Правило 100 Сантиметров

Телефон в руке Чуи завибрировал еще раз. Дазай (208): Кстати, «Чуня» — это мило. Подчеркивает твою миниатюрность. Чуя стиснул зубы. Дазай был невыносим, но, к своему удивлению, Чуя не стер сообщение. Он сидел на подоконнике, глядя на мрачные деревья за окном, и чувствовал, как едкая больничная тоска немного отступает. Чуя: Ты сам, как палка. Лентяй в бинтах. А с моим ростом всё в порядке. Дазай (208): О, ты задел мою самую больную мозоль — мое идеально перебинтованное тело. Я очень чуток к бинтам. Это мое главное украшение. Я бы рассказал тебе, зачем они, но боюсь, ты слишком чувствителен для таких историй. И мне лень печатать. Чуя: Да плевать мне на твои украшения. Если ты не прекратишь меня доставать, я пожалуюсь медсестре, что ты переступаешь «черту». Дазай (208): Ложь. Ты бы не пожаловался. Тебе интересно. Иначе бы ты не отвечал. Признайся, Чуя, тебе скучно. Я — единственный интересный экспонат в этом музее чахотки. Чуя отложил телефон, почувствовав, как ему становится жарко от этого прямого попадания. Дазай был прав. Ему было не просто скучно — ему было страшно. Страшно от белых стен, от запаха лекарств, от шепота о диагнозах, от того, что его жизнь, такая яркая и быстрая, вдруг встала на паузу. Он снова взял телефон, набирая длинный, злой ответ, но стер его. Вместо этого он написал коротко. Чуя: Что у тебя за болезнь, что ты так боишься дышать моим воздухом? Сообщение от Дазая пришло не сразу. Чуя успел выпить стакан воды и обойти палату. Дазай (208): Мои легкие — это капризные дамы, Чуя. Они не любят, когда их тревожат чужие микробы. Чем ближе ты, тем выше риск. Особенно сейчас. У меня — Хронический Идиотизм. Неизлечим. А у тебя, я так понял, обычный бронхит, перешедший в что-то гадкое? Чуя: Временное осложнение. Скоро выписка. И ты уклоняешься от ответа. Дазай (208): Я всегда уклоняюсь от всего, что скучно. А диагнозы — это смертельно скучно. Лучше скажи, что ты любишь. Кроме ругательств, конечно. Чуя задумался. Он любил мотоциклы, рок-музыку, драки, хорошее экспрессо. Он любил работать допоздна в кафе, чувствовать усталость, а не слабость. Все это казалось сейчас таким далеким и недостижимым. Чуя: Жизнь. Дазай (208): Хмм. Оригинально. Я вот люблю вишневый пирог, который привозит мне мама. И иногда — сидеть тихо. Чтобы никто не дышал. В его сообщении не было ни единой эмоции, но Чуя вдруг почувствовал, как что-то сжалось в груди. Чуя: В больнице есть бассейн для процедур. Я видел его на плане. Хочешь сбежать туда после обхода? Там обычно тихо. Ответ пришел с поразительной скоростью. Дазай (208): Сбежать? Мое второе имя. Ты, кажется, не такой уж и правильный мальчик. Я буду ждать. В 22:00. Встречаемся за углом возле поста медсестер. И помни о метре, Чууя. Я не шучу. Время до 22:00 тянулось бесконечно. Чуя старался не думать, почему он вообще согласился на эту абсурдную авантюру. Ему просто хотелось хоть немного живого общения, хоть какого-то нарушения правил. Дазай, несмотря на свою ехидность, обещал это нарушение. Он осторожно вышел из палаты, прислушавшись. Коридор был погружен в полумрак. Свет горел только над постом, где сидела сонная медсестра. Чуя скользнул вдоль стены и завернул за угол. Дазай уже был там. Он сидел на полу, прислонившись спиной к кафелю, и держал в руках телефон. Его пижама была еще более мятой, чем утром. – Накахара Чуя, — прошептал Дазай, не отрываясь от экрана. – Я думал, ты струсишь. – Я не трус, — Чуя подошел, соблюдая дистанцию, и присел напротив него, держась на расстоянии, которое было чуть больше, чем метр. Они сидели в углу, как два сбежавших преступника. – Твоя мать приносила тебе что-нибудь вкусное? — спросил Дазай, убирая телефон. – Нет. Она… Она старается не приходить. Ей больно видеть меня здесь. Она плачет, — Чуя опустил голову. Дазай