Весна наступила для каждого из нас.
23 апреля 2026 г., 21:00
Дни летели, Чан пытался с ней связаться, написать и даже звонить, но телефон находился вне зоны доступа, а сообщения оставались непрочитанными. Через Ёнджуна или Миру он не пытался что-либо сделать, да и общаться с ними сейчас не хотелось — это её близкие люди.
Во время съёмок «2 Kids Room» он делал вид, что всё отлично, но через разговоры с мемберами понимал и осознавал некоторые вещи. Он понимал, что это его семья, которая рядом и не уйдёт. Они поддержат, ударят или будут плакать с тобой, когда это требуется. Но их семья стала меньше на одного человека — физически, но не ментально.
Съёмки выпуска с Чонином выжали из Чана последние капли притворства. Перед камерами он улыбался той самой «лидерской» и «братской» улыбкой, которая давно стала его броней, но внутри него шёл процесс медленного распада. Разговор с макнэ, такой искренний и болезненный, заставил его осознать горькую истину: их семья Stray Kids осталась нерушимой, мемберы были готовы ловить его при каждом падении, но в этом монолите образовалась пустота. Физически Джи больше не было рядом, и это отсутствие ощущалось как ампутация конечности, которую всё ещё чувствуешь, но не можешь коснуться.
Когда прозвучала команда «Снято!», маска треснула. Внезапный импульс, иррациональный и дикий, прошил его сознание: «Она дома. Она просто ждёт меня там, уставшая от пряток». Эта мысль, подпитанная отчаянием, заставила его сорваться с места. Он не слышал окликов стаффа, не заметил обеспокоенного взгляда Чонина. Схватив ключи, он вылетел на парковку. Дорога превратилась в размытую полосу огней. Чан гнал машину на пределе, проскакивая на мигающий жёлтый, обгоняя случайных водителей, чьи возмущённые гудки тонули в шуме его собственного пульса, стучавшего в висках как тяжёлый молот.
Он ворвался в дом под испуганный взгляд соседки напротив. Дрожащими пальцами открыл дверной замок. Треск замочной скважины показался ему оглушительным.
— Джи? — его голос сорвался на хрип, когда он распахнул дверь.
В ответ — лишь мёртвая, стерильная тишина. В прихожей пахло пылью и застоявшимся воздухом. Никакого запаха её духов, никакого звука шагов. Пустота. Эта тишина стала последней каплей, переполнившей чашу его терпения. Ярость, копившаяся неделями, вырвалась наружу неконтролируемым пожаром.
Чан с рыком ударил по тумбе в прихожей, снося с неё ключи и какую-то декоративную вазу, которая вдребезги разлетелась о кафель. Он хватал куртки с вешалок и швырял их на пол, словно пытаясь уничтожить саму память о быте. Каждый шаг вглубь сопровождался грохотом: стул на кухне отлетел к стене, стопка журналов веером рассыпалась по паркету. Когда он добрался до спальни, его охватило истинное безумие горя. Он срывал простыни, опрокидывал лампы, пока комната не превратилась в зону боевых действий. Тяжело дыша, он опустился на колени посреди этого хаоса, сжимая в руках подушку, которая больше не хранила её тепла. Он был сильным, но сейчас он был просто человеком, чей мир был разрушен до основания, и восстанавливать его из этих осколков у него не было сил.
Когда Чонин подъехал, спустя час после съёмок, его не покидало дурное предчувствие. Вечерний воздух был тяжёлым и липким, а окна дома смотрели на него непривычно тёмными провалами. Как только он переступил порог, его обдало холодом. В прихожей царил хаос: тумба была вывернута с корнем, обувь разбросана, а на полу белели осколки разбитой керамики. Сердце пропустило удар. Первая мысль была об ограблении, но тишина, стоявшая в доме, была слишком тяжёлой, слишком личной.
Он шёл по коридору, переступая через брошенные куртки и перевёрнутые стулья, пока не дошёл до самой дальней комнаты — святилища Джи. Это было место, где она проводила часы, набрасывая эскизы костюмов или делая раскадровки для будущих клипов, а время от времени рисовала картины, которые были развешаны по всему дому и не были тронуты. Дверь была распахнута настежь. Чонин замер на пороге, и у него перехватило дыхание. Комната была цела, а в самом центре этого пепелища чувств сидел Чан. Он привалился спиной к рабочему столу, на котором раньше стоял ноутбук Джи. Его руки были испачканы в тёмной краске, смешанной с пылью, а костяшки пальцев были сбиты в кровь. Он не поднял головы, когда вошёл Чонин. Его плечи тяжело вздымались, а дыхание было рваным, свистящим, словно он только что пробежал марафон через ад. В воздухе стоял резкий запах акрила и горького мужского отчаяния.
— Хён... — тихо позвал Чонин, и его голос дрогнул. Он никогда не видел Чана таким — не просто расстроенным, а полностью разрушенным. Лидер, который всегда был скалой для парней, сейчас выглядел как маленький потерянный ребёнок среди обломков своей единственной мечты.
Чан медленно поднял взгляд. Его глаза были красными, воспалёнными, в них не осталось ни капли того света, который обычно согревал мемберов на репетициях.
— Её здесь нет, Йени, — прошептал он, и этот шёпот был страшнее любого крика, — Я думал... я был уверен, что она вернётся сюда. Что это всё просто дурной сон. Но здесь только краска. И пустота. Я сам всё разрушил, понимаешь? Своим молчанием, своей «правильностью». Я хотел её защитить, а в итоге выгнал из собственного дома.
Чонин медленно подошёл и сел на пол рядом, игнорируя испачканные джинсы. Он не пытался читать нотации или успокаивать дежурными фразами. Он просто положил руку на плечо Чана, чувствуя, как того бьёт крупная дрожь. В этой комнате, среди оставшихся вещей, они оба осознали: старая жизнь закончилась. И теперь Чану нужно было либо утонуть в этих руинах, либо собрать себя по кусочкам, чтобы найти путь к той, кто оставила после себя лишь запах жасмина и разбитое сердце.
— Я не буду говорить о том, что правильно, а что нет. Ты и сам всё знаешь. Но сейчас, — он посмотрел в убитые горем тёмные глаза, — дай ей и себе время. Вы оправитесь и вновь встретитесь. От этого нужно оправиться.
Чан лишь хмыкнул. Слёзы не шли, осталась лишь надежда и вера в то, что в скором будущем, он сможет её вернуть и пролить свет на ту правду, в которую верил он.
