поняла: дом — это не место, где стоят твои вещи. Дом — это там, где тебе не нужно притворяться сильной, когда ты разлетаешься на куски. — Спасибо, лисёнок.

***

Утро ворвалось в окна квартиры холодным, безжалостным светом. Джи не спала. Она сидела на полу, прислонившись к холодному стеклу, и смотрела, как просыпается город, который когда-то казался ей мечтой, а теперь стал золотой клеткой. Решение созрело внутри неё само собой, как нарыв, который наконец лопнул, принеся болезненное облегчение. Она достала ноутбук и начала печатать. Каждое слово официального заявления об уходе давалось с трудом, но пальцы уверенно били по клавишам. «Расторжение контракта по соглашению сторон... личные обстоятельства... немедленное прекращение деятельности». Она знала, что это вызовет бурю. Юристы компании будут в ярости, фанаты начнут строить теории, а Чан... Чан, возможно, поймёт, что его молчание стало последней каплей. — Ты уверена? — голос Ёнджуна, хриплый со сна, раздался из дверного проёма. Он стоял там, скрестив руки на груди, и в его глазах читалась бесконечная грусть. Он видел открытый сайт авиакомпании и выбранное направление: Сеул — Сидней. — Я больше не могу здесь дышать, — тихо ответила она, не оборачиваясь. — Каждый угол в этом здании, каждая песня в плейлисте напоминает мне о том, что я потеряла. В Австралии у меня есть дом, где меня любят не за охваты в соцсетях и не за чистоту репутации. Я займусь здоровьем и, возможно, вернусь с новыми силами. А может, и не вернусь. Она начала собирать вещи. Минимум одежды, только самое необходимое. Когда она наткнулась на худи Чана, забытое в её сумке ещё с прошлых гастролей, её рука дрогнула. Ткань всё ещё хранила слабый аромат его парфюма — древесный, с нотками бергамота. На секунду ей захотелось прижать его к лицу и закричать, но она лишь аккуратно сложила его и оставила на столе в гостиной. Это была часть жизни, которую она не могла взять с собой в самолёт. — Я отвезу тебя в аэропорт, — сказал Ёнджун. Это не был вопрос. Он понимал, что сейчас ей нужно это последнее доказательство того, что в этом мире ещё осталась честная дружба. Джи отправила письмо в отдел кадров, менеджменту и лично написала Пак Чинёну. Она выключила телефон, чувствуя, как внутри воцаряется странная, звенящая пустота. Впереди были тысячи километров океана и неизвестность, но впервые за долгое время она чувствовала, что поступает правильно. Она выбирала себя.

