Бенефис

Ранее утро. На часах еще нет девяти. В театре стоит тишина: непривычная, почти чужая для этого места. Мраморный коридор тянется вглубь, затемняет пространство и будто сжимает его, упираясь в стеклянную дверь к лестницам. Здание будто ещё не решило, проснулось оно или нет. Хосок идёт медленно. Ночь выдалась тяжёлой — декорации снимали до утра, без перерыва грузили в фуры. Он зевает, разминает шею; мышцы ноют, так что вот-вот отвалятся. Ему бы домой, но у него здесь ещё одно дело. Рядом идёт Сокджин, выглядит так, будто только проснулся. Он пришёл, когда остальные уже разошлись: бюрократия не знает выходных, даже в пустом театре. В руке телефон, в голове — встреча с юристами, которую снова не перенести. Элис появляется из одной из дверей — слишком бодрая для такого утра. Многие спорят, она отдаёт театру душу или жизнь, но на деле просто не умеет появляться позже, чем включают свет. — Ну что, два сонных призрака... кто быстрее дойдет до кофе? Хосок морщится — её голос звучит громче, чем его усталость. — Думаешь, ты победишь, Элис?- он зевает, потирая шею. — Хосок, а ты чего не идёшь домой? — Сокджин смотрит на него боковым взглядом, не отрываясь от часов. —Уже день начался. — А нельзя пройтись со своими любимыми коллегами?— Хосок попытался отшутиться. — Или увидеть своего ненаглядного Чимина, — добавляет Элис. Хосок кашляет. Слишком резко для шутки. — Элис… молчание иногда золото. — Да-да…— она тянет, улыбаясь. — Молчу и таю от любви. Они заходят в столовую. Воздух здесь тёплый, пахнет кофе и чем-то сладким, почти домашним. Контраст с пустым театром чувствуется сразу, как будто они попали в другое состояние мира. За столом уже сидит Чимин. Чашка кофе почти не тронута, в руке телефон. Он не поднимает взгляд на вошедших. — Вы шумные, — лениво говорит он, даже не уточняя, к кому обращается. Все столики свободные, но Хосок и остальные всё равно занимают места за столиком Чимина. Хосок оживает слишком быстро для человека, который не спал ночь. — Чимини, доброе утро. Чимин кивает один раз. Элис тихо фыркает, наблюдая за ним. Он снова цепляется за внимание; в этом было что-то упрямое, даже болезненное понятное. — Мы только что закончили с реквизитом, — добавляет Хосок. Голос бодрый, но натянутый. Чимин не отвечает. За столом возникает тишина. Он даже не делает вид, что слушает. Телефон остаётся в руке, экран холодно светится, пальцы медленно листают дальше, будто голос Хосока проходит фоном. Хосок всё ещё смотрит на него. Улыбка, предназначенная Чимину, держится слишком долго и начинает дрожать. Сокджин устало выдыхает. —Чонгук сегодня будет на прогонах. Казалось бы, ничего нового. Только палец на телефоне замер, из-за имени, а Чимин уже откладывает телефон на стол: — О какой части прогона речь? — Основной, — отвечает Сокджин. Чимин слегка кивает, поправляет чашку с кофе, ставит ровнее, берёт салфетку и начинает складывать её аккуратно угол к углу. Он слушает внимательно, но движения выдают напряжение. — Кстати, он просил, чтобы ты зашёл к нему после прогона. Угол салфетки мнётся сильнее. Чимин тут же разглаживает её, потом ещё раз — уже резче. Кусает внутреннюю сторону щеки. Разговор уходит дальше: Элис спрашивает про новый спектакль, Сокджин отвечает, Хосок на секунду молчит, потом снова поворачивается к Чимину. — Какие у тебя планы сегодня? — Поднимусь на пошивочный цех, — отвечает Чимин. — Хочу посмотреть эскизы костюмов на новый сезон. Он встаёт чуть раньше, чем заканчивает фразу. Перед тем как уйти, обращается: — Хоби, поможешь вечером перенести вещи с костюмерной перед прогоном? — К-конечно, — Хосок выдыхает слишком быстро и тут же