***
Прошло три месяца с того дня. Жизнь Stray Kids превратилась в странный, отлаженный ритуал коллективного спасения. Чанбин и Хан, понимая, что тишина для Чана — самый опасный враг, буквально заваливали его работой. Они врывались в его студию с охапками черновиков, спорили до хрипоты над каждым битом, заставляя его мозг переключаться с болезненных воспоминаний на технические детали сведения. Это была агрессивная терапия: они не давали ему и десяти минут, чтобы остаться наедине со своими мыслями, заставляя его снова и снова перекраивать мелодии, пока он не падал от усталости прямо на диван в студии. Хёнджин стал частым гостем в их с Чонином доме. Он приносил свои краски и холсты, молча усаживаясь в углу гостиной. Его присутствие было мягким, как шёлк; он не задавал вопросов, но создавал ощущение жизни там, где раньше царил холод. Феликс и Сынмин взяли на себя роль «солнечных батарей». Ликс постоянно готовил что-то домашнее, наполняя кухню запахами корицы и свежей выпечки, которые хоть немного перебивали запах застоявшегося кофе. Сынмин же просто был рядом — его спокойный, рассудительный голос и сухой юмор действовали на Чана как заземление во время грозы. Однако самой сложной фигурой в этой шахматной партии был Минхо. Он держался особняком, его взгляд стал ещё более проницательным и холодным. Пока остальные мемберы окружали Чана заботой, Минхо часто пропадал, уходя с репетиций последним или приходя позже всех. Никто не знал, что в его телефоне висели непрочитанные диалоги с Ёнджуном. Минхо знал, что Ёнджун в курсе всего. Он чувствовал это по коротким, сухим ответам друга, по тому, как тот избегал прямых вопросов. Минхо не давил, он выжидал, понимая, что доверие — это хрупкий мост. Он видел, как Чан мучается, как он каждую ночь проверяет телефон в надежде на чудо, но молчал. Это было его собственное бремя — знать, что ниточка существует, но не иметь права за неё потянуть, пока время не принесёт исцеление или новый взрыв. Атмосфера в группе была наэлектризована. Это была любовь, смешанная с отчаянием. Они стали ближе, чем когда-либо, их танцы стали резче, а музыка — глубже и темнее. Они все чувствовали невидимое присутствие Джи в каждой строчке, в каждом движении. Она ушла, но её отсутствие стало девятым участником группы, немым призраком, который заставлял их работать до изнеможения, чтобы однажды, когда она включит радио где-то на другом конце света, она услышала их и поняла: её место всё ещё свободно. Будни тянулись, словно густой туман, в котором каждый пытался нащупать опору. В тренировочных залах пахло магнезией, потом и жгучей мазью для мышц. Они танцевали до тех пор, пока отражения в зеркалах не начинали плыть, а Чан не падал на паркет, хватая ртом воздух. Это была не просто подготовка к камбэку — это была попытка вытравить из себя слабость физической болью. В один из таких серых вторников по зданию пронёсся слух, который заставил всех на мгновение замереть. Арым, та самая сотрудница, чьё имя стало синонимом предательства и разрушения жизни их лидера, была уволена. Официально — за «нарушение корпоративной этики и разглашение конфиденциальной информации», но все знали правду. Служба безопасности компании наконец-то завершила внутреннее расследование, восстановив поминутную хронологию той злополучной ночи. Видеозаписи, логи электронных замков и показания свидетелей сложились в пазл, который полностью оправдал Чана, но было слишком поздно — Джи уже была за тысячи километров. Чан стоял у окна в коридоре, когда Арым выходила из здания с коробкой своих вещей. Он не чувствовал триумфа. В его груди была лишь выжженная пустота. Справедливость восторжествовала, но она не вернула ему смех любимого человека. Минхо, стоявший неподалёку и наблюдавший за этой сценой, лишь крепче сжал челюсти. Его телефон в кармане завибрировал — очередное сообщение от Ёнджуна. Тот присылал фотографии закатов, снимки кофе или просто короткие фразы о погоде. Ни слова о Джи. Никаких координат. Минхо уважал это молчание. Он знал, что если Ёнджун молчит, значит, так хочет она. Выпытывать правду силой было бы предательством по отношению к самой Джи, которая доверила другу свою новую жизнь. Рабочие будни стали их единственным спасением. Это было странное время. Время, когда правда всплыла на поверхность, но не принесла облегчения. Они продолжали двигаться вперёд, как единый организм, зная, что где-то там, за океаном, бьётся сердце, которое они потеряли, но которое всё ещё незримо дирижирует их общей болью.***
Мировой тур подходил к своему завершению, и эти последние концерты стали для Stray Kids чем-то большим, чем просто работа. На сцене Чан преображался. Видя бушующее море фанатов, он будто подключался к огромному источнику энергии, который позволял ему дышать. Он улыбался, давал «пять» счастливчикам в первых рядах и носился по сцене с той самой неукротимой энергией лидера, которую все так любили. Но мемберы видели то, что скрывалось за этим драйвом: в каждом новом городе, на каждой арене — будь то Токио, Киото или Осака — взгляд Чана лихорадочно сканировал толпу. Он искал не плакаты со своим именем, а один-единственный знакомый силуэт, блеск глаз, который он узнал бы из миллиона. После одного из выступлений Хёнджин запустил трансляцию в отеле. Он расслабленно болтал с фанатами, перебирая комментарии. Среди тысяч сообщений мелькнул ник «Blue_Whale_97» с коротким текстом: «Твои линии стали увереннее, береги руки». Хёнджин на секунду запнулся, почувствовав странный укол дежавю — Джи всегда говорила ему именно это, когда он увлекался рисованием до мозолей. Но поток букв нёсся слишком быстро, и он просто улыбнулся в камеру, поблагодарив «анонимного фаната» за заботу, так и не осознав, что в этот момент она смотрела на него через экран, находясь всего в нескольких часовых поясах. На финальном концерте в Саппоро атмосфера была наэлектризована до предела. Когда пришло время финальных речей, стадион затих. Чан подошёл к самому краю сцены, туда, где свет прожекторов едва достигал первых рядов. Мемберы переглянулись — они знали, что сейчас произойдёт. — Знаете, — начал Чан, и его голос, усиленный мощными динамиками, разнёсся над многотысячной толпой, — в этой индустрии легко потеряться. Но есть люди, которые являются твоим домом, где бы ты ни находился. Даже если этот дом сейчас закрыт на замок, а ключи потеряны в океане... я хочу, чтобы вы знали: я всё ещё пою ту самую песню. И я буду петь её, пока у меня есть голос. Пожалуйста, просто продолжай дышать со мной в унисон. Фанаты взорвались криками любви, принимая эти слова за трогательное обращение к фандому. Только семеро парней за его спиной чувствовали, как по их кожам пробежал мороз. Это было прямое обращение. Чан стоял, тяжело дыша, и его глаза блестели от невыплаканных слёз. Он всматривался в темноту дальних секторов, надеясь, что где-то там, в тени, она слышит его признание. Взаимодействие с фанатами в этот вечер было особенно интимным: Ёнбок раздавал браслеты, Сынмин пел акапелла, а Минхо, обычно сдержанный, подошёл к Чану и просто положил руку ему на поясницу, давая понять — они здесь, они прикроют. Но поиск продолжался. Каждый город был для Чана лишь декорацией к одной единственной встрече, которая всё никак не случалась. После завершения тура, Stray Kids решили ненадолго остаться в Киото, выдохнуть и насладиться Японией. Но Чан всё ещё пытался, хотя бы глазами, найти её. Он бродил по узким улочкам, где по вечерам зажигались фонари, освещая пути. Казалось, что он может увидеть её силуэт в каждой проходящей мимо женщине, с длинными светлыми волосами и изящной походкой. Но это были лишь иллюзии, миражи, которые таяли, едва он приближался. Сидя у пруда в храме Киёмидзу-дэра и наблюдая за падающими листьями клёна, Чан почувствовал, как по его щеке скатилась слеза. Это были слёзы боли, но и слёзы благодарности за то время, что они провели вместе. Он знал, что должен двигаться дальше, но сердце отказывалось подчиняться. Воспоминания были слишком яркими, слишком реальными. В один из таких моментов, задумчиво глядя на проплывающие облака, он взял в руки гитару которую одолжил у Хана. Мелодия, которая полилась из-под его пальцев, была грустной, но не безысходной. Это была мелодия прощания, но и надежды. Надежды на то, что однажды, когда раны затянутся, он