***

До той роковой встречи на кухне Чан чувствовал себя так, словно его заживо замуровали в стеклянный куб: он видел всё, что происходит снаружи, видел боль Джи, слышал перешёптывания стаффа, но не мог пошевелить и пальцем. Менеджмент окружил его плотным кольцом «заботы», которая на деле была изоляцией. Каждое его передвижение сопровождалось тенью охранника. Внутри него клокотала ярость, смешанная с ледяным ужасом — он знал, что Арым расставила ловушку, но не знал, насколько глубоко в неё провалился. Когда он зашёл на кухню, надеясь просто смыть вкус горечи глотком ледяной воды, и увидел её — Джи — его сердце совершило болезненный кувырок и, казалось, просто перестало биться. Она стояла так близко, в том же самом пространстве, где они когда-то смеялись и воровали друг у друга печенье. Воздух между ними стал густым, как патока, и горьким, как пережжённый кофе. Чан чувствовал, как каждое его сухожилие натянулось до предела. Его настоящий характер — защитника, лидера, человека, который привык брать ответственность на себя — требовал сделать шаг, обнять её так крепко, чтобы выбить всю эту ложь из их жизни. Он хотел кричать. Но он молчал. Это молчание было его личным адом. Он знал, что за дверью стоит менеджер, готовый прервать любой их контакт, и что любое его слово сейчас может быть использовано против неё же. Чан, великий лидер, который всегда спасал своих мемберов, оказался бессилен спасти ту, которую любил больше жизни. Он смотрел на неё, и в его взгляде была целая вселенная боли, мольба о прощении, которую он не смел произнести вслух. Он видел её разочарованную ухмылку, и она полоснула его по сердцу острее любого скальпеля. После того как она ушла, не проронив ни слова, Чан остался стоять в пустой кухне, вцепившись пальцами в край столешницы так сильно, что костяшки побелели. Тишина обрушилась на него, как бетонная плита. Он чувствовал себя предателем, трусом, марионеткой. В голове набатом била одна мысль: «Она уходит. Я теряю её, и я сам возвожу эту стену». В ту ночь в студии он не мог писать музыку — он просто сидел в темноте, глядя в одну точку, понимая, что его «защита» превратилась в медленное убийство их общего будущего. Он был готов признать любую ошибку, кроме той, которую ему приписывали, но цена правды оказалась слишком высока — безопасность Джи. Новость о расторжении контракта Джи упала на общежитие Stray Kids подобно разорвавшемуся снаряду. Это случилось утром, когда мемберы собрались в гостиной для обсуждения графика. Менеджер вошёл в комнату с лицом, не выражающим ничего, кроме сухой деловитости, и зачитал официальное уведомление. В ту секунду время для Чана остановилось. Он почувствовал, как из-под ног уходит земля, а в ушах начинает нарастать невыносимый гул. Феликс ахнул, закрыв рот ладонями, его глаза мгновенно наполнились слезами. Чонин замер с кружкой в руках, глядя в пустоту, а Минхо резко отвернулся к окну, сжимая кулаки так, что затрещали суставы. Чан не помнил, как он оказался в кабинете Пак Чинёна. Он ворвался туда, игнорируя протесты секретарей, задыхаясь от ярости и отчаяния. Его обычно безупречная выдержка лидера рассыпалась в прах. Он стоял перед основателем компании, тяжело дыша, и его голос дрожал от едва сдерживаемых рыданий: — Где она? Куда она уехала? Вы не могли просто её отпустить! Вы знали, что это ложь! Пак Чинён сидел за своим массивным столом, сохраняя пугающее спокойствие. Он посмотрел на Чана с какой-то отеческой грустью, но в его взгляде читалась непреклонность. — Чан, сядь, — тихо сказал он. — Джи сама приняла это решение. Она официально расторгла все отношения с агентством. Она больше не сотрудник. Она свободный человек. — Скажите мне, где она! — выкрикнул Чан, ударив ладонью по столу. — Я должен всё объяснить! Я не могу оставить это так! — Я не скажу тебе, — отрезал Пак. — Это была её единственная просьба. Она хотела, чтобы ты не знал её местонахождения. Она хочет начать всё сначала, без тени, которую бросает на неё твоя слава и этот скандал. Я нахожусь с ней на связи, я лично проследил, чтобы она добралась в безопасности, но мой долг перед ней как перед человеком — уважать её право на тишину. Чан опустился на стул, чувствуя, как внутри него всё выгорает. Это было окончательное поражение. Он защищал группу, защищал репутацию, защищал музыку, но потерял единственного человека, который понимал его без слов. В кабинете пахло дорогим деревом и старой бумагой, и этот запах теперь навсегда ассоциировался у него с запахом потери. Пак Чинён продолжал что-то говорить о «необходимом перерыве» и «утихании шума», но Чан уже не слышал. Он думал о том, что где-то сейчас Джи садится в самолёт или уже смотрит в окно на другой мир, и в этом мире для него больше нет места. Он был лидером для миллионов, но не смог стать спасением для одной-единственной. — Чан, я даю вам две недели. Тебе и группе на восстановление. Сместим весь график, не так много потеряем, но я хочу, чтобы ты смог принять сложившуюся ситуацию и восстановился. Отдохни, на тебе большая ответственность и у вас ещё много работы.

