Танюша

На катке было пусто и тихо, только лед снежком припорошило. Но она была там. Его Танюша. Выписывала скучные кружки на площадке, пустой, как обещания политикана. Совсем одна, словно забытый часовой, поставленный охранять сугроб. Отсвет ее красного пальто в окне машины ударил его под дых. Заставил рявкнуть на водителя, не думая: «Эй! Стоп машину! Прямо здесь!» Теперь-то он разглядел ее как следует. Всю задницу себе отморозила, не иначе как. Наверняка еще и свои конспекты по квантовой ерунде в рукав напихала. Вроде умница-студентка, а кружит тут, ждет его. Он же дал слово, черт побери. Опоздал, но слово сдержал. Послал целый ряд министерств — пусть свои совещания куда подальше засунут. Вся их бумажная волокита подождет. С нее все равно толку, как с козла молока. Болтуны. Он подошел сзади, бесшумно для человека его комплекции, обхватил ее за талию — теми же руками, что держали шашку, что двигали целые армии по карте, — и почувствовал, как она вздрогнула всем телом. Принялась толкать его в плечи, вырываться; дурочка, своего же маршала не узнала. Но это лишь на секунду. Потом она обернулась, и все ее лицо, глаза — все вспыхнуло. Схватила его лицо — пожитое, уставшее — в ладони и дернула к себе, едва не опрокинув обоих на лед, а в следующее мгновение она уже прижалась губами к его губам. Это не был поцелуй, это была целая атака без предупреждения, без объявления войны, словно они пытались проглотить друг друга, вылить всю тоску и все притворство этой подлой, предательской Москвы за один раз. Его, старого волка, воспоминание пробило таким острым клинком, что дыхание перехватило. Крым. Тот горячий подоконник. Она, с обнаженными плечами, прижалась к нему. Ее тихий смешок, когда волосы у него на груди защекотали ей спину. Ощущение ее кожи, теплой и гладкой под его ладонями. Его рука скользнула вниз, отыскала ее горячий, мокрый потайной вход, и заставила ее сжаться так, как он любил, — с коротким вздохом, застрявшим в горле. Другая его рука уже взвешивала ее налитую грудь в ладони. Она что-то тихо напевала, какую-то дурацкую песенку, словно весь мир свелся к этому подоконнику и им двоим. Он вспомнил, как накрыл ее руку своей, как ее ладонь пропала под его ладонью; его грубая ручища и ее гладкие, ловкие пальцы. Она почувствовала его, твердого и готового, упирающегося ей в ягодицы, и коротко вздохнула, приподнявшись на цыпочки, чтобы впустить его. Он хрипло пробормотал ей на ухо: «Ах ты, чертовка… моя чертовка». А она обернулась, взглянула на него сквозь завесу волос ясными глазами, которые видели его насквозь, и притянула к себе за шею, будто он был нее по праву. Он вынырнул обратно в настоящее. Холод обжег легкие. Почти автоматически, он поднял фуражку, загородив их от всего мира, создав их собственное маленькое пространство прямо здесь, на льду. Не то чтобы кто-то на них смотрел, вокруг был только пустой каток и сумерки. Но это казалось правильным — укрыть ее; спрятать, сохранить, как самый главный секрет. — Готова, птаха? — спросил он, чувствуя, как она вся размякла и затихла в его объятиях. Танюша улыбнулась, и в тот же миг вся тревога в ней растаяла, сменившись теплым сиянием, которое он почувствовал сквозь шерсть и сукно. — Всегда готова!

