сердца обетованные

Ершалаим, I век н.э.

      Каждый слог его плавно рассекал воздух, опаляя слух сильнее полуденного зноя. Мир замирал разом с ним, стоило тому остановиться подле немощного или прокаженного, даря всё тепло и здравие своих рук. Аврора не помнила, когда слова странного друга превратились для неё в волшебство. Он был способен открыть совсем неизведанные стороны мира, потайные комнатки, в которые девушка и не думала заглянуть за всю свою жизнь. Глядеть на свет глазами Кадиши напоминало путешествие по самым дальним странам и берегам, где абсолютная доброта, чистота и искренность могли сыскать себе пристанище. Его мягкая улыбка и полные неподдельной теплоты глаза были слишком хороши для всего мирского. Потому он и был Святым.        В ранние лета Аврора не могла пренебречь усмешкой, произнося «Святой» в обращении к другу. Все в городе благоговели пред сыном Марии, а ей воздавали почести, как одинокой и юной вдове. Детвора его возраста относилась со всей душевной простотой к его призванию, что стало вторым именем в их устах и не более чем. Девушка не скрывала предвзятой улыбки на добродушные речи друга, когда тот в очередной раз принимал удар второй щекой. Причитала и злилась на его беспомощность, но продолжала утирать запёкшуюся кровь с его лица. В детстве многое казалось несуразным и глупым, потому что мир представал не без того большим и всемогущим, куда было юнице думать о вечном процветании людского духа?        И вновь в тени пустыни её взор встретил повзрослевший лик Святого, чей слог служил лекарством для израненных душ, а присутствие в здешних землях даровало надежду. Прошедшие лета стёрли спесь скепсиса с разума девушки, она внимала каждому слову, некогда забытому и до боли родному. Укрытая белоснежной тканью навеса, что полотнами изливался с крыши паланкина, Аврора оставалась незамеченной среди простого люда, занимающего свои места под палящим солнцем. Некогда и она прятала своё лицо от безжалостных лучей пустыни, грезя о пышном и мягком облаке над головой. Сейчас же то было сущей мелочью, которую с лёгкой руки мог положить к её ногам наместник.        Она знала, что ей не следовало быть здесь и приковывать себя к речам, которые очерняли не только прокуратора, но и Рим. Сердце же девичье жаждало сыскать встречу хоть с одним знакомым лицом, услышать голос, который в моменты ссадин и синяков раздражал, но всегда исцелял на крыше под смеркающимся небосводом.        — Святой, благословите! — в слезах женщина подошла к юноше, протягивая едва живого младенца. Слёзы её прерывала надежда, такая неуёмная и непокорная.        Кадиша опустил ладонь на бледный, почти синеватый лоб дитя, не помыслив даже, как заметила девушка, сказать бедной, что благословлять уже некого. Он прошептал нечто своими тонкими губами, что выделялись на фоне оливковой кожи, и поцеловал младенца. Для матери то был шанс на спасение, а для ребёнка — очищение пред новой жизнью. Аврора помнила, как друг часто говорил о жизни после смерти, как не страшился потерять её, ведь знал наверняка, что будет принят там. Будто в том месте его ждали всегда.        Совсем пугливой поступью к ней закралась наивная мысль: что будет, когда Кадиша узнает её? Будет ли глядеть так, как прежде? Одарит ли той самой улыбкой, с какой встречал её неумелые и упрямые думы? Для всех прочих он был Святым, но она-то знала его совсем иным. Он сидел подле неё, не напротив, он обращал свой взор на каждое возмущение юницы, когда та отчитывала его за беспечность, а не благоговела смиренной слушательницей. То был её друг, не пророк и не Святой. И более всего Аврора хотела встретить тот самый блеск, которым приветствовали глаза побитого мальчика не менее израненную девчушку. Ей хотелось, чтобы среди всех приклонённых именно её он признал своей, потому как дольше всех она знавала его.         — Скажите, Святой, — рябой старик подался вперёд, — сколько ль нам терпеть узурпаторов из Рима? Разве Господь настолько невзлюбил наши земли и наш народ, что натравил на нас Четвёртого зверя?        Кадиша не опускал своей простой улыбки. Он обращал её против палачей и линчевателей, против невзгод и злобы дня. Девушке не верилось, что по прошествии времени ничто не попыталось заметно исказить эти губы, чьи уголки предпочитали тянуться к небу, нежели зарываться глубоко в пески.        — Наш мир суров, но всё, что послано, создано лишь в испытание нам. И если гневную руку мы встретим иной щекой, а не ножом, значит мы будем ближе к тому, чтобы враг наш стал другом нашим, — совершенно спокойно пропел юноша, как когда-то пели ожившие глиняные птички.        Ей не стоило появляться среди простолюдин, в которых наместник и вся Империя видели лишь муравьёв. Должна была принять бремя супруги прокуратора Иудеи и во всём следовать словам его. Но нутро тянулось к тому, где прошло её детство, где замест золотых украшений единственной ценностью был маленький ишак из домотканой ткани и матушкин гребень. Аврора оглядела свой наряд, как бы стыдясь за то, что новый статус ни один источник не сможет смыть с неё, сколько бы та не старалась. Все узнавали в ней жену ненавистного эллина. Сандалии ступили на разгоряченный песок, гордо поднятая голова и расправленные плечи застилали собой былую неуверенность. Она пришла не просто к Святому, она пришла к другу.        — Кирия… — зашептался простой люд.        