сможет встретить новую любовь, которая заполнит пустоту. Пока же он будет искать утешение в музыке, в друзьях и в красоте этого удивительного города, который стал свидетелем его разбитого сердца. Он знал, что его группа, его братья, как он их называл, всегда были рядом. Феликс, с его заразительной улыбкой, всегда умел разрядить обстановку, Минхо, с его спокойной мудростью, давал нужные советы, а Чонин, с его юношеским задором, напоминал о том, что жизнь продолжается. Они гуляли вместе по улицам, смеялись над нелепыми ситуациями, делили еду и тишину, и в каждом их жесте, в каждом слове, Чан чувствовал поддержку. Как-то раз, группа оказалась в районе Фусими Инари, среди тысяч алых тории. Чан, идя по яркому туннелю, ощущал, как тысячи взглядов провожают его. Он остановился, прислонившись к одному из столбов. В этот момент, ему показалось, что он слышит её смех, зовущий его из глубины леса. Это было очередным обманом чувств, но в этот раз, обман не принес той мучительной боли. Скорее, это было похоже на эхо, которое постепенно утихает. Спуск с горы был долгим, и Чан шёл впереди, погруженный в свои мысли. Он смотрел на игру света и тени, на переплетение ветвей. И вдруг, он остановился. Перед ним, на небольшой поляне, рос одинокий клён, чьи листья уже приобрели огненно-красный оттенок. Один лист, сорвавшись, медленно закружился в воздухе, прежде чем упасть к его ногам. Чан наклонился, поднял его. Он был сухим, хрупким, но удивительно красивым. Он спрятал лист в карман. Это был не просто лист. Это был символ. Символ увядания, но и символ красоты, что остаётся даже после ухода. Он понял, что даже самая сильная боль со временем утихает, оставляя лишь нежный след. Воспоминания о ней не исчезнут, но они перестанут быть источником мучений. Они станут тихим напоминанием о том, что даже в самой горькой потере может быть своя светлая сторона. Он повернулся к своим друзьям, которые шли позади. Улыбка коснулась его губ. Он всё ещё скучал, всё ещё чувствовал пустоту, но теперь, в ней пробивался росток надежды. Он был готов двигаться дальше. Япония, этот древний и прекрасный город, стала не только местом его разбитого сердца, но и местом, где он начал исцеление. — Хён, пойдём в тот ресторан, о котором говорил Хо? — Хёнджин приобнял лидера за плечи и направил в нужную сторону, — Иначе Чанбин съест нашего Хлебушка. — Не преувеличивай. Он, конечно, симпатичный, но мяса совсем нет! — отозвался где-то позади Чанбин. Вечерний Киото окутал парней прохладой, пахнущей благовониями и влажным мхом. После долгого спуска с горы Инари, когда алые тории остались позади, группа медленно брела по узким улочкам района Гион. Чан чувствовал в кармане хрупкую плоть кленового листа — своего маленького талисмана. Боль больше не была острым шипом в груди; теперь она напоминала ровный, едва заметный гул, как звук далёкого колокола в храме. Он смотрел на своих мемберов и впервые за долгое время видел их не через пелену собственного горя, а такими, какими они были на самом деле: живыми, шумными и бесконечно преданными. Чанбин продолжал ворчать на Хёнджина, размахивая руками и доказывая, что его аппетит — это лишь следствие тяжёлых тренировок, а вовсе не угроза для Чонина. Сам макнэ лишь хитро щурился, пряча нос в высокий воротник куртки, и время от времени подталкивал Чана локтем, проверяя, здесь ли он, с ними ли. Феликс и Хан увлечённо обсуждали какой-то новый вид матча-мороженого, который они обязательно должны были попробовать до отъезда. В этом хаосе голосов Чан находил странное умиротворение. Это была его стая, его якорь, не дающий уйти на дно в шторм. Минхо шёл чуть поодаль, внимательно наблюдая за Чаном. Его взгляд был спокойным, лишённым привычной колкости. Он видел, как изменилась осанка лидера: плечи расправились, а в глазах появилось то самое осознанное присутствие, которого не было месяцы. Когда они подошли к небольшому традиционному ресторанчику, спрятанному в тени старых сосен, Минхо на мгновение задержался рядом с Чаном. — Знаешь, хён, — негромко произнёс он, глядя на первую взошедшую звезду, — иногда нужно позволить осени случиться, чтобы весна имела смысл. Ты хорошо справляешься. Чан кивнул, и в этом жесте было больше понимания, чем в любом длинном разговоре. Он знал, что Минхо всё ещё что-то скрывает, но сейчас это не имело значения. Важно было то, что они здесь, вместе. Внутри ресторанчика было тепло и уютно. Запах жареного мяса, пара от горячего риса и негромкий смех друзей окончательно растопили остатки льда в его душе. Сынмин разливал чай, внимательно следя, чтобы у каждого была полная чашка. Чан взял свою, ощущая ладонями приятный жар керамики. Он посмотрел на пустой стул рядом с собой — место, которое он подсознательно всегда оставлял для неё. Но в этот раз он не почувствовал удушья. Он просто мысленно поблагодарил её за то, что она научила его любить так сильно, что даже пустота стала наполненной смыслом. Жизнь продолжалась, и впереди был новый день, новые песни и, возможно, новая встреча, к которой он теперь был готов. Возвращение в Сеул после японских каникул ощущалось как прыжок в ледяную воду. Ритм мегаполиса, бесконечные графики и яркий свет софитов быстро вытеснили спокойствие храмов. Однако Чан хранил тот самый кленовый лист в прозрачном чехле своего телефона — как напоминание о том, что он научился дышать заново. Группа готовилась к записи финального трека для нового альбома, и атмосфера в студии была наэлектризована творческим азартом. Вечером, когда мемберы уже разошлись, а Чан остался, чтобы свести вокальные партии Сынмина, на телефон Чана пришло сообщение. Ён: «Привет, Крис! Прости, что вторгаюсь. Хотел спросить, как твои дела? Ты занят сегодня вечером? Предлагаю встретиться на набережной. Давно не виделись, я соску-учился!!» Чан лишь удивлённо улыбнулся, но был рад его сообщению, потому, без сомнений принял приглашение. Жизнь в Сеуле после тура постепенно входила в привычное русло, но в ней появилось новое, странное измерение. Ёнджун, который долгое время держался на расстоянии, начал всё чаще мелькать в их буднях. Это не было резким вторжением; скорее, он просачивался в их пространство, как утренний свет сквозь плотные шторы. Сначала это были короткие сообщения в общих чатах, затем — случайные встречи в коридорах телеканалов, и наконец, тихие посиделки в их любимом закрытом баре, где никто не мог их потревожить. Атмосфера этих встреч была пропитана негласным договором. Ёнджун вёл себя так, будто последних месяцев боли не существовало, но при этом он был предельно внимателен к Чану. Он приносил с собой новости из мира других групп, шутил над нелепыми слухами и заставлял парней смеяться до колик, рассказывая о своих тренировочных буднях. Чанбин и Хан с энтузиазмом подхватывали его драйв, устраивая шутливые рэп-баттлы прямо за столом, а Минхо... Минхо просто наблюдал. Он видел, как Ёнджун мастерски обходит любые острые углы. Стоило разговору коснуться темы «прошлого лета» или «тех самых съёмок», как Ёнджун виртуозно переводил тему на новый релиз или предстоящие премии. Чан ценил это молчание больше, чем любые слова утешения. Он видел в глазах Ёнджуна знание. Он понимал, что этот парень — единственный мостик к той, чьё имя он всё ещё боялся произносить вслух, чтобы не разрушить хрупкое равновесие. Иногда, когда они оставались вдвоём у барной стойки, между ними повисала тяжёлая, густая тишина. Чан смотрел на Ёнджуна, безмолвно умоляя дать хоть малейший знак, но Ёнджун лишь мягко хлопал его по плечу и заказывал ещё один бокал виски. Это было жестоко и милосердно одновременно. Джи не оставила писем, не записала прощальных треков. Она просто исчезла, оставив после себя лишь вакуум, который Ёнджун теперь помогал заполнять своим присутствием. Рабочие будни в компании тоже изменились. После увольнения Арым в коридорах стало легче дышать. Исчезло то липкое чувство подозрительности, которое преследовало Чана. Сотрудники теперь смотрели на него с сочувствием и уважением, а стафф стал ещё более заботливым. Чан погрузился в продюсирование с головой, проводя в студии по восемнадцать часов. Он создавал музыку, которая была чистой энергией, выплескивая в биты всё то, что не мог сказать словами. Ёнджун иногда заходил к нему поздно вечером, принося горячий рамен, и они часами слушали демки, не говоря ни слова о любви, но чувствуя её присутствие в каждой пульсации баса. Это было время восстановления — медленного, болезненного, но честного.***