*** *** ***

Волга прорезала снег, увеличивая расстояние между ними и всей этой стаей штабных крыс и бумажных червей, что готовы были вцепиться в глотку, стоит только глаза отвести. Шофер на переднем сидении был статуей, проверенной и безмолвной. А на заднем сиденье с ним была его Танюша. Глядя в ее сияющие глаза, он снова вспомнил, что проиграл войну с самим собой. Вся его требуха была в нее впутана, перекручена, и чувство это было чертовски славным. Две недели в области. Две недели только с ней, прямо под носом у Москвы. Он распахнул шинель и прижал ее к себе, тут же принявшись растирать ее замерзшие щеки, возвращая в них жизнь. — Долго ждала, птаха? — спросил он, перекрикивая рев мотора. Она уткнулась носом в его воротник, что-то пробормотав про мечтания и потерю счета времени. Он уставился на нее тем своим взглядом, от которого генералы начинали задыхаться. — И о чем же ты таком думала? Вопрос был приказом, но Танюша лишь уклончиво улыбнулась, прижимаясь щекой к его плечу. И тут его накрыло. Снова Крым. Он развалился в плетеном кресле в чем мать родила, с кожей, еще горящей малиновым жаром после бани. Дым от его «Беломора» струился в открытое окно. Она лежала на кровати, подперев подбородок рукой, и просто… смотрела. Уставилась на него, как на штабную карту — изучая каждый рубец, каждый шрам, каждое напряжение мышц, каждый волос на его груди. «Что уставилась? Я тебе не красна девица», — буркнул он, но хрипотца в голосе выдавала правду — что ему это чертовски нравилось. Нравилось, как в ее глазах смешивались страх, девичий трепет и немного дикого восхищения, отчего под ложечкой сладко сосало. Тогда она подобралась к нему поближе, уперлась ладонями в бедра и поцеловала. Не нежно, нет. Дерзко. Вызывающе. Когда его толстый палец прошелся по ее скуле и нашел ту нежную, чувствительную точку за ухом, он почувствовал, как последнее ее сопротивление растаяло вместе с тихим вздохом. Ее взгляд упал на его папиросу, и она потянулась к ней. «Куда собралась? Маловата еще для этого», — он отвел руку в сторону. «Для ядерной физики взрослая, а для курева — нет?» — не растерялась она. Глаза ее вспыхнули, полные упрямства и огня. «Не умничай со мной, товарищ», — он убрал руку, в голосе зазвенела сталь. Но ее руки уже начали свою собственную кампанию. Она огладила его бедро, медленно, уверенно, а затем ее пальцы нашли шрамы. Она знала их историю лучше, чем иные его офицеры. Ранение под Курском. Тот осколок, что чуть не разнес ему таз и до сих пор ныл как сволочь перед грозой. «Старый. Весь разбитый», — фыркнул он. Сказал, будто бросая вызов — ожидая, что она станет спорить, скажет, что он тот еще жеребец, а не старая кляча на выгоне. Но она не ответила словами. Вместо этого она прижала щеку к его ладони, а затем губами, мягкими, как пух, коснулась самого страшного из шрамов у него на боку — глубокого, вдавленного похожего на уродливую морскую звезду. Она поцеловала его историю, его плоть и кровь. Рука, лежавшая у нее на затылке, обмякла. Из его горла вырвался сдавленный вздох — не от физической боли, а от этой яростной любви, которая ощущалась болезненно, как оружие. Ее голос вернул его в настоящее, в покачивающуюся Волгу. — Об экзаменах, — сказала она. Он сразу понял, что это неправда. Он все еще иногда считал ее ребенком, своей пташкой, которая думает только о танцах и учебниках. Но он не всегда замечал, что она выросла в его мире. Она сидела на долгих, напряженных обедах, слышала отрывистые, двусмысленные разговоры, понимала смертельный вес одного его взгляда. Люди исчезали. Сослуживцы превращались во врагов народа. Она не хотела прибавлять к тяжести на его плечах еще и свои глупые переживания, объяснила Танюша однажды. Ее легкость, ее улыбка в этом кровавом, мрачном мире — это и была ее служба. Ни больше, ни меньше. Она потянулась, чтобы коснуться его щетинистой щеки, приласкать. Он мягко, но уверенно перехватил ее запястье и покачал головой, указав глазами на спину шофера. — Не здесь, ласточка, — тихонько предупредил он. — На даче я тебя хоть зацелую. Здесь — не положено. — Ладно, — кивнула она. Чтобы разрядить обстановку, спросила о работе. — Дядя Жора, как там… с товарищем Сталиным? Все спокойно в Министерстве? — Все спокойно, птаха. Работаем, — ответил он сдержанно. По одному только ее взгляду он понял: Танюша все видела насквозь. Ему приходится туго. Очень туго. Она ничего не сказала, лишь прижалась еще крепче, наблюдая, как за окном проплывают ели. Он позволил себе расслабиться, наслаждаясь тяжестью ее тела, вдыхая запах ее волос.