Она ступала неспешно, вёл её приветствующий взгляд праведника, что собрал вокруг себя обделённых и лишённых мира сего. Девушка и помыслить не могла, что их встреча состоится вновь и при таких обстоятельствах. Он поднялся со своего камня, не желая вынуждать прибывшую стоять на ногах в одиночестве. Безмятежная улыбка на устах и смиренных взор, какому чужды были лишние сплетни и толки.        — Приветствую тебя, Энаш, — низким поклоном головы выразил приветствие.        И вновь это «Энаш», что стало общим именем для каждого в его глазах. Аврора не хотела быть просто человеком, чьё имя стиралось в мольбах и отчаянии. Девушка нуждалась лишь в том, чтобы её не стирали со страниц памяти, потому как сама она не в силах была восстановить свою прежнюю жизнь. Чуралась от безвыходности и от незримого клейма, что шел по пятам за каждой девой, какую называли за углами «продажной». И если Аврора предала свой народ, то не богатства ради, а во спасение матери и крох своей семьи. Пока поверх плеч её лежало грозное «Прокула», нежно лелеяла она мысль, что хоть для одного она останется той девчушкой с растрепанной косой и еле зажившими ранами.        — Кадиша… — дёрнулись иссохшие губы. — Ты так вырос.       Глупое девичье замечание. Девушка давно сама переросла свои потрепанные платья, сменила не одно одеяние. Собственное тело и его изменений казались привычными, как и отражение поверх водной глади. Вот только перемены в том, кто навечно остался в детской памяти, было трудно принять. Столько всего хотелось излить, но не как Святому. Именно другу, чей голос усмирял мерцание звёзд и оживлял мёртвую глину.         — Поведай нам свою историю, — жестом пригласил девушку расположиться среди остальных.        Аврора села, предаваясь наивным поискам прежнего Кадиши. Не взирая на песок и пыль, та опустилась, куда ей и было предложено. Каждой частичкой загорелой кожи она ощущала разглядывающие её взгляды. Не место здесь такой важной особе. Но как было не сорваться ей, когда она прознала о речах рабби, что молвил, как дорогой друг детства?         — Я пришла, чтобы повидаться с тобой, — молвили губы, а взгляд и не помыслил скрыться за пышными ресницами.        — Мы все рады тебе, Энаш, — он опустился напротив и едва ощутимо дотронулся до её плеча. — Где мой дом, там и твой дом.        Девушка отчаянно прикусила изнутри уголки губ, что предательски подрагивали. Его слова были искренними, полными сердечного добродушия, какое тот обращал ко всякому. Но она так и оставалась чужой для Кладиши.        «Неужели он забыл меня или вовсе не хочет вспоминать?» — повторяла многократно Аврора, пока остальные страждущие изливали свои тяжбы праведнику.        Оторванная от родной земли и облаченная во вражеские одеяния, юница засыпала в стенах Рима лишь с мыслями о том, как поживал её друг. Такой уязвимый и не помнящий зла. Сейчас же все годы представлений рассыпались по ветру, когда она стала в его глазах такой же, как и все. Не подруга и не знойная девчушка с грозным взглядом, лишь раскаявшаяся молодая дева, что пришла к духовному наставнику. И Аврора могла бы свыкнуться, что для жителей города она уже более не была своей, что отречение произошло сразу же, как только её рука легла в ладонь наместника, что представил люду свою супругу. Но Кадиша был единственным, за кого держались её смутные воспоминания о таком светлом и беззаботном былом. Не хотела она быть «человеком», душе потребно было услышать собственное имя. Ведь лишь оно напоминало девушке, что не всегда она стояла над жителями родного края.        После этой встречи супруга прокуратора продолжила навещать любимого местными рабби. Слушала и внимала его речам. Трудно было сыскать человека столь светлого и открытого душой. С каждым днём девушка окуналась в тревожные думы, что нашептывали ей первопричину поведения давнего друга. Святой едва ли мог быть знаком с такой девицей, как она, и здешние толки подтверждали догадку. Обида сковывала Аврору, ведь если её Кадиша действительно Святой, не стал бы он веровать в пустое. Её унижения не были соизмеримы с мучениями бедных, которых римляне при неугодном взоре могли отхлестать, а то и казнить. На всё была воля прокуратора Иудеи и молодой наместник никак не отличался нравом от прежних. В глазах своего народа она носила венец предательницы, что золотом сковывал её тугие косы. Но как можно поступаться чувствами, что изрядно сдавливали грудь, обвивали плющом и не дозволяли сделать хоть один крохотный, но чистейший глоток воздуха? Аврора и без них съедала себя годами ранее, но возложить себя на растерзание людскому народу она никак не желала.         — Слыхала, что зачастила к нашему Святому эта прокураторша? — девушке частенько доводилось слышать сплетни о себе, но на сей раз никто не скупился скрывать своих речей близ неё. — Одурманила треклятого римлянина, так ещё с пути Святого хочет сбить!        — Я бы на месте Святого обложила её запретами. Не должны святые слова касаться дрянных ушей, — одна из старух плюнула в сторону, где в нескольких шагах неспешно шли Аврора и её служанка.        Супруга Пилата и не думала бросать косой взор, лишь едва заметно приподняла подбородок, да так, что серьги качнулись в её ушах. Магдалина осторожно коснулась запястья своей госпожи, с беспокойством заглядывая в её глаза.        — Госпожа, не слушайте. Учитель читает проводи для всех, он всем рад! — в её горящих тёмных омутах не было и догадки, что на самом деле задевало девушку.       