Вечерний воздух, врывающийся в открытое окно дома Минхо и Хана, уже не обжигал холодом, а ласково касался лиц, принося с собой тонкий аромат первой зелени. Это была та самая весна, которую Джи всегда ждала с особым трепетом, называя её временем «второго шанса». В гостиной царил привычный хаос: на диване развалились Чанбин и Хёнджин, увлечённо споря о новой серии дорамы, Феликс на кухне помогал Минхо раскладывать заказанный суши-сет, а Хан пытался отвоевать свою подушку из-под Чанбина. Ёнджун сидел в кресле у окна, расслабленно вытянув длинные ноги. Он выглядел здесь своим, органично вписываясь в эту домашнюю, слегка суматошную обстановку. Чан сидел напротив него на полу, прислонившись спиной к кофейному столику. Между ними стояла тарелка с нарезанными фруктами, но к ней никто не прикасался. — Слушай, Ёнджун-а, — подал голос Чанбин, не отрываясь от телефона, — ты в последнее время стал выглядеть подозрительно выспавшимся. У вас там в BigHit что, ввели тихий час? — Просто я научился спать с открытыми глазами на собраниях, — усмехнулся Ёнджун, бросив быстрый взгляд на Чана. — А если серьёзно, просто весна действует. Хочется больше успевать, пока солнце не зашло. — Весна — это хорошо, — негромко произнёс Минхо, выходя из кухни с подносом. Он поставил его на стол и посмотрел прямо на Чана. — Но она всегда слишком быстро проходит. Нужно успеть сказать то, что важно, пока лепестки не опали. В комнате на мгновение стало тихо. Все знали, о чём говорит Минхо. Чан глубоко вздохнул и потянулся к своей сумке, стоявшей рядом. Он достал небольшую коробочку, обёрнутую в простую крафтовую бумагу и перевязанную тонкой голубой лентой — цвета, который она любила больше всего. — Ёнджун, — голос Чана звучал ровно, но в нём чувствовалась скрытая дрожь. — Я не буду спрашивать, где она. Я не буду просить номер или адрес. Я просто... я знаю, что ты её увидишь. Скоро. Он протянул подарок Ёнджуну. Тот выпрямился, и его лицо стало серьёзным, почти торжественным. Он принял коробочку, ощущая её небольшой вес. — Здесь нет письма, — продолжил Чан, глядя в окно на огни города. — Только то, что принадлежит ей. И... передай, что я не ищу встречи. Я просто хочу, чтобы у неё была эта вещь. Чтобы она знала, что весна наступила и здесь. Ёнджун медленно кивнул, убирая подарок во внутренний карман куртки. — Я передам, хён. В целости и сохранности. Она... она оценит, что ты уважаешь её тишину. — Спасибо, — выдохнул Чан, и казалось, вместе с этим словом из него вышла часть того напряжения, которое он носил в себе месяцами, но что-то щёлкнуло внутри, — Ну что, кто-нибудь собирается есть эти суши, или мне позвать Чанбина на помощь? — Эй! Я уже здесь! — отозвался Чанбин, и общая волна смеха разбила остатки грусти. Вечер продолжился шутками и разговорами о пустяках, но каждый в этой комнате чувствовал: сегодня была отправлена не просто посылка, а невидимая нить, которая, возможно, когда-нибудь приведёт их всех обратно к свету. В гостиной воцарилась та самая атмосфера, которую фанаты называют «типичными Stray Kids». Напряжение спало, и на смену ему пришёл первобытный голод и желание подурачиться. Минхо, в своём фирменном фартуке, который он надел поверх домашней футболки, грозно размахивал палочками для еды. — Если кто-то тронет сет с угрём до того, как я сделаю фото для Bubble, я скормлю его Суни, Дуни или Дори! — провозгласил он, пытаясь одновременно отогнать Дори от края стола. — Хан-а, убери свою руку, я вижу, как твои пальцы дрожат в сторону лосося! Хан, который уже практически лежал на ковре, изобразил глубокое оскорбление: — Лино-щи, это не я, это гравитация! Моё тело просто притягивается к качественному белку. И вообще, почему Ёнджуну можно сидеть так близко к еде, а мне нет? Это дискриминация по признаку наличия щёк! Ёнджун, который уже успел стащить один ролл, пока Минхо отвернулся, прожевал его с абсолютно невинным видом. — Знаешь, Джисон, я выживаю по законам джунглей. Кто первый моргнул, тот ест только имбирь. Чан-хён, ты как, планируешь участвовать в этой битве за выживание или продолжишь изображать мудрого старца? Чан, наконец-то искренне рассмеявшись, придвинулся ближе. Его ямочки на щеках стали такими глубокими, что Чанбин не удержался от комментария: — Осторожно, если он улыбнётся ещё шире, в его ямочках можно будет спрятать весь наш следующий гонорар. Хёнджин, перестань рассматривать лосось как объект искусства, это еда, а не модель для эскиза! Хёнджин, который действительно замер с палочками в руках, любуясь текстурой рыбы под светом лампы, драматично вздохнул: — Ты не понимаешь, Бинни. В этом цвете — вся боль и красота уходящего дня. Но ладно, ради твоего спокойствия я его съем. Он отправил ролл в рот и тут же зажмурился от удовольствия, издавая звуки, достойные кулинарного шоу. Вечер катился своим чередом. Феликс принёс из кухни домашний лимонад, который он сделал по какому-то новому рецепту, и все дружно пытались угадать секретный ингредиент. — Это... перец? — сморщился Сынмин, подозрительно разглядывая стакан. — Это корица и капля моей любви! — гордо ответил Феликс, сияя своими веснушками. — Твоя любовь на вкус как рождественский пряник, который забыли в холодильнике до апреля, — пробормотал Чонин, но всё равно допил всё до конца, потому что отказать Феликсу было невозможно. Чан наблюдал за ними, и в его сердце больше не было той раздирающей пустоты. Они обсуждали всё на свете: от новых видеоигр до того, почему у Минхо такие странные фильтры на фотографиях. Ёнджун в какой-то момент начал показывать новую хореографию, используя Хана в качестве реквизита, что закончилось тем, что оба запутались в ковре и рухнули на пол под общий хохот. — Знаете, — сказал Чан, когда все немного успокоились и просто сидели в уютной полутьме, — я рад, что мы здесь. Весна — это ведь не только про цветы. Это про то, что корни всё ещё живы, даже если была долгая зима. Минхо посмотрел на него, перебирая волосы Хёнджина на своих коленях, и просто кивнул. В этом доме, полном смеха и запаха суши, Чан наконец-то почувствовал, что он дома.***
Сидней встретил Джи не ласковым солнцем, а стерильной белизной больничной палаты. Два месяца. Именно столько времени потребовалось врачам, чтобы вывести её из состояния полного эмоционального и физического истощения. Организм просто отказал: обмороки, панические атаки и неспособность принимать пищу стали её реальностью после того, как она покинула Корею. Она помнила только обрывки: обеспокоенное лицо тёти Со Аын в аэропорту и тяжёлый запах антисептиков. Теперь, спустя время, она сидела в своей комнате. Аын и Уиль переделали её старую детскую в современную спальню в минималистичном стиле, стараясь стереть любые триггеры, но Джи всё равно видела в углах тени своего прошлого. Она больше не могла смотреть в объектив видеокамеры, если в кадре нужно было ловить ритм музыки. Музыка стала для неё ядом. Она ушла в мир кино и сериалов — туда, где каждый кадр был строго прописан в сценарии, где не было места импровизации чувств и случайным мелодиям, разбивающим сердце. — Майя сегодня спрашивала, почему ты не хочешь сходить на пирог к семье Бан, — Со Аын осторожно помешивала чай, стоя у окна, — Я сказала, что ты занята работой. Но она заметила, что ты никогда не выглядишь занятой, только… застывшей. Джи не отвечала. Она знала, что Майя видела её, когда она тайком открывала фанкам с концерта в Париже, наблюдая, как Чан взаимодействует с фанатами с профессиональной, но отстраненной улыбкой. Она даже однажды увидела его рядом с той женщиной — той самой — на официальном приеме. Их руки не соприкасались, но в ее разбитом сознании это ничего не значило. — Тетя, если они придут… — Джи вдруг сказала тихо, почти беззвучно, — Если мама Криса придет с пирогом прямо сейчас… Я не смогу. Мне кажется, я просто… исчезну. Со Аын быстро подошла и взяла её холодные руки в свои. — Ты не исчезнешь. Мы здесь. Но ты должна начать есть салаты Уиля. И, возможно, открыть тот файл на платформе. Просто чтобы знать. — Нельзя, — Джи резко выдернула руки, её глаза наполнились внезапной влажной яростью. — Если я услышу его голос… это будет как растворение в кислотной