*** *** ***

Дача пахла хвоей, мандаринами и натопленной печью — честным тыловым духом, где наконец можно было опустить плечи и разжать челюсть. Жуков сбросил мокрую шинель, затем, кряхтя, опустился на одно колено и стащил с ее ног промокшие ботинки. Его хватка на ее лодыжках была твердой, и, почувствовав, насколько холодные у нее ноги, он посмотрел на нее исподлобья. Танюша зарделась, но взгляд не отвела. Прислуга, женщина с лицом выразительным, как бетонная плита, принесла борщ. Таня сидела, выпрямив спину, и вертела ложку в пальцах, словно какая-нибудь герцогиня. Жуков наблюдал за ней, его рот был сжат в тонкую, неодобрительную черту. — Что за церемонии? — его голос прорезал тишину. Он не терпел эту игру после рабочего дня, такого долгого и тяжелого. — На балу, что ли? Брось. Ешь, если голодная. Он отодвинул свою тарелку и наклонился над деревянным столом. Он ел; суп капал; он хлебал, хлюпал и глотал в том же неудержимом ритме, с которым он прошел по всему Восточному фронту. Она смотрела на него какое-то время, все еще теребя ложку. Затем в ней вспыхнула та дерзость, которую он так любил, эта искра настоящей Тани. Она схватила тарелку обеими руками, наклонила ее и принялась пить борщ прямо через край. Теплая красная струйка побежала по ее подбородку, и она смахнул ее тыльной стороной ладони, оставив багровую полосу. Он замер, ложка застыла на полпути, и — расхохотался. — Вот, так-то лучше. Видишь? У тебя инстинкт есть! Когда подали зайца, он тоже не стал церемониться. Отломил ногу с хрустящим щелчком и впился в нее зубами, обгладывая кость дочиста. Все еще жуя, он оторвал кусок темного мяса и шлепнул его Танюше на тарелку. — Брось эту ерунду. Руками. На вкус правильнее, когда в самом деле ешь, — скомандовал он. Таня перевела взгляд с его лица, озаренного первобытным удовлетворением, на мясо. О, она и близко не собиралась сдаваться. Она отодвинула нож и вилку, ее пальцы впились в мясо, повторяя его действия. Горячий жир брызнул на ее платье. Она глубоко вонзила в мясо зубы, и из ее горла вырвался низкий, довольный звук. — Видишь? Дело, а? — спросил он, довольный. Она могла только кивать, ее рот был слишком занят для разговоров. Он налил ей стопку прозрачной жидкости, пахнущей черным хлебом и чистым спиртом. — Выпей-ка. От холода и простуды, — приказал он голосом, не оставляющим места для возражений, но разве она стала бы спорить? Она скривилась, но опрокинула стопку залпом, скривившись и уткнувшись носом в манжету платья. Все это время он за ней наблюдал. Не как какой-нибудь дядька-опекун, нет. Он смотрел как мужчина, тем тяжелым, пристальным взглядом, который фиксировал каждую гримаску, каждое движение ее тела. Танюша делала вид, что не замечает. Она знала правила: прямой взгляд был слишком откровенным, но это? Этот взгляд исподлобья? Так мужчина смотрит на свою женщину. Потом он встал, подошел сзади и закрыл ей глаза своими широкими, теплыми ладонями. — Глаза закрывай. Не подсматривай, — проворчал он, дыша ей в макушку. Он провел ее через темный коридор в главный зал. Когда он убрал руки, Танюша ахнула. Елка, да еще какая высокая, доставала до самого потолка. Пышная, сверкающая огнями, пахнущая глухим, промороженным лесом. Она инстинктивно шагнула к елке, но он обхватил ее за талию, притянув назад, к себе. — Куда ты, стрекоза? Это еще даже не подарок. Он наклонился, порылся под густыми ветвями и вытащил длинную бархатную коробку. Таня открыла ее и ахнула. На черном бархате лежали золотые наручные часики, поблескивающие на свету. Он перевернул пол-Москвы, пока не нашел такие — достаточно изящные для ее запястья, но с механизмом, надежным, как коробка передач у «Т-34». — Чтобы на лекции не опаздывала, — буркнул он, еще более нетерпеливый, чем она сама. Когда же она найдет главный сюрприз? Ожидание было недолгим: она осмотрела часики, перевернула их и увидела гравировку. «Моей Танюше». Не «племяннице», никогда. Она больше не была его племянницей. Она была его, просто его. Когда она подняла на него свои сияющие, восторженные, влюбленные глаза, он не выдержал и отвел взгляд, внезапно заинтересовавшись какой-то игрушкой на елке. В его груди сжалось что-то теплое и острое: чувство, для которого в его языке не было названия. — Спасибо, — пробормотала она, прижимая коробку к груди. — Я никогда их не сниму. Он кивнул, собрал ее пальцы в своей ладони и сжал — один раз, крепко, почти до боли, вложив в этот жест все слова, которых не мог найти. — Ладно, хватит, — сказал он и отвернулся к графину, раздраженный своей слабостью. — Ты теперь по часам живешь. Дисциплина — прежде всего. Поняла? Наливая коньяк твердой рукой, которой он совсем не чувствовал, он украдкой взглянул на ее отражение в окне. Ради этого стоило жить.

