Правило 100 Сантиметров

Холодная вода бассейна мгновенно отрезвила. Чуя, подгоняемый не столько азартом, сколько желанием доказать, что он еще не сломлен болезнью, рванул вперед. Мышцы, ослабленные неделями бездействия, ныли, но он игнорировал боль. Он был прирожденным пловцом, и Дазай, несмотря на свой рост, не мог с ним сравниться. Чуя пролетел первую половину дистанции, почувствовав, как с каждым гребком к нему возвращается сила. Он обернулся у бортика. Дазай был далеко позади, и плыл он не просто медленно — он выглядел изможденным. Его движения были рваными, а лицо, казавшееся всего минуту назад насмешливым, теперь было бледно-зеленым. Чуя, выбравшийся на бортик, глубоко и тяжело дышал. Он выиграл. – Ха-ха, я победил! — крикнул он, задыхаясь, но тут же осекся, увидев, что Дазай не реагирует. Дазай почти дополз до середины бассейна, когда его голова внезапно ушла под воду. Он начал хаотично барахтаться, пытаясь вдохнуть, но в легкие, очевидно, поступала только вода. – Эй, перебинтованный, ты что, серьезно? — Чуя сначала подумал, что это очередная идиотская шутка Дазая. Но паника, отразившаяся в его карих глазах, была самой настоящей. – Да… Да нормально... — прохрипел Дазай, захлебываясь, прежде чем снова погрузиться. Чуя не раздумывал ни секунды. Он моментально прыгнул обратно в воду, стремительно доплыл до Дазая и схватил его подмышку. Вести его было тяжело, он был неожиданно тяжелым, обмякшим и не оказывал сопротивления. Чуя, собрав последние силы, дотащил его до бортика, вытолкнул на плитку, а затем сам выбрался рядом. Дазай лежал, свернувшись калачиком, кашлял и тяжело, отрывисто хватал воздух. Чуя, напуганный до дрожи, склонился над ним. – Ей, бинтованный, все нормально? — Чуя приподнял его голову. – Дыши. Просто дыши. Надо позвать кого-то… Он уже собирался бежать к двери, чтобы вызвать медсестру, и даже начал вспоминать уроки первой помощи, готовясь делать искусственное дыхание, когда Дазай внезапно вскочил, выплюнув воду и дико хохоча. – Хаа, повелся! — Дазай стоял, опираясь руками на колени, и кашлял уже от смеха. Чуя остолбенел. Все его тело, напряженное от спасения, вдруг обмякло от ярости и облегчения. – Ты… ты, чертов ублюдок! — Чуя не выдержал и сильно ударил его мокрой ладонью по плечу. – Я думал, ты тонешь! Ты... больной! Что это было? Дазай продолжал смеяться, хватаясь за бок. – Это называется актерское мастерство, Чуя. А ты такой предсказуемый герой. Бросаешься спасать безнадежных идиотов. – Если ты еще раз так пошутишь, я тебя утоплю по-настоящему, — пообещал Чуя, но в его голосе больше не было злости. Было только изнурение и дрожь. Он впервые так близко подошел к Дазаю, и теперь их разделяли не метры, а лишь пар клубящегося, теплого воздуха. Они оделись в свои мокрые пижамы, чувствуя, как влажная ткань липнет к коже. Выходка Дазая была ужасной, но она разбила лед между ними. – Ладно, — Дазай неожиданно стал серьезным. – Ты победил. Твое желание. Какое? Чуя посмотрел на него. На его лице не было ни намека на шутку. – Ты должен пообещать мне, что ты больше никогда, слышишь, никогда не будешь делать такие глупости. И… и перестань называть меня Чуня. – Скучно, — пробормотал Дазай, но тут же добавил, глядя в пол: – Обещаю. И… хорошо. Накахара Чуя. Они вернулись в свои палаты, обменявшись на прощание короткими сообщениями. Чуя: Ты сам чуть не скончался. Идиот. Дазай (208): Но ты же меня спас, мой маленький герой. Я же говорю, мы тут надолго. На следующее утро во время обхода в палату Чуи вошел его лечащий врач с необычно широкой улыбкой. – Накахара-кун, у меня для тебя отличные новости, — сказал врач, листая его карточку. – Твои последние анализы превосходны. Организм отлично реагирует на терапию. Никаких новых очагов. Мы можем тебя выписать. Даже раньше, чем планировали. Через две недели ты поедешь домой. Чуя почувствовал невероятный прилив счастья. Две недели. Школа, работа, свобода. Он снова заживет! Едва врач вышел, Чуя схватил телефон. Чуя: Слушай, у меня новость. Меня выписывают. Через две недели! Он ждал ответа с трепетом. Он ожидал радостного восклицания, какого-нибудь ехидного подкола о том, что он бросает Дазая одного. Дазай (208): Это. Просто. Замечательно. Ответ был краток и, к удивлению Чуи, абсолютно лишен насмешки. Он почувствовал, как что-то сжимается в груди. Чуя осторожно вышел в коридор. Дазай стоял у окна, глядя на улицу. Он выглядел болезненно худым и бледным. – Дазай? Ты чего? — Чуя остановился в положенном метре. Дазай медленно повернулся. Его глаза были пустыми. Он приподнял уголок губ, силясь изобразить улыбку. – Я рад за тебя, Чуя. Поздравляю. Ты будешь первым, кто выбрался из моей тьмы. – Ты тоже выберешься, — сказал Чуя, чувствуя, что должен его подбодрить. – Мы договорились! Я жду тебя. Мы еще пойдем куда-нибудь. На мотоцикле. Ты поправишься, и тебя тоже выпишут. Дазай подошел на полшага ближе, и Чуя, вопреки инстинкту, не отступил. Он почти ощущал тепло его тела. – Конечно, — протянул Дазай, и его голос был удивительно спокойным. – Я поправлюсь. И знаешь что? Спорим, я тоже совсем скоро выздоровею. Это было сказано легко и непринужденно, как будто он спорил о погоде. Но в его глазах, на секунду, промелькнула такая глубокая, безнадежная тоска, что Чуя похолодел. Он не знал, как это объяснить, но ему показалось, что он услышал не обещание, а прощание. Дазай, словно прочитав мысли Чуи, тут же прервал этот тяжелый момент. – Идем, — сказал он, снова обретая насмешливость. – Ты должен рассказать мне, какие медсестры для тебя самые злые. У нас всего две недели, чтобы довести их до белого каления. И Чуя, с облегчением отступив от опасной черты серьезности, последовал за ним. Он не знал. Он не мог знать. Но Дазай знал. Он знал, что его легкие уже не восстановятся, и что он медленно умирает от муковисцидоза — его «Хронический Идиотизм» был смертельной, неизлечимой реальностью. И он знал, что, даже если он и «выздоровеет» совсем скоро, как пообещал, то это будет совсем другое, последнее выздоровление.