Ей претило, что чувство вины подкрепляло людское злословие, что среди пыльных окраин и в глуби пустыни глядели на неё свысока. Будто лишь в стенах дворца она представляла исключительную ценность, когда как здесь ей никто не был рад. Но Аврора приходила не благословения ради. Только подле него девушка вновь могла ощутить себя дома, вернуть время вспять и стать прежней. Более она не оброняла слов в сторону Кадиши, тот и не ведал, какое успокоение даровал молодой госпоже каждый раз своими проповедями.        — Скажи мне, — обратилась Аврора к служанке, оборвав нить своих мыслей, — почему все называют его Святым, но только ты всегда говоришь о нём, как об учителе?        Магдалина потупила смущенный взор. Округлые и румяные пальцы сжали подол платья, пряча среди складок смущение. Юной прислужнице во дворце прокуратора казалось, что любая её фраза будет сочтена глупой. Сколько не ступала она подле своей госпожи, добрые намерения той всё равно не пробуждали уверенности в простолюдинке. Аврора остановилась, позволяя девушке собрать мысли воедино.       — Я не знаю, что такое быть святым и каким он должен быть, — честно призналась она. — Моя семья была далека от служения Богу, потому я никогда не задумывалась. Я не могу облечь кого-то значимого в слово, ценности которого я вовсе не знаю… По соседству с нами жил одинокий учитель и он иногда вечерами брался обучать меня, когда я приносила хлеб или крынку козьего молока. Он мне многое дал, как и сейчас даёт рабби.        Аврора не стала выуживать из неё больше объяснений. Чувствовала, что та говорила от всего сердца, потому как иначе вовсе не умела. Юная супруга наместника позволила себе вольность и пригладила пышную косу, в прядях которой запряталось ночное небо. Магдалина смотрела на мир с широко распахнутыми глазами, не взирая на тень от пышных ресниц. Её порой неудержимое ребячество и совершенно детский, безобидный взгляд обволакивали забытой надеждой, какой пылала маленькая Аврора, когда подле не было той самой подруги.        — Пусть у тебя всё будет, Магда, — ласково прошептала госпожа и предложила вернуться к паланкину после очередной проповеди.       — Будете вы рядом, госпожа, будет и у меня всё, — радостной голубкой прощебетала та. 

xxx

      Золотистые лучи обрамляли обеденный зал, где впервые за последние дни супруги встретились друг с другом. Аврора перебирала виноград, не решаясь нарушить целостность всей ветви. Каждая ягодка занимала своё место, как любое золотое звено в драгоценной цепи на шее. Зной проникал внутрь дворца и пропитывал пустыней кожу, заставляя припадать губами то к воде, то к вину.        — Говорят, ты приобщилась к мудростям одного галилеяна, — прокуратор откинулся на спинку своего кресла. — О чём он проповедует?        Девушка ещё не свыклась вести светские беседы с супругом. Даже ночь их близости прошла в безмолвной тишине, что пугающей канонадой отдавалась каждым шагом прислуги. У Авроры не было приятельниц, какие могли бы научить, поделиться опытом, как вести себя с мужем, пусть далеко не самым любимым и желанным, но по долгу единственным. Она прятала свой ореховый взор в предметах интерьера, в кустарниках сада и певчих птицах. Улыбалась услужливо, будто вовсе была ему простой чашницей, а не женой. Девушка подозревала, что от внимания прыткого молодого властителя не укроются её шкодливые побеги в пустыню. Но речи его плавно стекали с губ, подслащенные соком спелых плодов и финиками. В острых глазах римлянина она не смогла выловить и тень ярости, какую ожидала ощутить поверх своей головы.        — О жизни, — первым делом вырвалось из неё. — О людях и Боге.        Кадиша многое изрекал, порой слова терялись, когда думы девушки уносились в совсем иные степи. Предательский румянец подступал к лицу, Аврора молился своему Господу и всем чужеземным в надежде укрыть от мужа своё беспокойство. К губам поднесла чашу с вином, жадно обмывала горло багряным напитком, усмиряла подступивший ком.        — Много толков людских ходит об этом праведнике, — бесцветно подметил Пилат. — Я бы подумал, что это лишь обычный мудрец, какими богата любая земля, но его кличут «святым», — мужчина ловким жестом сорвал крупную ягоду, чей сок мигом омыл его перстни. — И мне стало интересно, что именно несёт в мир этот человек…       — Не хотите ли вы сказать, что пригласили его? — чувство тревоги пьянило сильнее любимого вина, девушка струной арфы выпрямилась в спине.        — Он родом из Назарета, — прокуратор не счёл нужным отвечать на вопрос, каким его перебила молодая супруга, — разве вам не найдётся, что обсудить? — уголки его губ растянулись, как всяко бывает у хищника, что имел полную власть над своей жертвой. — Мы в браке не столь долго, любезная моя, но мне хотелось бы знать, что и кто занимает твой пытливый ум. Если это нечто стоящее, то и мои думы сие речи не обойдут.        Он не спрашивал совета, не предлагал — констатировал и ставил в известность, как всякий легат, возглавлявший легион, доводил свою мысль уже на пороге города. Аврора незаметно выдохнула, пальцы не без того сильно сжимали края чаши. Мысль о скорой и новой встрече с Кадишей ободряла и в тот же миг страшила, ведь совсем не при таких обстоятельствах она хотела сыскать их разговор. Девушка смирилась, что довольствоваться ей было суждено лишь сторонним взором на него, принимала его «Энаш», даже когда уши отказывались привыкать к подобному обращению. Не подле супруга она хотела провести встречу с другом. Не хотела делить его с тем, кому не без того принадлежали все земли вокруг.        