опускает взгляд. Чимин это замечает. Но отводит взгляд: — Отлично, встретимся вечером в вестибюле. Он уходит. Стеклянная дверь закрывается за ним, и только тогда Хосок позволяет себе вдохнуть свободнее. Улыбка держится ещё пару секунд, потом чуть медленно падает, но он сам этого не замечает. Он тянется за кружкой, но не пьёт. — Дурак, — пробормотал Сокджин, возвращаясь к еде. — А что могу поделать! – хмурится Хосок. — Я рад, что он хоть как-то обращает на меня внимание. — Он тебя нагло использует, — посмотрела на сидящего перед ним Хоби Элис. Хосок опускает взгляд. — Может....использует. А может, я просто терпелив. — Терпеливый …да уж, — Сокджин хмыкает. — Смотрю, у тебя тут романтический эпизод, а я всё пропускаю. — Может, я всё-таки приглашу его на свидание… — Лучше тебе домой, — Сокджин устало трёт лицо.— Ты выглядишь так, будто свидание закончится скорой. Хосок хмыкает, но не спорит. Элис смотрит на него пару секунд, потом отводит взгляд: — Серьёзно... Сокджин раздражённо отодвигает тарелку: — Господи... да хватит из этого трагедию лепить, — он встаёт, закидывает пиджак себе на руку. — У меня встреча. И, Хосок, если ты ещё раз пойдёшь таскать вещи ради "взгляда", я тебя лично уволю. — Ты не можешь меня уволить, — возмущается Хосок. — Могу, ты давно просишься.

***

Шум от телевизора глухо растекался по комнате, упираясь в наглухо закрытое окно. Утро стояло серое, тяжёлое, будто выцветшее. На журнальном столе разбросанный мусор, пустые упаковки. На полу недопитая бутылка виски, рядом жестяная банка, переполненная окурками. Воздух стоял застоявшийся, густой. Мобильник разрывается вибрацией и резкой мелодией. На диване шевельнулась фигура. Парень на ощупь тянется к телефону, находит его только с третьей попытки и подносит к уху, не глядя на экран. — Я до тебя не могу дозвониться уже час! Парень морщится от голоса: — Тебе чего? – голос Тэхёна хриплый, слипшийся после сна и похмелья. — Скоро буду. Надеюсь, не увижу твои пустые бутылки. Тэхён криво усмехается, не открывая глаз: — Ага… сейчас только в ряд поставлю. — Мы друг друга поняли. Звонок обрывается. Телефон выскальзывает из пальцев и падает на пол с глухим стуком. Тэхён переворачивается к спинке дивана, утыкается лицо в подушку и почти сразу проваливается обратно в сон. Полгода без единой роли, без выхода на публику. В первый месяц он ещё пытался вернуть расположение. Потом перестали отвечать. Главный театр Сеула вычеркнул его без объяснений. Театр не прощал ошибок. А Тэхён не может простить себя. Мне достаточно щелкнуть пальцем,— голос тихий, почти ласковый.— Я тебя найду. Внезапная, режущая слух трель дверного звонка разрывает сон. Тэхён дёргается на диване. В висках простреливает болью он сжимает голову ладонями, вдавливает подушку в голову, будто это может заглушить звук. Звонок обрывается, тишина длится секунду. Тэхён выдыхает, и почти сразу глухие удары в дверь и настойчивая трель звонка. Ещё немного и он сорвётся. Только бы встать с дивана и добраться до двери. Даже не смотрит в глазок.Он открывает дверь, и замирает, на пороге стоит Намджун. Тэхён совершенно не готов к этой встрече. Если честно, он предпочёл бы никогда больше не видеть и не вспоминать о нём. — Не сдох ещё? Дай пройти, – Намджун проходит внутрь, даже не разуваясь. Тэхён, не удержавшись, приваливается к двери, судорожно цепляясь за косяк. Брат брезгливо морщит нос: — Господи, ты хоть бы проветривал? — Без тебя разберусь, как мне жить в своём доме, – с громким хлопком захлопывает дверь и, шатаясь, бредёт в зал, чтобы рухнуть на диван. Голова болит невыносимо. — Я вижу, как ты разбираешься, – Намджун распахивает окно, и