*** *** ***

Дверь спальни захлопнулась, как люк танка. Весь мир сжался до размеров жарко натопленной комнаты. Он не дал ее глазам привыкнуть к полумраку, его руки, тяжелые, как саперные лопаты, уже полезли под юбку. Таня замерла, чувствуя, как кожа загорается под его властным прикосновением. Его пальцы двинулись вверх неторопливым, но уверенным маршем. Сначала — шелк чулок, затем — резинка трусиков, наконец — скользкая подкладка. Каждый слой ее защиты от холода казался ему еще одной инженерной преградой, словно нарочно возведенной на его пути. — Господи, — хрипло рассмеялся он у нее в ухо. Его пальцы мяли шелк и плоть под юбкой, находя ее изгибы с пугающей точностью. — Что за обоз тут у тебя, жар-птица? Раздевать тебя — никаких выходных не хватит. Таня откинула затылок ему на грудь. Ее смех вырвался с приглушенным вздохом. — Чтобы ты потрудился, — поддразнила она. Она обожала этот медленный марш от застенчивости до удовольствия. Его терпение быстро лопнуло. Он развернул ее лицом к себе, и его пальцы принялись расстегивать, рвать, стаскивать. Его руки грубо сдернули с нее платье, затем трусики соскользнули на пол. Когда на ней остались только комбинация и чулки, он отставил ее на расстояние вытянутой руки, чтобы рассмотреть. Его взгляд скользнул по ее телу, и Таня замерла в его руках, возбужденная и загипнотизированная. Он не раздевал ее — он разбирал ее, как оружейник винтовку. Во взгляде его не было и капли стыда, только голод. Затем он наклонился. Его рот — влажный, горячий — впился в ее обнаженное плечо. Он не целовал — он пробовал на вкус, водил открытым ртом вдоль ключицы, оставляя влажные следы. Она слышала его тяжелое дыхание и приятно вздрагивала от предвкушения. Страсть налетела на них, как шквал, под аккомпанемент рвущегося шелка, но Таня не была куклой. Ее пальцы взлетели к пуговицам его кителя и рванули ткань, не глядя; она даже не посмотрела, как одна пуговица, звякнув, отскочила в сторону. Ладони скользнули под полурасстегнутую рубаху, заставив его вздохнуть и зашипеть от желания, как закипающий чайник. Встав на колени, она возилась с его ремнем, но тут ее взгляд упал на выпуклость в галифе. Не раздумывая, она прижалась к ней губами сквозь ткань, и его плоть запульсировала в ответ, твердая и требовательная. У него вырвался стон и пара крепких ругательств. Он двинулся, чтобы подхватить ее, чтобы усадить на кровать, но его собственное тело его не послушалось. Острая боль в когда-то сломанном бедре заставила его дернуться. Он с кряхтением рухнул на одно колено, лицо исказила гримаса боли. — Дядя Жора! — Таня мигом оказалась рядом. — Ничего… Все в порядке, — просипел он, отмахиваясь, но на лбу выступил пот. В глазах горели унижение и ярость. Он добрался до кровати, опираясь на ее плечи, и повалился на матрас. — Спина, черт… и эта нога, — пробурчал он, отводя взгляд, но Танюша не растерялась. Пряжка его ремня сдалась с покорным щелчком. Она помогла ему стащить галифе, и вот он — твердый, как ствол винтовки, и такой же неумолимый. Он был таким с той самой минуты, как Жуков прижал ее к двери, — эта постоянная, тлеющая боль в паху, что была наполовину яростью, наполовину голодом. — Ну что ж, птаха, командуй, — сказал он, посмотрев ей в глаза. Его взгляд был прямым вызовом мятежу его