Слуги уносили то, что покинул за собой второй завтрак господ. Наместник удалился в зал для аудиенций, где уже дожидались его некоторые местные чиновники. Аврора осталась в обедней, оглядывая степенно пустеющий стол. Если Кадиша явится, если действительно начнёт отвечать на вопросы наместника, что будет далее? Девушка дурно знала своего супруга, но хорошо знала римлян и заученные правила, какие вторила ей перед сном матушка после переезда.       «Им нет дела до нашего Бога, эллины молятся своим — у них не без того их много. Но помни, что ни единое слово не должно опорочить их Императора,» — приговаривала женщина, поглаживая голову засыпающей дочери. — «Нет никого, кто стоял бы наравне или выше Императора. Сделай всё возможное, чтобы они поверили в твои помыслы.»        Впервые на руках она ощутила холод, словно на них лежало нечто неживое и тяжёлое. Кончик носа мазнул аромат белых роз, какой удушливыми лепестками заполнял лёгкие и отравлял воздух внутри. Подняв голову, девушка увидела знакомую фигуру в запыленном хитоне. Он впервые был один: без оравы детишек, без страждущих взглядов вокруг, и единый взор его был обращён на неё. Губы дрогнули в девичьей улыбке.        — Рад нашей встрече, — он оставался у стены, но по юноше и не было заметно, что тот мыслил смутиться оказанным приглашением.        — И я очень рада, — Аврора сделала лёгкий поклон, каким часто встречал рабби своих слушателей. — Господин сейчас занят слушанием, но он подойдёт к нам, как только освободиться.        Девушка поднялась с места, всё ещё не ведая куда деть липкий холод, сковавший её руки. Мысли занимали идеи, как же лучше подступить к другу детства, пока общественное око было обращено против них. Воспоминания дурманом завладели ею, когда ноги сделали навстречу юноше несколько шагов.        Всего несколько мешков да узлов — то была вся жизнь девчушки из Назарета. Жизнь цинично выпроваживала её из родного края, направляя во владения чужеземных врагов. Она с тоской оглядывала город, что низкими постройками прятался среди песков. Пыль на сей раз не душила и не перехватывала дыхание — ею хотелось напитаться, чтобы заполнить грудь и вовек не впускать благоухание садов на другом берегу моря. Аврора подрывалась спрыгнуть с тележки, на которой её и матушку везли до Святого города, дабы вернуться в их скромную хижину и забрать своего потрёпанного ослика.        Камни под колёсами сбивали с мыслей, возвращая с каждой кочкой к осознанию, что прежний дом останется лишь в детских воспоминаниях. Как же ей хотелось попрощаться со всеми: со старичком, чья неугомонная козочка находила неприятности на седую голову хозяина, с докучливыми уличными парнишами, с которыми драки порой превращались в побеги от легионеров, с редкими тенями финиковых деревьев. И, главное, с добрым и дорогим другом, который одной улыбкой, пусть и глупой, исцелял любую злобу на душе. Авроре горестно было, что она столь спешно покидала дом, не оставив Кадише прощальных слов.        Пока солнце господствовало над головами путниц, лёгкая дрёма выбила девчушку из реальности. Покачивания телеги служили ритмом, в каком плыли её красочные сны. Но стоило размытым картинам приобрести очертания, как отчаянный бег и скрежет сандалий по раскалённому песку выудил Аврору из сказочного мира. Ей пришлось протереть свои припухшие глазки, чтобы лучше разглядеть того, кто столь упрямо бежал вслед за ними.        «Кадиша!» — не веря своим глазам, она подскочила на месте и чуть не спрыгнула на землю.        Мальчишка бежал, сколько позволяли его силы. В руках же его Аврора углядела до боли знакомую игрушку, чьи редкие потёртости и пятна впитали в себя всю юную боль и слёзы. Верный друг нёсся вслед за подругой, не отрывая от груди неказистую ношу. Улыбка его была такой же тёплой, как и после любого удара тёмным вечером. Кадиша в побеге юницы не видел предательства, он благословлял её путь, как мог то сделать самый дорогой и близкий человек.        — Зачем ты столько бежал? — крикнула ему девочка.       — Ты забыла его, — он поднял вверх игрушечного ослика и помахал им. — Знаю, что будешь скучать.        — Я отвыкну, — Авроре было стыдно просить извозчика придержать лошадь, но матушка, углядевшая сына Марии, упросила остановить повозку.        Девчушка спрыгнула и на затёкших от езды ногах подбежала к другу. Тот с почтением вручил ей измятого годами ишака.        — Не отвыкай, — Кадиша со свойственным ему трепетом погладил головку животного, — нельзя забывать тех, кого любишь.        — Не забуду, — она прижала вверенного ей домотканого друга к груди.        — Как он поживает? — внезапно прозвучало в обедне, когда память оставили пейзажи прошлого.        Аврора в замешательстве взглянула на юношу, пытаясь сладить с ворохом мыслей. Он же был расслабленным, а меж бровей не было и намёка на морщинку. Помнилось ей, как Кадиша не любил омрачать чужие лица своими далеко не праздными рассуждениями, потому бегло возвращался к свету. Тот же всегда тянулся к Святому в ответ.        — Прошу прощения… — замешкалась девушка.       — Твой ослик, — направил её рабби. — Он хорошо приглядывал за тобой в Риме?        Пред глазами вновь возник образ немого друга с поникшими ушами. Девушка уже и не помнила, когда именно тот исчез с её подушки и когда поиски перестали занимать голову.       «Он помнит о нём, значит, помнит и меня!» — блеском в глазах отразилась эта догадка.        