в квартиру врывается холодный воздух, гул машин и шум города. — Что за помойка.. Тэхён лениво взмахнул рукой, пытаясь казаться равнодушным: — Располагайся… я довольно негостеприимен. Тэхён отворачивается, чтобы не смотреть на него. Он обводит мусор и бардак взглядом, и остро чувствует, что эта грязь прилипает к нему. Сейчас, как некстати, вспоминаются неприятные моменты, от которых хочется сбежать. В голове крутятся последние слова режиссера: «Ты актёр, который слишком слаб, чтобы носить этот талант. Ты просто недостоин». Тэхён не хочет никого видеть и слышать. Себя тоже. — Силы язвить есть, значит, и на остальное найдутся, – Намджун ставит чайник и заваривает крепкий чай для брата. — У тебя четыре часа на сборы. Не успеешь – больше помогать не буду. — Больно надо, – Тэхён подкладывает себе за спину подушку и закрывает глаза рукой. Он не хочет показывать, как он устал от того, что несёт на плечах. — Уверен, ты больше всех радовался моему провалу. — Не больше, чем тот, кто тебя подставил, – Намджун даже не смотрит на него, наливая чай. — Похмеляйся и вставай. Иначе полетишь со мной в таком виде и без вещей. На Тэхёне растянутые домашние штаны, майка-алкоголичка и старый длинный шёлковый халат, который совсем растерял свой лоск, его отросшие волосы собраны в неряшливый хвост и щетина. И ради этого человека собиралась очередь в зрительный зал. А если брать в расчет, как его подставили, то уже никто не захочет с ним работать. Даже туда, куда берут всех подряд — его не взяли. Тэхён не двигается. Он не слушает что Намджун ему говорит, не хочет. Сейчас он может только пить, спать и прожигать свою жизнь, сидя на диване в одиночестве. Он закрывает глаза. Просто чтобы ничего не слышать. Прошло четыре часа. Сон был тяжёлым, без снов. Сквозь сон громкий мат, а следом рывок за ворот. Над ухом злой голос: — Вставай! Тэхён морщится, вырывается, но его буквально стаскиваю с дивана. — Ты охренел? – срывается Тэхён, едва удержавшись на ногах, потирает шею. Тошнота накрывает резко, и он не успевает сказать ни слова, срывается в сторону туалета. Намджун прикрывает глаза, сжимает челюсть. Переводит взгляд на стену, не может смотреть. — У тебя было четыре часа,— опирается на дверной косяк и смотрит, как Тэхёна рвёт. — Я.. никуда.. не поеду, — сипит Тэхен, утирая рот тыльной стороной ладони. — Я тебе что, собака? Чтобы ты меня за шкирку таскал? Намджун не хочет спорить, ему и так сложно даётся держать себя в руках: — Поедешь. — Нет. Терпения у Намджуна заканчивается. Он хватает за ворот халата и тянет к выходу. Тэхёна из-за слабости ведёт, он даже не успевает зацепиться за что-то, кричит: — Да отпусти ты! — он срывается на крик: — Я сказал, не поеду! Намджун открывает заднюю дверь машины, заталкивает его на заднее сиденье и с хлопком закрывает дверь. Тэхёна трясёт, он не понимает от слабости или из-за злости. Слёзы стоят в глазах, но не даёт им выхода, душит в себе и силой сглатывает ком. Стучит по окну и дёргает ручку двери. Намджун от усталости опирается на дверь и закуривает. Он только сейчас чувствует, как в Сеуле холодно. Ветер задувает за пиджак и треплет волосы. Докуривает, понимает, что Тэхён успокоился. Он открывает водительскую дверь и садится. В салоне тишина. Намджун поворачивается и видит пустой взгляд и безразличие. К лучшему, все будет к лучшему. В машине тишина. Тэхён медленно пытается опереться на руки, чтобы сесть. Во рту сухо, глаза режет от света. — Останови… — его голос тонет в шуме дороги. — Я сказал, останови! Машина резко дёргается, съезжает к обочине и резко тормозит. Несколько секунд им сигналят, мимо проносятся машины на высокой