собственной плоти и костей. Таня не дала ему утонуть в раздражении и самобичевании. Она забралась на него верхом — о, как он смотрел на нее, будто его взгляд имел массу, плотность, ускорение; все, чтобы зацеловать ее, заласкать, забраться в каждое ее отверстие, заполнить собой, — направила его и приняла в себя. — Твою мать, — выдохнул он сквозь стиснутые зубы. Она была тугой и влажной, обжигающе горячей, и от всех этих ощущений у него на секунду потемнело в глазах. Когда он вошел, у нее вырвался тихий то ли вздох, то ли всхлип, пригвоздивший его к месту. Она замерла и сжалась вокруг него; он поджал пальцы на ногах от удовольствия, пока она заново привыкала к его присутствию внутри себя. Затем она посмотрела ему в глаза, облизала губы — о, Танечка-Танюша, русалочка со сладкой пиздой, — положила ладони ему на грудь, будто принося присягу на верность, и начала двигаться. Сначала это была робкая пристрелка маленькими, изучающими толчками, затем она обрела уверенность и вошла в ритм. Его рот все еще кривила болезненная гримаса, но ее уже начала смывала накатывающая волна удовольствия. Он положил руки ей на бедра и принялся помогать: пальцы впивались в мягкую плоть, направляя атаку, подстегивая наступление. — Вот так… Да, моя девочка… — похрипел он с благодарностью, которая странно ощущалась у него во рту. — Красавица моя, вся моя… Она двигалась на нем, запрокинув голову, линия ее горла была бледным изгибом в полумраке. Он смотрел снизу, завороженный, как играют мышцы у нее под кожей, как она часто и быстро дышит, как ее лицо, обычно такое правильное, искажается от удовольствия. — Все так, Танюша, — бормотал он, поощряя ее своим прерывистым дыханием и непроизвольными движениями бедер, — все так. Бери все, что тебе нужно. Их тела уже знали друг друга, двигаясь с такой слаженностью, будто это было прописано в уставе. Он подхватил ее ритм, упираясь здоровой ногой в матрас: ощущение было таким острым, что ощущалось как насилие. Жар достиг критической точки. Пот струился у него по вискам, размывая дневную кабинетную пыль. Он схватил подол ее комбинации, готовый разорвать последнюю преграду, но Танюша его остановила. — Нет… оставь, — простонала она; голос заплетался от чувств. — Мне нравится… Он понял. Ей нравилась эта игра — нетронутая белая комбинация против грязной правды того, что они делали. Но игра была окончена, и его дыхание разбилось на отдельные, сиплые выдохи. — Я уже, — выдавил он, но Таня была далеко. Она замотала головой, в яростном, прекрасном отрицании, ее тело сжалось вокруг него чередой тугих, ритмичных пульсаций. Это была засада, которую он искал, капитуляция, за которую он сражался. — Я тоже… — выдохнула она, постанывая, ерзая на нем, добирая последнее. Его накрыло в тот же миг. Ее конвульсии были горячей ловушкой, выжимавшей из него все до капли, и сознание его побелело. Он вошел в нее в последний раз, глубоким рывком водружая знамя на завоеванной территории. Все его существо горячей волной хлынуло в нее. Она рухнула на него, мокрая, дрожащая, обессиленная. Он поймал ее, прижал к груди и почувствовал, как дрожат его собственные руки. Сердце колотилось о ребра, он чувствовал бешеный стук ее сердца рядом со своим; рассинхронизированный ритм постепенно сливался в один изнуренный пульс.