дыме. Я уже растворилась достаточно в больничных антисептиках. Майя в этот момент заглянула в комнату с двумя платьями на руках. — Джи, которое с алым поясом или с серебряными нитями? Выбирай! — Она пыталась влить обыденность в этот напряженный воздух. Джи медленно перевела взгляд на платья, её мысли всё ещё были прикованы к непрослушанному аудиофайлу, который ждал её в цифровом пространстве как неоткрытая рана. Она выбрала платье с серебряными нитями — холодное, отстраненное, похожее на свет звезд в сиднейской ночи, которая казалась ей теперь бесконечно длинной и беззвучной. — Давай сегодня съездим к океану? Мы так давно с тобой никуда не выбирались! — Майя села на край кровати и опустила голову на колени старшей сестры. — Уиль сегодня без машины, ключи на входе, — подмигнул Аын и скрылась за дверью, улыбнувшись, что девочки смогут провести хороший вечер. — Ты правда хочешь? — Я знаю, что это нужно. Я уже не маленькая девочка, Джи, вижу и понимаю, как тебе тяжело, — этот взгляд ярких зелёных глаз, точно таких же, как и у самой Джи, такой невинный и озорной, устремился в цель. — Хорошо, тогда надевай это платье. — А ты... — быстро оказавшись возле шкафа, Майя стала перебирать вещи и вытащила оттуда комбинезон чёрного цвета с широкими штанами и майкой сверху, — надевай это! И... О, у меня есть крутая кожаная куртка! Недавно её кастомизировала, тебе понравится. Когда обе были готовы, Джи надела куртку сестры, которая была в стилизации любимой группы Stray Kids, они отправились на набережную. Дорога к океану вилась серой лентой сквозь густые тени эвкалиптов, чьи листья в сумерках казались серебристыми. Джи сидела за рулём внедорожника Уиля, крепко сжимая руль рукой. Её пальцы, всё ещё тонкие и бледные после больницы, подрагивали, но она уверенно вела машину, чувствуя, как ровный гул мотора немного успокаивает её разорванные нервы. На ней был тот самый чёрный комбинезон, а сверху — кастомизированная куртка Майи. Джи старалась не смотреть на нашивки и надписи «Stray Kids» на рукавах, но само прикосновение грубой кожи, пахнущей краской и металлом, создавало странное ощущение защищённости, будто она надела доспехи. Окно со стороны водителя было приоткрыто, и в салон врывался солёный, влажный ветер Тихого океана. Джи достала из пачки сигарету — привычка, которая вернулась к ней в те самые тёмные ночи в палате, когда тишина становилась невыносимой. Она щёлкнула зажигалкой, и огонёк на мгновение осветил её лицо: острые скулы, поджатые губы и те самые зелёные глаза, в которых сейчас отражалась лишь бесконечная дорога. Первая затяжка принесла горькое облегчение, заполняя лёгкие дымом, который на мгновение вытеснил запах антисептиков, всё ещё преследовавший её в кошмарах. — Ты снова начала... — тихо заметила Майя, глядя на огонёк сигареты. Она сидела в своём платье с серебряными нитями, которые вспыхивали при каждом свете встречных фар. — Мама будет ворчать, если почувствует запах. — Мама не узнает, если ты не скажешь, — ответила Джи, выпуская дым в окно. Её голос звучал хрипло, но мягко. — Это помогает мне не рассыпаться на части, Майя. Просто... дай мне этот вечер. Майя не стала спорить. Она включила радио, перебирая станции, пока не наткнулась на спокойный австралийский инди-рок. Никакого k-pop, никакой корейской речи. Только меланхоличные гитарные переборы, которые идеально ложились на пейзаж за окном. — Знаешь, — Майя прислонилась головой к стеклу, — в школе все думают, что ты всё ещё в Сеуле, снимаешь крутые клипы. Они завидуют мне, что у меня такая сестра. А я смотрю на тебя и думаю... что лучше бы ты была просто Джи, которая печёт невкусные кексы и спорит со мной из-за косметики. Джи бросила быстрый взгляд на сестру. В сердце кольнуло. — Я тоже этого хочу, малышка. Но та Джи осталась где-то в терминале аэропорта Инчхон. Сейчас я просто пытаюсь научиться дышать этим воздухом заново. Они приехали на набережную, когда солнце уже почти скрылось за горизонтом, окрасив океан в цвета спелого граната и глубокого индиго. Джи припарковала машину на краю обрыва. Они вышли и сели прямо на капот, чувствуя, как металл ещё хранит тепло дневного солнца. Ветер здесь был сильнее, он трепал волосы Джи, бросая их в лицо, и она не убирала, наслаждаясь этим хаотичным движением. Перед ними расстилалась бездна. Огромные волны с грохотом разбивались о скалы внизу, рассыпаясь мириадами брызг, которые в свете первых звёзд казались тем самым серебром с платья Майи. — Посмотри, как красиво, — прошептала Майя, прижимаясь к плечу сестры. — Океану всё равно, что происходит в мире. Он просто есть. Джи обняла сестру за плечи, чувствуя под пальцами холодную кожу куртки с логотипом группы, которую она когда-то считала своей семьёй. Она смотрела на горизонт и думала о том, что где-то там, за этой толщей воды, сейчас наступает утро. Чан, возможно, заходит в студию или пьёт свой пятый ледяной американо, даже не подозревая, что она здесь, на краю мира, носит куртку с его именем и пытается не сойти с ума от тишины. В этот вечер, под шум прибоя, она впервые за долгое время не чувствовала себя больной. Она чувствовала себя просто... существующей. И этого было достаточно. Дым от сигареты медленно таял в солёном воздухе, когда Джи внезапно замерла. Её взгляд, до этого бесцельно блуждавший по линии горизонта, зацепился за фигуру мужчины у самого края деревянного пирса. Он стоял спиной к ним, высокий, в безразмерном чёрном худи и кепке, низко надвинутой на глаза. В его руках была профессиональная камера с длинным объективом — такая же, какую Джи когда-то использовала для съёмок закулисья в Сеуле. Сердце Джи пропустило удар, а затем забилось в бешеном, болезненном ритме, отдаваясь пульсацией в висках. Эта манера стоять, чуть сутулясь, этот жест, которым он поправлял ремень камеры на плече... Это был Пак Соджун, один из ведущих операторов стаффа JYP, человек, который работал с Чаном с самого дебюта. Он был тем, кто помогал Джи с тонкостями монтажа в их первую совместную командировку в Японию. — Джикки? Ты чего? — Майя испуганно вцепилась в рукав её куртки. — Ты побледнела ещё сильнее. Тебе плохо? Опять голова кружится? — Там... — Джи едва шевелила губами, не в силах отвести глаз от мужчины. — Майя, посмотри на того человека у воды. Ты видишь его? Мужчина в этот момент обернулся, словно почувствовав на себе чужой взгляд. На его лице была чёрная медицинская маска, но глаза — внимательные, чуть прищуренные — были слишком знакомы. Он на мгновение замер, глядя в сторону машины, где сидели сёстры. Джи почувствовала, как холодный пот прошиб её спину под кожаной курткой. Если это Соджун, значит, группа здесь? В Сиднее? Или он приехал один? Но стафф никогда не путешествует без причины. Паника, которую она так долго подавляла в больничных стенах, накрыла её новой волной. В голове вспыхнули кадры: Чан на этой же набережной, его смех, его обещание привезти её сюда как свою жену, а не как беженку от собственной жизни. Она резко бросила окурок на асфальт и схватилась за дверцу машины. — Садись в машину, Майя. Быстро! — голос Джи сорвался на хриплый приказ. — Но мы же только приехали! Джи, подожди! — Майя пыталась сопротивляться, но Джи уже практически затолкнула её на пассажирское сиденье. Джи прыгнула за руль, её руки тряслись так сильно, что она не с первого раза попала ключом в зажигание. Она видела в зеркало заднего вида, как мужчина сделал шаг в их сторону, поднимая камеру, словно хотел что-то запечатлеть — или кого-то. Мотор взревел, и внедорожник рванул с места, оставляя за собой лишь облако пыли и запах жжёной резины. Она бежала. Снова бежала от правды, от прошлого и от того единственного человека, который мог бы рассказать ей, что всё, во что она верила последние месяцы, было лишь чудовищной ошибкой. Джи резко ударила по тормозам, не доехав и ста метров до выезда с набережной. Шины взвизгнули, и Майя едва не влетела в лобовое стекло, благо ремень безопасности сработал мгновенно. — Ты с ума сошла?! — вскрикнула сестра, хватаясь за сердце. — Джи, что происходит? — Тише, — прошипела Джи, её взгляд был прикован к зеркалу заднего вида. — Если это он, если это Соджун... он здесь не просто так. Стафф не прилетает в Австралию кормить чаек. Она видела, как мужчина на пирсе сложил штатив, убрал камеру в кофр и быстрым шагом направился