***

Студия «Chan’s Room», которая всегда была сердцем и душой группы, превратилась в склеп. Чан не выходил оттуда уже трое суток. Он не включал основной свет, существуя в полумраке, разбавляемом лишь синим мерцанием мониторов. Его телефон был выключен и заброшен куда-то под диван. Он не писал музыку — он просто сидел, глядя на пустую дорожку в программе, где когда-то был записан смех Джи во время их совместной работы. Он перестал следить за временем, за едой, за собой. Его лицо осунулось, щетина стала колючей, а взгляд — пустым и остекленевшим. Снаружи, за дверью студии, мемберы вели свой собственный бой. Они видели, как их лидер медленно угасает, превращаясь в тень самого себя. — Так больше нельзя, — голос Минхо прозвучал в коридоре общежития как удар хлыста. — Он убивает себя, и мы позволяем ему это делать. — Он не ест, хён, — тихо добавил Феликс, его голос дрожал. — Я приносил ему его любимый рамён, он даже не открыл дверь. — Значит, мы выломаем эту дверь, — отрезал Чанбин, поправляя кепку. — Если он думает, что может просто сдаться и бросить нас, он плохо нас знает. Они вошли в студию без стука, используя запасной ключ, который Минхо «одолжил» у стаффа. Запах застоявшегося кофе и тяжёлого отчаяния ударил им в нос. Чан даже не обернулся. — Уходите, — прохрипел он, его голос был едва узнаваем. — Я ничего не могу написать. Чанбин подошёл первым и рывком развернул кресло Чана к себе. — Посмотри на нас, Крис, — рявкнул он, используя его английское имя, что случалось крайне редко. — Ты думаешь, Джи хотела бы видеть тебя таким? Ты думаешь, она уехала для того, чтобы ты превратился в это ничтожество? Она пожертвовала всем, чтобы спасти твою репутацию, а ты её сейчас просто смываешь в унитаз! Чан поднял голову, и в его глазах на мгновение вспыхнула искра боли, сменившаяся яростью. — Ты ничего не знаешь, — выплюнул он. — Мы знаем всё! — вмешался Хёнджин, подходя ближе. — Мы знаем, что тебе больно. Но у нас есть восемь причин, чтобы продолжать. И одна из них — это ты сам. Мы не начнём камбэк без тебя, но мы и не дадим тебе сгнить здесь. Хан подошёл к пульту и резко включил свет. Яркие лампы больно ударили по глазам Чана. — Вставай, хён, — мягко, но твёрдо сказал Сынмин. — Мы идём в душ, потом ты ешь, а потом мы садимся и говорим. Не о боли, а о том, как ты будешь её возвращать. Потому что если ты не станешь снова тем Бан Чаном, которого она полюбила, у тебя не будет ни единого шанса, когда вы встретитесь снова. Слова Сынмина попали в самую цель. Чан замер, его плечи мелко задрожали. Впервые за эти дни он позволил себе заплакать — навзрыд, закрыв лицо руками. Мемберы тут же окружили его, создавая тот самый «групповой кокон», который всегда спасал их в самые тёмные времена. Они стояли так долго, разделяя его ношу, пока его рыдания не сменились тяжёлым, но уже живым дыханием. Компания официально объявила о «перерыве для восстановления сил», и дом погрузился в непривычную сонливость. Но для Чана эти четырнадцать дней стали марафоном искупления. Он не уехал к семье, не отправился в горы. Он заперся в своей домашней студии, окружённый лишь звуками, которые рождались в его израненном сердце. Он писал не для чартов. Не для фанатов. Не для того, чтобы угодить критикам. Он создавал звуковое письмо. Каждая нота в этой песне была наполнена воспоминаниями: шуршанием листвы в парке, где они гуляли, звоном тех самых чашек на кухне, тихим вздохом Джи перед сном. Он использовал звуки австралийского прибоя, которые нашёл в старых архивах, и вплетал их в канву бита, надеясь, что этот знакомый шум откликнется в её душе. — Я знаю, ты слушаешь, — прошептал он в микрофон, записывая финальный дубль. Его голос звучал низко, с едва уловимой хрипотцой, обнажая всю ту нежность, которую он не успел подарить ей лично. — Где бы ты ни была, на каком бы пляже ни стояла сейчас... эта музыка найдёт тебя. Она — мой единственный способ сказать «прости» без цензуры и запретов. Текст песни был полон метафор, понятных только им двоим. Он пел о «потерянном созвездии», которое обязательно вернётся на небосклон, и о «тишине, которая стала громче крика». Чан работал сутками, доводя сведение до совершенства. Он хотел, чтобы песня звучала так, будто он стоит прямо за её спиной и шепчет эти слова ей на ухо. Когда работа была закончена, он загрузил трек на скрытую платформу, ссылку на которую знал только он и Джи — их старое «секретное место» для обмена демо-записями. Он не знал, заходит ли она туда всё ещё. Он не знал, сменила ли она пароли. Но в ту секунду, когда он нажал кнопку «Загрузить», он впервые за долгое время смог сделать глубокий вдох. Сообщение было отправлено в бутылке через цифровой океан. Теперь оставалось только ждать, прибьёт ли его к её берегу.