скорости. Намджун резко выдыхает, бьёт ладонью по рулю. Тэхён срывается к двери, пытается её открыть. Замок щелкает, Намджун разблокирует двери. Дверь распахивается, и Тэхён буквально выпадает наружу. На секунду он стоит. Его мутит, мотает головой, как собака, чтобы взгляд прояснился. Холодный ветер вгрызается под майку, пробирает до костей. И только тогда слышит за спиной: — Я с того момента, как узнал, вообще не понимаю, что с тобой делать! Тэхён медленно оборачивается. Его бледное лицо, мокрые глаза, а в груди сердце отбивает сильные удары, как эхо проходит по всему телу. Сложно дышать. Тэхён очень устал. — Ты думаешь, я просто приехал тебя тащить за шкирку? Намджун стоит у машины. Плечи напряжены, спина прямая, но в этой прямоте , Тэхён видит усталость, которую брат больше не прячет. — Я не знал, что с тобой. - он сжимает челюсть, будто проглатывает лишние слова. — Но я надеялся, что ты жив вообще.. Тэхён не хочет смотреть на брата и видеть его жалость к нему. Он рвано выдыхает, как будто задыхается от злости и усталости одновременно. — И ты решил, что я просто…что? — он усмехается уродливо: — Сдох где-то? Намджун замолкает. Тэхён на его молчание болезненно усмехается. Переводит затравленный взгляд на ряд деревьев, чтобы хоть за что-то зацепиться взглядом, а внутри жалость к себе затапливает болезненная, тяжелая. Она встаёт комом в горле. Тэхён отворачивается, делает шаг в сторону от машины. — Не уходи. Тэхён замирает. Его слова, как выстрел в сердце, ведь тоже знает, как тяжело просить. Плечи медленно опускаются, голова тоже. Хочется просто сдаться, но это чертово сопротивление внутри него, несогласие останавливает делать шаг дальше. Переводит взгляд на свои домашние тапки. Видит, как будто в первый раз, замечает прожжённую дыру от сигареты. Такая мелочь и глупость, но от этого пробирает неприятная дрожь. До чего он дошел? Он сглатывает, горло начинает болеть. Тэхён стоит у обочины. Ветер бьёт в лицо, смотрит на бесконечную дорогу, ведущую обратно в город. И понимает: Бежать некуда. Из всех людей, которых Тэхён считал близкими, пришёл тот, кому, как он думал, не нужен. Он поворачивается к брату и чувствует вину – она болезненно грызёт грудную клетку. Намджун выдыхает с облегчением, когда Тэхён, опустив голову, возвращается в машину. Спорить и кричать больше не хочется. Дверь машины захлопывается. Тэхён только сейчас начинает трясти. Он опускает взгляд на свои красные от холода руки. Они сухие, раньше ухоженные пальцы теперь с заусенцами. Он трет ладони друг от друга пытаясь их согреть. Он слышит, как брат заводит машину и только после того, как они выехали на трасу, Тэхён поднимает взгляд на него. Тот не оборачивается. Тэхён смотрит на убегающую разметку, на серость, что теперь снова их окружает. Он устало прикрывает глаза. — Я нашёл тебе работу, — говорит Намджун. И через несколько минут добавляет: — В театре. Тишина становится другой. У Намджуна по спине пробирают мурашки, плечи напрягаются, потому что смех за его спиной звучит слишком надломлено. — Ты сейчас...— он не может сказать, у него ощущение, что его везут на смертную казнь. — Намджун... Чуть успокоившись Тэхён спрашивает: — Ты поэтому приехал? — голос Тэхёна срывается. — Чтобы вытащить меня... или чтобы попрощаться? Тэхёну очень холодно. Он не может спросить больше, потому что в горле спазм, а руки больно сжимают плечи. Он сгибается на заднем сидение, лбом упирается в колени, как будто пытается занять меньше места в собственной жизни. Намджун не отвечает. Он включает поворотник в сторону аэропорта. А Тэхён вдруг понимает: он боится не театра. Он боится, что брат сейчас скажет "да".