к неприметному серебристому седану, припаркованному в тени деревьев. Джи выключила фары, оставив только габариты. Её сердце колотилось о рёбра, как пойманная птица. Она снова закурила, но на этот раз не для того, чтобы успокоиться, а чтобы занять руки, которые ходили ходуном. — Мы проследим за ним, — твёрдо сказала она, когда серебристая машина тронулась с места. — Джи, это опасно! А если там Чан-хён? Ты же сама говорила, что не вынесешь встречи! — Майя выглядела по-настоящему напуганной. — Я не собираюсь с ним встречаться. Я просто хочу знать... — Джи замолчала, сглатывая комок в горле. — Я хочу знать, зачем они здесь. Она вела машину на приличном расстоянии, умело маневрируя в потоке редких вечерних автомобилей. Её навыки вождения, отточенные в сумасшедшем трафике Сеула, сейчас возвращались к ней инстинктивно. Они проехали мимо знакомых кафе, мимо парка, где она когда-то гуляла с семьёй Чана, и углубились в район элитных отелей у залива. Серебристый седан притормозил у входа в «Park Hyatt». Это был один из самых дорогих отелей города с видом на Оперный театр. Джи припарковалась за углом, в тени массивного здания. Она видела, как Соджун вышел из машины, достал оборудование и... подошёл к группе людей, стоявших у входа. Джи пригнулась, почти вжимаясь в сиденье. Среди людей в чёрных масках и кепках она узнала ещё двоих: менеджера Кима и стилиста, которая всегда работала над образами 3RACHA. Но Чана среди них не было. Пока не было. — Смотри, — прошептала Майя, указывая на чёрный минивэн, который только что подкатил к входу. Дверь минивэна открылась, и из неё вышел человек. Даже в темноте, даже со спины, Джи узнала бы этот разворот плеч и эту походку из тысячи. Это был он. Бан Кристофер Чан. Он был одет в простую чёрную толстовку, капюшон наброшен на голову, но когда он повернулся к менеджеру, свет фонаря на мгновение выхватил его лицо. Он выглядел измождённым, почти прозрачным в этом холодном электрическом свете. В его руках не было ничего, кроме телефона, на который он смотрел с такой тоской, будто ждал сообщения из другого мира. Джи почувствовала, как по щеке скатилась слеза, обжигая кожу. Он был так близко. Всего в пятидесяти метрах. Её Чан, который больше не был её. Она видела, как он вошёл в отель, и двери за ним закрылись, отрезая её от него каменной стеной реальности. — Он здесь, — выдохнула она, и в этом выдохе было столько боли, что Майя не выдержала и заплакала, обнимая сестру. — Он приехал домой, Майя. Но не ко мне. Джи не смогла завести мотор. Её пальцы просто застыли на ключе зажигания, словно приросшие к металлу. Весь мир сузился до размеров лобового стекла, за которым скрылся Кристофер. Она чувствовала, как её бьёт крупная дрожь — не от холода австралийской ночи, а от осознания того, что человек, бывший её кислородом, сейчас дышит тем же воздухом, всего в нескольких десятках метров, за толстыми стёклами элитного отеля. — Я не могу ехать, Майя, — прошептала она, и этот шёпот был похож на хруст ломающегося льда. — Ноги... они будто не мои. Она снова потянулась к пачке, дрожащими руками достала сигарету и щёлкнула зажигалкой. Огонёк плясал в её зрачках, отражая внутренний пожар. Майя молчала, она лишь крепче сжала руку сестры, давая ей возможность просто выговориться. И Джи прорвало. Слова полились потоком, который она сдерживала долгие месяцы в больничных палатах и под присмотром тёти. — Знаешь, что самое страшное? — Джи выпустила густое облако дыма, которое медленно обволакивало салон. — Не то, что я увидела его с ней. А то, что даже сейчас, зная о его предательстве, я чувствую, как каждая клетка моего тела тянется к нему. Это как фантомная боль, Майя. Руку отсекли, а пальцы всё равно чешутся. Я смотрела на него там, у входа... Он выглядел так, будто у него внутри выжженная пустыня. И моя первая мысль была не «как ты мог?», а «ел ли ты сегодня?». Это безумие. Это чёртово проклятие. Она горько усмехнулась, вытирая тыльной стороной ладони слёзы, которые смешивались с тушью, оставляя тёмные дорожки на бледных щеках. — В больнице я закрывала глаза и видела только тот номер отеля. Каждую деталь: цвет ковра, свет лампы, её руку на его плече, которых не видела в реальности. Я прокручивала это тысячи раз, пытаясь найти оправдание, но его не было. А потом я видела его на фанкамах. Он танцует, он поёт, он улыбается фанатам, а я в это время лежу под капельницей и не могу даже поднять стакан воды. Я ненавидела его за то, что он продолжает жить, пока я умираю. Но сейчас... увидев его так близко... я поняла, что он тоже не живёт. Он просто исполняет роль Бан Чана. Джи откинулась на сиденье, глядя на светящиеся окна верхних этажей, где, возможно, сейчас находился он. — Я перестала снимать клипы, потому что в каждом кадре я искала его ритм. Я ушла в кино, чтобы спрятаться в чужих жизнях, в вымышленных сценариях, где всё всегда заканчивается логично. Но жизнь — это не сценарий. В жизни нет монтажных склеек, которые могут вырезать боль. Я курю, чтобы чувствовать хоть какой-то вкус, кроме горечи. Я прячусь от его родителей, потому что их доброта добьёт меня быстрее, чем его измена. Если я увижу маму Криса, я просто рассыпаюсь в прах, потому что она пахнет так же, как его детство, которое он мне обещал разделить. Майя тихо всхлипнула, прижимаясь лбом к плечу Джи. — Джи, может... может, всё не так, как кажется? Может, стоит послушать ту песню? — Нет, — Джи резко покачала головой, и её голос стал стальным. — Песня — это просто слова. Музыка — это манипуляция. Он мастер создавать иллюзии, Майя. А я больше не хочу верить в сказки. Я видела реальность. И эта реальность сейчас спит в номере люкс, пока я задыхаюсь в машине твоего отца. Мы посидим здесь ещё немного. Просто... дай мне насмотреться на эти стены. Это мой последний раз. Завтра я сожгу всё, что связывает меня с ним. Даже эту куртку. Но она знала, что лжёт. Она никогда не сможет сжечь то, что выгравировано у неё на душе серебряными нитями боли. Джи замерла, когда её взгляд, словно ведомый невидимой нитью, скользнул вверх по фасаду отеля. На одном из верхних этажей открылась панорамная дверь, и на балкон вышел человек. Расстояние было приличным, но она узнала бы этот силуэт даже в полной темноте. Чан. Он подошёл к перилам и замер, глядя вдаль, туда, где чёрная бездна океана сливалась с таким же чёрным небом. Он не двигался, просто стоял, подставив лицо ночному ветру, и в этой его неподвижности было столько немого отчаяния, что у Джи перехватило дыхание. Она видела, как он медленно опустил голову на руки, словно тяжесть мира стала для него невыносимой. — Он там... — выдохнула Майя, тоже заметив фигуру на высоте. Но не успела Джи ответить, как в стекло со стороны водителя резко, но осторожно постучали. Сердце Джи подпрыгнуло к самому горлу. Она медленно повернула голову и увидела лицо менеджера Кима. Он стоял вплотную к машине, его глаза за стёклами очков выражали крайнюю степень изумления и тревоги. Он узнал машину Уиля, которую видел много раз, когда Джи ещё была частью их общего мира. Джи медленно опустила стекло. Запах дорогого парфюма и холодного ночного воздуха ворвался в салон, смешиваясь с горьким табачным дымом. — Джи? — голос менеджера Кима был тихим, почти шёпотом. — Боже мой, это действительно ты. Я... я слышал, что ты в Австралии, но никто не знал, где именно. Ты выглядишь... Он не договорил, глядя на её впалые щёки и лихорадочный блеск глаз. Его взгляд скользнул по куртке Майи с логотипом группы, и он тяжело вздохнул. — Пожалуйста, — Джи вцепилась в край двери так сильно, что костяшки пальцев побелели. — Пожалуйста, господин Ким, не говорите ему. Не говорите, что видели меня здесь. Умоляю вас. Менеджер Ким бросил быстрый взгляд вверх, на балкон, где всё ещё стоял одинокий силуэт лидера группы, а затем снова посмотрел на Джи. В его глазах читалась сложная гамма чувств: жалость, понимание и глубокая печаль. Он знал о ситуации в отеле Сеула больше, чем Джи могла себе представить, но он также видел, в каком состоянии находится Чан все эти месяцы. — Он не находит себе места, Джи, — тихо произнёс Ким. — Он здесь только потому, что компания настояла на «семейном отдыхе» перед новым камбэком, чтобы поправить его здоровье. Он почти не спит. Он здесь с мемберами. Если он узнает, что ты в паре сотен метров от