усмехнулся, но беззлобно. – Моя приходит. Каждый день. И каждый день спрашивает: "Ну как, сыночек, ты уже решил, как будешь жить, когда выйдешь отсюда?" – И что ты ей отвечаешь? – Что мне не надо решать, — Дазай пожал плечами, и в его глазах промелькнуло что-то, что Чуя не смог расшифровать. Это было мимолетно и очень печально. – Ладно. Хватит о мамах и печали. Бассейн ждет. Они тихо поднялись. Бассейн находился на первом этаже, в физиотерапевтическом крыле, и использовался для гидромассажных процедур. Двери были закрыты, но Дазай без труда открыл их каким-то ключом-картой, которую, видимо, украл. – Чтоб ты знал, я не вор, я просто умею находить вещи, которые никто не ищет, — прошептал он, пропуская Чую вперед. Помещение пахло хлоркой и теплым влажным воздухом. Свет был приглушен, отражаясь от голубой воды. Это место совершенно не походило на больницу. Это было похоже на убежище. – Ну, мы на месте, Чуня, — сказал Дазай. – И это, наверное, самое близкое, что мы можем позволить себе друг другу. Они подошли к краю неглубокого бассейна. Тихо сели, свесив ноги в теплую воду, и почувствовали, как напряжение дня и стен начинает отпускать. – Красиво, — признал Чуя. – Знаю, — Дазай улыбнулся. — Поэтому я тут иногда сижу. Они сидели молча, шлепая босыми ногами по воде. Болтали о школьных глупостях, о музыке, о том, как бесят врачи. Обо всем, кроме их диагнозов. Они обменивались словами через расстояние, которое было необходимо, но которое Чуя теперь воспринимал как своеобразную границу их собственной, отдельной вселенной. Спустя некоторое время, Дазай поднял на него свои карие глаза. Впервые они были не ехидными, а… просто любопытными. – Слушай, а ты не боишься умереть здесь, даже не пожив нормально? Чуя вздрогнул от резкости вопроса, но не стал злиться. Вопрос был задан, скорее, не ему, а в пространство, как будто Дазай сам искал на него ответ. – Боюсь, — тихо ответил Чуя. – Моя мать… она будет волноваться. В отражении в воде Дазай увидел печаль в глазах Чуи, его угнетенный, сдавленный взгляд. И, как будто испугавшись этой внезапной близости и откровенности, он тут же вернулся к своей обычной манере. – Ладно, хватит драмы, — он резко стряхнул воду с ног. — Кто последний до другого конца, тот должен будет выполнить желание, Чуня. Чуя удивленно поднял бровь. – Ты дебил? У тебя что-то с легкими, у меня тоже! Мы не можем… – Ты боишься? — Дазай снова прибегнул к самой старой и безотказной манипуляции. Чуя почувствовал, как в нем закипает адреналин. Он хотел доказать этому выскочке, что он не слаб и не боится. Он тут ненадолго. Он здоров. – Ах ты… — Чуя моментально скинул пижамные штаны и футболку. Дазай сделал то же самое. И в этот момент Чуя замер. На бледной, худой коже Дазая были не только следы от многочисленных катетеров, капельниц и шрамов от операций на груди, которые Чуя мог предположить. Его руки, освобожденные от бинтов, были покрыты тонкими, ровными, белыми следами. Следами от лезвия, старыми и свежими, на его запястьях и предплечьях. Чуя застыл, поджав губы. Он хотел спросить: "Что это? Ты сам?.." хотел спросить: "Неужели тебе здесь так плохо?" Но он проглотил все слова. Потому что ответ был написан на его теле, и это было слишком личным. Слишком много. Он посмотрел на него. – Не боишься умереть здесь, даже не пожив нормально? — тихо повторил он свой вопрос, обращенный теперь к нему самому. Дазай лишь лукаво ухмыльнулся, но в этой ухмылке было больше боли, чем веселья. – Не боюсь. Буду приходить и кошмарить тебя по ночам, Чуня, — сказал он, с легкостью отвернувшись, чтобы Чуя не увидел, как на мгновение его глаза становятся пустыми и опустошенными. Он тут же наклонился, чтобы прогнуться в воду, прежде чем Чуя успел задать следующий вопрос. – Кто последний тот… — Дазай прыгнул первым, и Чуя, не раздумывая, нырнул за ним.