*** *** ***

В спальне темнота была густой, как пороховой дым после артналета. Единственным, что нарушало тишину, было их дыхание: ее ровное, его — с легкой хрипотцой. Боевой жар отступал, уступая место домашнему теплу. Они лежали, прижавшись друг к другу, остывая. Пот липкой пленкой покрывал тела, но душевая казалась далекой, как Берлин. Таня доверчиво прижалась спиной ему к груди, свернулась в клубок, а он окружил ее всей своей мощью, словно крепостной стеной. Его рука лежала у нее на животе, большой палец лениво водил по коже чуть ниже пупка. Он всегда делал так после — будто проверял, на месте ли его трофей. — Ты же знаешь, что ты моя девочка? Его шепот в темноте имел необычный вес. Она кивнула, утыкаясь затылком в его грудь. — Знаю, — наконец выдохнула она, зарывшись лицом в его ладонь. — Знаю, дядя Жора. Он тяжело выдохнул, как будто только что получил подтверждение: «задание выполнено». Таня приподнялась на локте и повернула голову, глядя на него. — Дядя Жора? — начала она, хмурясь. — М-м? — он открыл глаза, наблюдая за ней в снежном полусвете, сочившемся сквозь стекла. — Что для тебя все это значит? Эта… мы. Дядя и племянница. Тебе бывает не по себе? Или стыдно? Он помолчал, пережевывая вопрос. — Нет, — признался он с вызовом. — Не бывает. В деревнях, поверь, случалось и не такое. Кровь гуще воды, но это не расстрельная статья. Он провел пальцами по ее предплечью, серьезный, как никогда. — Другое меня берет, — он начал и запнулся; нечасто с ним такое бывало. — Я тебя на руках носил. На качелях качал. Ты смотрела на меня, как на отца, а я… — Я никогда на тебя, как на отца, не смотрела, — перебила его Таня. В ее глазах появился стальной блеск, так похожий на его собственный. — Никогда. Ты всегда был скорее старшим другом. Большим, сильным, которого все боятся. Все, кроме меня. Он приподнял бровь, слушая. — В школе мне было тяжело, — продолжила она, глядя мимо его плеча. — Комсомол, патриотические разговоры… У меня не получается, как у них. — Ты же говорила, что все было нормально? — его голос стал глуше, теперь уже в нем зазвучала сталь. Таня покачала головой. — Единственный человек, с кем я могла бы поговорить — это, наверное, Светлана Аллилуева. Но она старше. И, если честно, она меня немного пугает. — Значит, тогда ты мне врала? — потребовал он ответа. Таня пожала плечами, пытаясь скрыть уязвимость. — Я не хотела быть тебе обузой. Не хотела добавлять своих проблем к твоим. Я же знаю, сколько на тебе всего. Он ничего не сказал, заставляя ее продолжить одной тяжестью своего молчания. — Ты… — начала она, затем запнулась, почувствовав, как голос слабеет. — Ты единственный мужчина, которого я знаю, который ничего от меня не хочет. Ни повышений, ни одолжений, ничего. Кроме… — она закончила шепотом, — кроме меня. Он не ответил сразу, но его рука нашла ее локоть. Большой палец снова задвигался по ее коже — медленно, задумчиво. Он все вертел в голове ее слова, это признание в любви и в одиночестве. Первой его реакцией было грубое, первобытное ликование. Внутренний голос рычал: на самом верху чертовой кучи. Да. Именно так. Она, молодая и острая, прошла мимо всех пацанов-ровесников и выбрала его — седого, раненного старого волка. Это погладило его эго по шерсти. Но затем накатила вторая волна — холодная, трезвая. Мозг, которым он планировал наступления, включился на полную. Он слушал слова и тишину за ними. Одиночество. Доверие. Веру в то, что он ее единственная безопасная гавань. «Не хочет от меня ничего, кроме меня». И тогда его осенило, ярко и внезапно, как осветительная ракета. Это не какая-то грязная интрижка. Не просто почесать хотелку. То, что он чувствовал к ней, что она чувствовала к нему, — было настоящим. То, на что у него не было времени в молодости, во что он не верил, когда стал старше, и вот теперь получил на склоне лет — словно лопатой по черепу. Он посмотрел на ее профиль, освещенный луной, и его охватила странная паника. Он, маршал Жуков, был влюблен и обнажен перед этой девчонкой, которая отдала ему все и не просила ничего взамен. — Ладно, — прохрипел он. Это единственное слово далось ему с огромным усилием. В нем было все: капитуляция, суровая покорность судьбе, нежность, которую он не умел выразить. Его рука сжала ее локоть, притягивая к себе. Он вдавил ее в свое стареющее тело, чувствуя, как ее тепло заполняет все пустоты, оставленные войной и политикой. Он сдался. Без условий капитуляции. Поражение почти ощущалось как победа.