него... — Нет! — Джи почти выкрикнула это, и Майя вздрогнула. — Если он спустится, я просто не выдержу. Я только начала... собирать себя по кускам. Пообещайте мне. Дайте слово, что это останется между нами. Менеджер Ким долго молчал, вслушиваясь в шум города. Наконец он медленно кивнул. — Хорошо. Я ничего не скажу. Но, Джи... ты не сможешь бегать от этой тени вечно. Сидней большой, но ваше прошлое — ещё больше. Уезжай отсюда сейчас, пока он не обернулся и не посмотрел вниз. Джи кивнула, её губы дрожали. Она быстро подняла стекло, отсекая себя от сочувствующего взгляда менеджера. Она в последний раз посмотрела вверх. Чан всё так же стоял на балконе, глядя на океан, не подозревая, что та, о ком он думал каждую секунду своего бодрствования, только что была так близко, что он мог бы услышать её крик. Джи завела мотор и, не оглядываясь, рванула с места, увозя свою боль обратно в тишину пригорода. Дом встретил их удушающим спокойствием. Тётя Аын уже спала, а Уиль оставил на кухонном столе записку о том, что в холодильнике ждёт свежий салат. Майя, вымотанная эмоциональным всплеском, едва дошла до своей комнаты и уснула, даже не сняв платье с серебряными нитями. Но для Джи сон был чем-то из области фантастики. Она заперлась в своей спальне, прислонившись спиной к двери, и сползла на пол. Холодный ламинат немного остудил её разгорячённую кожу. Перед глазами всё ещё стоял силуэт Чана на балконе. Его одиночество было почти осязаемым, оно заполнило всё пространство вокруг неё. Джи подошла к рабочему столу и открыла ноутбук. Экран вспыхнул, ослепляя её своей стерильной белизной. Пальцы сами собой открыли скрытую вкладку на платформе, где уже несколько недель висел неопознанный аудиофайл. Тот самый, о котором говорила тётя. Тот самый, который она боялась открывать больше, чем саму смерть. — Если я это сделаю, пути назад не будет, — прошептала она в пустоту комнаты. Она надела наушники, закрыла глаза и нажала «Play». Сначала была тишина, прерываемая лишь тихим шипением микрофона. А затем раздался вздох. Глубокий, рваный, такой знакомый, что у Джи перехватило горло. Это был голос Чана. Но он не пел. Он просто говорил, и его голос звучал так, будто он находился на грани полного истощения. Джи сидела на полу, прислонившись спиной к холодной стене своей спальни. В наушниках пульсировала тишина, а затем раздался звук, от которого её сердце болезненно сжалось — тяжёлый, прерывистый вздох Чана. Его голос звучал непривычно низко, с хрипотцой, которая выдавала крайнюю степень истощения: «Я не знаю, слушаешь ли ты это, Джи... — начал он, и она физически почувствовала его присутствие рядом. — Я записываю это, потому что слова застревают в горле каждый раз, когда я пытаюсь позвонить. В ту ночь... в ту проклятую ночь я совершил самую большую ошибку. Я был пьян, Джи. Настолько, что мир вращался перед глазами. Арым... она просто перехватила меня и повела до номера. Я едва соображал, где нахожусь. Но клянусь всем, что у меня осталось — между нами ничего не было. Компания провела внутреннее расследование, они проверили записи камер. Я не прикасался к ней. Я звал тебя, даже когда отключался». Джи закрыла глаза, и слёзы градом покатились по её щекам. Голос Чана в записи дрогнул, послышался звук, будто он закрыл лицо руками. — «Я ищу тебя. Каждый день, каждую гребаную секунду я ищу твой след в толпе, в комментариях, в музыке. Я приеду в Сидней, потому что это единственное место, где я всё ещё чувствую твой запах. Я буду искать тебя до тех пор, пока мои ноги ходят. Но... — он замолчал на долгую минуту, и Джи слышала только его тяжёлое дыхание. — Но если ты решишь, что я — это твоя боль. Если ты посмотришь на меня и поймёшь, что больше не можешь дышать со мной одним воздухом... просто скажи. Одно слово, Джи. Скажи: "Оставь меня". И я уйду. Я исчезну из твоей жизни навсегда, я больше никогда не потревожу твой покой. Я люблю тебя настолько, что готов стать для тебя мертвецом, если это подарит тебе мир». Запись закончилась. Джи сидела в темноте, чувствуя, как внутри неё происходит тектонический сдвиг. Вся её ярость, вся её броня, которую она выстраивала месяцами, рассыпалась в прах. Он не предавал её физически, но он предал их доверие, позволив себе слабость. И всё же, его слова о готовности уйти навсегда испугали её больше, чем сама измена. Её рука потянулась к клавиатуре, чтобы написать ответ, чтобы закричать, что она здесь, в этом же городе. Но она замерла. Она посмотрела на свои дрожащие руки, на шрамы от капельниц, на пустую пачку сигарет. Она вспомнила панические атаки и те ночи, когда не могла встать с кровати. — Я не могу, — прошептала она. — Если я сейчас вернусь к нему, я просто растворюсь в его боли, так и не залечив свою. Джи медленно закрыла ноутбук. Она решила оставить это послание без ответа. Не из мести, а ради выживания. Ей нужно было восстановиться самой, найти свою собственную опору, прежде чем снова становиться частью чьей-то симфонии. Она должна была научиться дышать без него.***
Весна в Австралии всегда была для Джи особенным временем. Это не то робкое пробуждение природы, как в Корее, а буйство красок, когда город утопает в фиолетовых цветах джакаранды, а воздух становится настолько плотным от ароматов, что его можно пить. Для неё это было время исцеления. Она проводила часы на побережье, подставляя лицо тёплому ветру, и постепенно, кадр за кадром, возвращалась к жизни через объектив своей камеры. В это же время в Сеуле царила привычная суета, за которой скрывалась глубокая тревога. Чан всё чаще запирался в студии, и мемберы старались лишний раз его не тревожить. Вечером Хан Джисон и Хёнджин решили немного отвлечься от изнурительных репетиций. — Эй, ты слышал про новую дораму «Шёпот южного ветра»? — спросил Хан, запрыгивая на диван с огромной пачкой чипсов. — Говорят, там операторская работа просто сумасшедшая. Рейтинги взлетели после первой же серии. Хёнджин, который всегда ценил эстетику, лениво кивнул, устраиваясь рядом. — Да, видел отрывки в соцсетях. Снято в Австралии. Красиво, ничего не скажешь. Давай глянем вторую серию. Они включили телевизор. С первых же секунд экран заполнился невероятным светом — мягким, золотистым, который мог поймать только человек, искренне влюблённый в эти пейзажи. Камера плавно скользила над океанскими волнами, задерживаясь на мелких деталях: капле росы на листе эвкалипта, игре теней на песке, дрожании пальцев главной героини. Хан замер, так и не донеся чипсу до рта. Его глаза расширились. — Хён... ты видишь это? Этот ракурс... этот способ игры со светом... Хёнджин подался вперёд, его лицо стало серьёзным. Он, как художник, знал стиль Джи лучше всех. Её манера «дышать» вместе с камерой была уникальной. Она всегда говорила, что кадр должен чувствоваться как объятие. — Это она, — прошептал Хёнджин, и его голос дрогнул. — Джисон, это почерк Джи. Никто другой не снимает так... так болезненно красиво. Когда в конце серии пошли титры, они оба затаили дыхание. Строки быстро бежали вверх, и вот, в разделе «Главный оператор и постановщик», появилось имя, которое они не слышали официально уже очень давно — «Ли Джи». — Она жива, — выдохнул Хан, и на его лице появилась слабая, но искренняя улыбка. — Она не просто жива, она творит. И она в Сиднее. Прямо там... — Мы не можем ему сказать, — отрезал Хёнджин, хотя его руки дрожали. — Если он увидит это сейчас, он сорвётся. Он разрушит всё то хрупкое спокойствие, которое она пытается построить там, в этих кадрах. Ты посмотри на эту картинку, Джисон. В ней столько боли, но и столько силы. Она восстанавливается. Сама. Они сидели в темноте гостиной, глядя на застывший финальный кадр — бескрайний горизонт океана, который казался одновременно и мостом, и непреодолимой преградой между двумя разбитыми сердцами. Хёнджин сидел в углу дивана, пока в гостиной разворачивался настоящий хаос. На экране телефона светилось набранное сообщение: «Джи, я видел твои кадры. Это невероятно. Пожалуйста, просто береги себя. Мы скучаем». Он нажал «отправить» и заблокировал экран. Сообщение осталось висеть с одной серой галочкой — Джи не меняла номер, но, похоже, просто не включала этот телефон. Хёнджин вздохнул, понимая, что она имеет на это полное право. На следующий день, Чан вернулся из Сиднея. Как раз в этот день, мемберы решили встретиться в их с Чонином доме, потому что младший заскучал от тишины и решил собрать всех вместе, заодно приготовив вкусной еды для хёна. — Эй, Джинни! Хватит киснуть, а то Ёнджун сейчас съест всю пепперони в одиночку! — крикнул Чанбин, пытаясь отобрать коробку у гостя. Ёнджун ловко увернулся, демонстрируя свои танцевальные рефлексы даже в поедании пиццы. — Кто успел, тот и съел! В большой семье, как говорится, клювом не щёлкают, а у вас — тем более! — рассмеялся он, закидывая в рот кусок сырной корочки. Чан в это время был на кухне, заваривая чай. Он вернулся из Сиднея тихим и каким-то прозрачным, но сегодня, в компании друзей, на его лице впервые за долгое время появилась тень настоящей улыбки. Он не знал о дораме, которую смотрели Хан и Хёнджин, и ребята молчаливо согласились хранить этот секрет, чтобы не бередить его раны. — Так, — провозгласил Феликс, доставая джойстики. — Сегодня мы выясним, кто настоящий король гонок. Ёнджун-хён, ты готов проиграть человеку, который умеет общаться с котами лучше, чем с людьми? — Я тренировался в перерывах между альбомами! — парировал Ёнджун, принимая вызов. — Мои пальцы быстрее, чем его шутки про «воздушную жарку»! Вечер превратился в калейдоскоп смеха и дружеских подколов. Сынмин и I.N устроили тотализатор, ставя на победителей конфеты, а Феликс принёс свои фирменные брауни, которые исчезли со стола быстрее, чем Хан успел сказать «вау». — Смотрите на Хана! — хохотал Чанбин, указывая на Джисона, который уснул прямо с куском пиццы в руке после третьего раунда игры. — Наш квокка переутомился от избытка эмоций. — Он просто не выдержал моего величия на трассе, — гордо заявил Ёнджун, хотя сам приехал вторым после Минхо. Хёнджин наблюдал за ними и чувствовал странную смесь грусти и тепла. Жизнь продолжалась. Чан смеялся, Ёнджун шутил, мемберы дурачились. Но где-то там, за тысячи километров, весенний ветер Сиднея шевелил волосы Джи, которая создавала шедевры в полном одиночестве. Он снова взглянул на телефон. Ответа не было. Но, возможно, тишина — это тоже ответ. Ответ о том, что ей нужно время, чтобы снова стать частью их шумного, яркого и такого сложного мира. Шум в гостиной постепенно превратился в фоновый гул. Чанбин и Минхо затеяли борьбу за последнее пиво, а Чан увлечённо объяснял Сынмину тонкости новой аранжировки. Хёнджин, воспользовавшись моментом, тихо выскользнул на балкон. Прохладный ночной воздух Сеула ударил в лицо, принося временное облегчение. Он снова разблокировал телефон. Одна серая галочка. Безмолвие, которое ощущалось как физическая преграда. — Ты зря мучаешь этот телефон, Джинни, — мягко сказал Ёнджун, глядя на огни Сеула. — Она не ответит. Не сейчас. Хёнджин резко обернулся, его глаза округлились от удивления. — Откуда ты... Подожди, ты ведь знал? Ты всё это время знал, где она? Ёнджун вздохнул и поправил воротник своей куртки. — Я знал каждый её шаг. Я помогал ей. Она просила меня молчать, Хёнджин. И я не мог нарушить её просьбу. Она была на грани, когда улетала. Если бы я выдал её тогда, я бы потерял её навсегда. Хёнджин почувствовал, как внутри закипает смесь облегчения и обиды. — Даже Минхо-хёну не сказал? Вы же с ним постоянно на связи. Он ведь пытался выведать у тебя хоть что-то, я видел! — Минхо умный, — усмехнулся Ёнджун. — Он чувствовал, что я что-то скрываю. Пару раз он прижимал меня к стенке своими фирменными допросами, но в какой-то момент просто посмотрел мне в глаза и сказал: «Если она жива и ты об этом знаешь — мне этого достаточно». Он перестал спрашивать, потому что уважал её право на исчезновение. А Чан... Чану я не мог сказать. Он бы сорвался и полетел за ней первым же рейсом, а она была к этому не готова. Ёнджун забрал телефон из рук Хёнджина и заблокировал его. — Джи сейчас восстанавливается. Эта дорама — её крик и её исцеление одновременно. Она видела твоё сообщение, поверь. Но если она ответит одному из вас, ей придётся ответить всем. А она всё ещё собирает себя по кусочкам. — Значит, мы просто будем делать вид, что ничего не знаем? — спросил Хёнджин, чувствуя, как тяжесть на сердце немного спадает. — Мы будем делать то, что делают настоящие друзья, — ответил Ёнджун, направляясь обратно в тёплую гостиную. — Мы будем ждать, пока она сама захочет вернуться в кадр нашей общей жизни. А пока... пойдём, там Минхо грозится скормить твою порцию брауни Сынмину, если ты не вернёшься через тридцать секунд. — Я боюсь за Чана, — признался Хёнджин. — Он только начал приходить в себя. Если он узнает, что она так близко и при этом так недосягаема... это его добьёт. — Чан сильнее, чем ты думаешь, — серьёзно сказал Ёнджун. — Но ты прав, сейчас не время. Дай ей восстановиться. И себе дай. Ты не можешь нести ответственность за их разбитые сердца, Джинни. Ты — друг, а не клей для вазы, которая разлетелась вдребезги. Пойдём внутрь — Ты прав. Ночь окутала дом густым, бархатистым одеялом. Вечеринка постепенно затихала: пустые банки из-под пива сиротливо ютились на журнальном столике, а из гостиной доносилось мерное сопение Хана и приглушённый смех Чонина, который о чём-то негромко спорил с Ёнджуном. Воздух в помещении стал тяжёлым от выпитого алкоголя, запаха еды и тепла человеческих тел. Чан почувствовал, что ему нужно глоток свежего воздуха. Голова слегка кружилась, а мысли, которые он так старательно заглушал работой и общением, снова начали роиться, как потревоженные осы. Он тихо поднялся, стараясь не разбудить Сынмина, который уютно устроился в кресле, и направился к выходу на задний двор. Проходя мимо вешалки в прихожей, он задел краем кофты джинсовую куртку Ёнджуна, небрежно брошенную на спинку стула. Куртка соскользнула, и из её глубокого внутреннего кармана на деревянный пол что-то мягко упало. Чан остановился. В полумраке коридора белел небольшой прямоугольник плотного картона. — Эй, Ёнджун, у тебя тут что-то выпало... — начал было Чан, наклоняясь, чтобы поднять вещь, но слова застряли в горле. Это была открытка. На лицевой стороне красовался яркий, залитый солнцем пейзаж: фиолетовые кроны джакаранд на фоне знаменитого здания Сиднейской оперы. Но не картинка заставила сердце Чана пропустить удар. Его взгляд приковала марка с австралийским кенгуру и почтовый штемпель Сиднея, датированный всего неделей назад. Дрожащими пальцами он перевернул открытку. На обороте не было длинного письма, лишь несколько строк, написанных тем самым почерком, который он узнал бы из тысячи. Почерком, который он видел в своих старых блокнотах и на полях партитур. «Традициям не изменяем, надеюсь, ты распечатаешь эту открытку и повесишь её к миллионам других моих прекрасных фотографий». Чан долго смотрел на эти строки. Он не чувствовал злости на Ёнджуна. Напротив, внутри разлилось странное тепло. Он всегда подсознательно знал, что Ёнджун — единственный, кому Джи могла довериться полностью. Их связь была особенной, творческой и нерушимой. То, что Ёнджун хранил этот секрет, было не предательством, а высшим актом преданности другу, который просил о тишине. — Она прислала её на прошлой неделе, — раздался тихий голос Ёнджуна за спиной. — Я не хотел, чтобы... Чан обернулся. В его глазах не было огня обиды, только тихая грусть и понимание. — Я не злюсь, Ён. Правда. Я просто... я рад, что она пишет тебе. Рад, что она не одна этой весной. Ты ведь знал всё с самого начала, да? Ёнджун подошёл ближе и кивнул, прислонившись к стене. — Знал. Она просила дать ей время. Сказала, что если я скажу тебе, она снова исчезнет, но уже так, что я её не найду. Я не мог так рисковать. Она снимает сейчас потрясающие вещи, Чан. Она возвращается к себе. Чан провёл большим пальцем по марке с кенгуру. — «Традициям не изменяем»... — прошептал он, вспоминая, как она всегда обожала бумажные письма и распечатанные снимки. — Спасибо, что сохранил её для нас. Даже если «нас» сейчас — это просто эта открытка на твоей стене. Они стояли в полумраке, два человека, которые любили одну и ту же девушку по-разному, но одинаково сильно. И в эту ночь тайна перестала быть бременем, став мостом, который когда-нибудь обязательно приведёт их всех обратно друг к другу. — Значит, она в Сиднее... — также тихо произнёс Чан, не ожидая ответ. — Да. — Я заберу её, — он решительно посмотрел на свои руки, получив подтверждение своим догадкам, — Не сейчас, но я верну её, чего бы мне это ни стоило.