Юная госпожа лишь притупила взор — теперь, когда у неё была возможность поведать всё о пройденных летах, слова никак не подступали к кончику языка. Быть может, за дни слушания речей дорогого рабби она избавилась от назойливого рвения говорить лишь об одной себе? Аврора так давно не видела друга детства, что каждая перемена в нём становилась обязательной для изучения.        — Мне очень не хватало тебя, — она бы обняла его, вдохнула бы аромат глины и козьего молока, да только положение и статус снимали с неё всякого рода вольности. — Всё боялась, что рано или поздно забудешь меня.        — Своих не забывают, — подметил спокойно Кадиша.        Эти слова целебным отваром легли на грудь её, обволакивая сердце, что саднило столь долгий час. Аврора повернулась к балкону, с которого разворачивался вид на внутренний сад дворца Ирода Великого. Наместник мог задержаться, выслушивая прошения и советников, потому его молодой супруге дозволительно было занять гостя, что приглашен был во владения игемона. Жестом девушка указала на каменную лестницу, ведущую вниз.       — Хочешь посмотреть на цветение в саду? — прозвучало наивно и вновь так по-детски, что Аврора готова была одёрнуть себя и припасть ладонями к щекам.       — Не смею отказываться от предложенного блага, — он с почтением принял приглашение.        Спускались они неспешно, молчали и будто ничто не выдавало их прежнего знакомства. Расслабленные ноги девушки под властью выпитого вина заплетались в подоле платья, что лениво плелось за своей хозяйкой. Ещё один неосторожный шаг и Аврора бы рухнула на холодный камень, но гость бережно придержал её руку, предотвращая падение.        — Всё ещё норовишь собрать синяки да ссадины, — Кадиша ласково улыбнулся, придерживая растерянную госпожу.        Держали её руки вовсе не мужчины, который мог бы согреть своим прикосновением напуганную деву. Святой укрывал девушку от ненастья, подставляя свою спину темени, до которой не доносились дневные лучи. В его глазах любая сила не была лишена помощи и он оказывал её, даже когда встречали сей жест с хмуростью и укором. Аврора пожурила себя за собственную неловкость и за призрачное желание оставить ладонь друга в своей.        — Не люблю срывать цветы, — с натянутой усмешкой ответила она, выпрямившись и сойдя к ступеням сада.        Здесь на редкость девушка чувствовала себя спокойно и могла вдохнуть полной грудью. Мысли не омрачались грозными тучами, на сердце впервые господствовал штиль, и голос обретал привычную силу. Аврора порой забывала, что подле неё находился кто-то, когда прогуливалась по дворцовому саду. После первых учений праведника она загорелась представлениями о том, как бы глядел на это место её друг? С таким же вопросом обращалась ко всему новому, что встречалось ей за морем.        Кадиша оглядывал сад, ступал почти босыми ногами по каменной кладке, не обходил вниманием ни один куст. Аврора краткой заглядывалась, как тот вдыхал аромат роз, какие не встречались у домов иных жителей Иудеи, как пальцами собирал едва спадающую наземь росу. Он не произнёс и слова, каждый жест в нём говорил с обитателями сада и всем живым. Лишь во взгляде тёмных очей девушка углядела томящуюся тоску.        — Что тебя опечалило? — подошла ближе с тревогой.        — Всё здесь поистине прекрасно, — Кадиша обвёл всё вокруг беглым взглядом, — но мне жаль, что не везде может быть столь волшебное место. Не везде ему дано и прорасти.        — Увы, не всё везде может быть одинаково прекрасным, — она уловила поникший настрой друга. — Сегодня деревья в саду подобны роскоши, но, кто знает, как к этому будут относиться завтра. Имей возможность любоваться подобным каждый, так ли бы ценилась природа, как в час своего ограничения?        — Ты думаешь, что я забыл тебя, Аврора, — резко выпалил юноша, — но это не так. Своего человека я буду помнить всегда.        Она замерла, когда с губ его соскользнуло имя, какое так долго выпрашивала у него душа госпожи. Девушка впервые почувствовала, как собственные сами расплываются в улыбке, как щеки каменеют от боли, но такой приятной и искренней. Её имя всё ещё лежало на его устах, когда у входа в сад показалась фигура наместника.        — А вот и господин, — Аврора обернулась к шедшему в их сторону супругу.        Прокуратор величаво пересёк расстояние меж ними. Облачение его было оставлено в покоях, сейчас же на теле мужчины развивались лёгкие ткани, среди которых преобладал своим благородством багровый окрас. Его губы не были сжаты, а глаза не метали молнии, — слушание прошений прошло благополучно и наместник пребывал в добром настрое духа. Аврора успела заучить каждую перемену в лице мужа, дабы быть готовой к любой смене погоды. Солнце улыбалось из-за облаков, что позволяло расслабить плечи и не страшиться гневных речей.        — Приветствую названного Святого, — в шутливой манере прокуратор поклонился гостю. — Питаю большие надежды на то, что с моей супругой вы успели обсудить всё желаемое или хотя бы малую часть из этого.        — И я вас приветствую, добрый человек, — Кадиша, не снимая почтенной улыбки, поклонился игемону.  — Есть беседы, на которые не хватит и всей жизни, а с интересными людьми – и десятка.        — Твоя правда, — Пилат бросил взгляд на скамью, что располагалась в тени раскидистой пальмы, одним движением руки указал гостю на неё. — Напомни имя своё.        — Кадиша, — ответил легко его собеседник.        Наместник опустился на скамью, продолжая внимательно следить за приглашенным рабби. Аврора не встревала в их беседу — ей не положено было, но за возможность поприсутствовать в их разговоре она была благодарна супругу. Ещё не знала, стоит ли так доверчиво расценивать благодетель его, но побыть подле друга детства чуть больше стоило любой западни.        — Святым давно кличут тебя, как известно мне, — отметил прокуратор Иудеи. — Некоторые Сыном Божьим называют, — мужчина откинулся на спинку, вальяжно закинув руку поверх неё. — Нравится ли тебе? Только будь честен.        — Все мы Сыны Божьи, у каждого из нас путь свой, — безмятежно парил в воздухе сада голос праведника, — нравится ль нам или нет, но есть должное и его надо принимать. Будь то наказание или благословение, – на всё воля Отца нашего.        Аврора с опаской посмотрела на супруга, чьим ответом был заливистый смех. На лице, как и прежде, не было подступов раздражения. Прокуратора веселил гость, который хорошо напоминал ему мыслителей, что часто сновали по его родному городу и проводили дни в прениях и думах о великом. Пальцы девушки нашли звенья золотого пояса, что обрамляли её талию, и стали перебирать в беспокойном порядке.        — Скажи мне, Сын Божий, — обратился со всей серьёзностью Понтий Пилат к собеседнику, — зачем ты честной народ подстрекал храм Святой разрушить?        — Я лишь поведал им, что придёт час и храм прошлого рухнет, за ним же придёт бремя храма Истины, — он виновато улыбнулся. — Её я и несу людям.        — Зачем тогда же смуту наводишь? Речи твои хороши, уже нашлись те, кто записывают за тобой и разносят свитки по дальним уголкам провинции, — прокуратор сорвал бутон белой розы, что росла неподалёку. — Раз несёшь истину, неси и крест её.        — Не под силу мне учить людей, как понимать слова мои. Каждый волен трактовать сам, а что из этого выходит – только Отцу нашему известно. Спасибо, что слышишь меня, добрый человек, — взгляд же Кадиши переметнулся на белоснежные лепестки, что сковывали пальцы наместника.        — Люди могут верить, во что угодно. Никто не в праве отнимать у них это – твоя правда. Но как быть, когда люди начинаются сомневаться во власти Императора? — Аврора заметила, как крайний лепесток упал к ногам праведника.        — Весь мир у твоих ног, но всё мирское временно. Завтра может всё вернуть назад, — пропел рабби. — Я не могу ответить на твой вопрос, добрый человек, потому что всякий властитель встречает свой закат, когда как Бог живёт над нами всю жизнь.        — Но ты можешь повлиять на людей?        На глазах девушки бутон белой розы, чей аромат продолжал сдавливать её горло, стоило тому очутиться в руке супруга, рухнул скомканными лепестками на землю. Аврора поджала губы и сделала едва заметный шаг, готова была припасть к ногам прокуратора в надежде сбавить его пыл.        — Я не влияю, я лишь веду, — честно ответил Кадиша.        Пилат кивнул, довольствуя столь кратким ответом. Поднявшись с места и вытерев руку о подол своей льняной тоги, наместник дал понять, что встречу на этом стоит окончить. Он поблагодарил гостя за уделённое время и попросил слуг сопроводить того из дворца. Аврора наблюдала за удаляющейся фигурой друга и нервно пожевывала губы, что были истерзаны не одними метаниями. Поднимать взор на супруга ей вовсе не хотелось.        — Славный юнец, — прервал молчание мужчина. — Я закрою глаза на твой интерес, но зарекаю – не вздумай пропасть вместе с его речами. На него уже активно доносят, и Синедрион внесёт свою лепту в его судьбу, — рука прокуратора коснулась её подбородка, развернула лицом к себе. — Став моей супругой, ты лишила себя личного позора. Теперь позор может лечь и на меня, — дыхание его отравляло шипами нежную кожу девушки, но отворачиваться было нельзя. Она стойко внимала каждому слову. — Постарайся, любезная моя, чтобы думы твои остались в пределах этой светлой головы, — он погладил её волосы, отчего макушка мигом ощутила всю тяжесть правящей ладони.        Аврора поклонилась супругу и удалилась в свои покои. 

xxx

      Путь девушка держала в город детства своего, где впервые её дорога пересеклась с дорогою Святого. Отговаривала Аврору служанка, бранила и она себя — знала ведь, что последствия будут. Но ей важно было оказаться вновь в той небольшой хижине, ощутить аромат перетёртых лимонов с сахаром, и упасть в объятья женщины, чьи руки так напоминали мамины.        Крытая повозка несла её в Назарет, чьи улицы пропитались ссадинами и смехом, где были упрёки и благословения. Отчаяние не давало Авроре времени на осторожность, она вовсе не куталась в свою дорожную накидку, забывала о богатом убранстве собственных одеяний. Девушка знала, что лишь разговор с матерью дорогого ей человека сможет унять трепет, поселившийся в её сердце. Всего несколько ласковых слов и страх за праведника покинул бы душу молодой госпожи.       — Аврора? — удивление, более не пропитанное радостным изумлением, встретило её на пороге знакомого дома.        — Матушка… — едва прошептала она в ответ, дожидаясь приглашения.       Мария с последней их встречи изменилась чуть меньше своего сына: серебряные нити переплетались с чёрной смолью волос, редкие лепестки морщин касались уголков её глаз. Женщина была столь же прекрасна, как и многие года ранее. Все знали, что она посвятила свою жизнь сыну и его становлению на путь Святого. Взгляд её лишь на мгновение выдавал неопределённость чувств, а следом позволил войти внутрь. Аврора полагала, что в дом сей были вхожи многие, потому хозяйка была утомлена ещё одной гостьей.        Внутри родной дом Кадиши ничуть не переменился. Девушка узнала деревянный стол, за который её впервые усадила хозяйка, небогато обставленное жилище сохраняло уют и теплоту в сравнении с дворцами, в которых довелось побывать супруге наместника. Аврора прикрыла веки, наполняя лёгкие таким родным ароматом, который призраком преследовал её во снах.        — Мне нужно вам признаться, матушка, — взволнованно выпалила она. — Я чувствую, что нечто грядёт дурное и оно охватит Кадишу…        — Присядь, дитя моё, — женщина усадила её на деревянную скамью подле обеденного стола.        — Места себе не нахожу, чувствую, что погубит его путь Святого, — руки девушки подрагивали, она схватилась за едва суховатые ладони Марии, дабы ощутить хоть тень поддержки. — Меня он не послушает, но вас… Свою матушку он точно послушает!        — О чём ты говоришь, дитя?        Женщина с настороженностью глядела на гостью, позабыв о всех правилах и законах гостеприимства. Не её она ждала в час ночной, не для неё стерегла ужин каждый вечер столько недель, перебирая все молитвы. Мария рада бы была возвращению девушки, какую знавала ещё маленькой девчушкой, вот только слава о ней по всей Иудее пошла скверная. Все знавали о галилеянке, предавшей народ свой и возлежавшей с игуменом из узурпаторского града. Молва людская ветру подобна — дуновение меняется мгновенно, тому и грош цена таким словам. И женщина не верила, чуралась разговоров, пока к толкам не подоспели и другие речи — Аврора Прокула возжелала Сына Божьего. Сновала за ним и восседала на каждом его учении, даже приглашала во дворец, когда прокуратор принимал просящих. Неслыханная дерзость и распутность, какой пропитали девушку чужие края. Потому Мария, мать Святого, с опаской приняла у себя молодую госпожу.        — Уговорите его бежать со мной? У меня есть золото, я найду корабль и мы скроемся с ним далеко. Ваш сын будет жив и здоров, — затараторила утренней птицей Аврора. — Прошу, матушка…       — Не называй меня так! — женщина вырвала свои руки из хватки гостьи. — Зачем тебе он? Зачем ты хочешь отнять сына моего, почему так стараешься погубить его?        К глазам юной девы подступала влага. Она не понимала корень злобы в женщине, которая в детстве осыпала её самыми красивыми и нежными словами.        — Мой сын – Святой, у него свой путь…       — Его путь может закончится на плахе! — выпалила Аврора. — Неужели вы этого желаете своему сыну?        Мария поднялась, чтобы унять негодование и собственную тревогу. Как и всякая мать, имевшая лишь одно чадо, она не была лишена эгоизма. Зачем ей целый свет, если жизнь её сына будет возложена жертвой на процветание неизвестных людей? Женщина корила себя за собственную судьбу, но когда после смерти мужа, пред самыми родами ей явился ангел и благословил будущее дитя, она вверила сына в руки Господа. Быть матерью Святого — тяжкое бремя, которое осилить способна была не каждая, но Мария приняла сей дар и молилась за сына и Отца его каждый час своей жизни. Принять же участь сына своего было куда большим испытанием, которое в часы отчаяния и тоски становилось невыносимым. Как и сейчас, когда змеиный язык в лице молодой обольстительницы пел ей о спасении единственного её ребёнка.         — Он обещан был Богу, не тебе! — вырвалось гневно из неё. — Не мне и не тебе решать, какая участь будет ждать моего сына. Он был рождён ради этого и с первого дня своего он служил Отцу своему.        — А выбирал ли он свой путь? — девушке не хотелось повышать голос, но и её злило, как все поступались жизнью друга.        — Не воюй с Господом, дитя! — погрозила ей срывающимся голосом женщина. — Ты идёшь против Него, но не сможешь отобрать того, кто был обещан Ему.        Аврора встала с места, тряхнув гордо тёмными кудрями. Она надеялась сыскать здесь пристанище для души своей, вспомнить, что такое понимание, но встретила вновь отчуждение и призрение. Не ей переубеждать народ, она не станет извиняться пред каждым, кого посмела осрамить её суть. Зла на Марию девушку не держала, лишь горечью пропиталось сердце за того, кого отпускала в неведение даже родная мать.        — Прошу! — хозяйка опустилась на колени перед госпожой, вознеся заплаканное лицо к ней. — Отпусти моего сына, не терзай его душу!        Девушка не желала зреть подобной картины у своих ног, не желала тем болей давать обещаний, которых выполнить никак не могла. Да и не хотела выполнять. Как ей отпустить в лапы смерти того, кто стал дорог и чьё сердце было столь ценным, как и собственное, чья боль оставалась горьким воспоминанием на коже, и кто всегда исцелял мрачные мысли, стоило его улыбке оказаться рядом? Аврора намеревалась драться хоть с легионом, хоть с Богом, но не вверять своё счастье в чужие равнодушные руки.        Она покачала головой, не желая врать плачущей матери, как и предавать себя. Девушка отступила от Марии, направившись к выходу. Как только за ней закроется дверь, последний дом в этом мире перестанет существовать для неё. Ресницы тяжелели от влаги, слёзы рьяно подступали к кромке век, но Аврора не позволяла себе разрыдаться и самой припасть к земле.  Не в силу статуса, нет. Гордость вынуждала держать голову прямо вопреки всему.        Стоило ей коснуться поверхности двери, как та отворилась, явив Святого в голубом хитоне. Женщина бросилась к сыну, принимаясь обнимать и целовать. Аврора же стояла в изумлении, будто образ пред ней был воплощением сна — друг остался где-то вдалеке, когда как сейчас то был Праведник, чьи речи поднимали с колен, а руки исцеляли убогих.        — Матушка, принеси нашей гостье…       — Не стоит, я уже ухожу, — девушка опустила глаза к своим запыленным с дороги ногам. Не могла она глядеть прямо в лицо тому, кого так жаждала выкрасть у смерти, что была единственной избранницей для него.       — А лучше я сам, матушка, — спокойно заверял юноша, не слыша слов гостьи, — ты отдыхай, а я справлюсь и окажу гостеприимство.       — Но ты же сам с дороги, сынок! — боязно поглядывала Мария то на сына, то на госпожу.        — Укрытый под крышей странник всяко ценнее хозяина.       Он ласково пригладил седеющую голову матери и, поцеловав, отправил ту отдыхать в комнатку. Кадиша и не мыслил спрашивать, почему девушка навестила его дом в столь поздний час, о чём шла беседа с его матушкой. Юноша с безмятежным месяцем на губах наполнил кувшин водой и жестом пригласил свою гостью сесть. Аврора с недоверием поглядывала на спокойствие друга, но поспешила принять предложение.        Взгляд прятался среди копны тёмных волос, что были заправлены за обгоревшие на солнце уши. От него пахло маслом и песком — ветер ещё сновал меж прядей, напоминая о том, что сын сей более никогда не вернётся домой как прежде. Кадиша опустился на колени у ног девушки, не в поклоне — он возносил почесть гостье, чьи ноги намеревался омыть водой. Худощавые пальцы осторожно обхватили лодыжку Авроры, позволили той привыкнуть и неспешно сняли сандалии. Немой вопрос застыл на её губах, но те слишком иссохли, подрагивали в мучительной пытке, чтобы рискнуть вымолвить хоть слово.        Вода была прохладной, но прикосновения были нежными, успокаивающими. Девушка и не думала, что дорога могла сказаться на её внешнем виде, да и отвыкла она от былых традиций своего народа. Но Кадиша невозмутимо омывал ступни госпожи, что некогда первой рвалась в драку, лишь бы предотвратить появление очередного синяка на его лице. Подушечки пальцев зависали над кожей, позволяя воде вобрать всю прелесть прикосновений. Аврора не сводила глаз с каждого движения, которое было так живо и естественно, что и тени сомнения не закралось в её голову, — так было нужно.        Она трепетно наблюдала, хранила молчание, страшилась, что один неверных вдох разрушит их единение. Пусть и недолгое. Праведник развернул свой льняной пояс и отёр ноги знатной путницы. Когда же ткань оказалась на середине голени, тот впервые поднял голову. Кадиша глядел внимательно, не пытался в чём-либо уличить. Во взгляде его, среди тумана чёрных вод, смешалась неумолимая тоска и сожаление. Он был не властен над чужим сердцем и винить за каждое биение никак не мог. Не его был это крест.        — Мне нужно уезжать, — с досадой оборвала их молчание девушка. — Господин не должен прознать о моей отлучке…        — Почему ты супруга своего называешь «господином»? — без укора или насмешки Кадиша смотрел вновь на неё былым ребёнком.        Аврора не нашла, что ответить. Брак её был сложным бременем, которое она и в одиночестве не могла осмыслить, не то что разделить с другим. Не желая испытывать его невинный, полный детского любопытства взгляд, девушка отвернулась к окну, вырывая влажные ноги из праведных рук.        — Если муж и жена равны друг другу, то господ среди них не должно быть, — тихо прошептал, будто сам себе, Кадиша.        — Если отец любит сына своего, то не омоет руки кровью его! — почти львиным рыком вырвалось из неё.        Юноша понимающе кивнул ей на эти слова, позволил встать и провёл до повозки. Аврора не решалась обернуться или посмотреть в ответ на друга. Затылком чувствовала, как тот выжидал, как хотел словить её последний взор на себе. Но обида на свет сущий была в этот момент могущественнее. Их последняя беседа оборвалась на её разгорячённых, как погребальный костёр, словах.

xxx 

      Крики толпы оглушали Аврору. Священнослужители подстрекали народ, требуя возмездия над тем, кто посмел сеять смуту в их верования. Девушка не могла спокойно глядеть на расписанную плетью спину рабби, что предстал на балконе пред народом почти нагим. Прокуратор с досадой посматривал то на праведника, то на супругу, но куда более приносили ему головные боли крики толпы. Жестом указал он на окровавленного юношу, кого было приказано высечь да так, чтобы едва ходил.        Наместник обратился вновь к народу Иудеи, желая услышать последнюю волю в преддверии праздника. Недовольные, крайне убедительные возгласы заполняли собой всё пространство города. Аврора сдерживалась, дабы спешно не прикрыть уши и не отвернуться. В груди её поселился укор, какой напоминал о той встрече в стенах родного города, когда детская обида вновь взяла верх и девушка не смогла спасти друга. Должно было протянуть руку, наплевав на гордость, уговорить всеми правдами и неправдами покинуть ненавистный край и спрятаться в укромном месте. Людская любовь столь переменчива, что даже лик Святого однажды станет порождением Дьявола.        Она смотрела на безупречное голубое небо над Ершалаимом, которое Господь решил не награждать даже самым маленьким облачком. Он следил за судом Сына так беспристрастно, что юной госпоже самой хотелось стать божеством и воспрепятствовать происходящему. Дурной аромат розовых масел, беспощадные бутоны белых роз — они застилали сознание девушки, всё смешивалось в страшнейший сон, где не было покоя душе её и телу.        Взгляд не подымался, не осмеливался оглядеть шаткую походку рабби, которого гнали в насмешках прочь. Каждый тяжёлый шаг его оставлял окровавленный след не только на каменном полу, но и внутри госпожи. На сей раз Аврора признавала собственное предательство. Губы сжимались в до боли тонкую струну, задев которую, любой бы получил сокрушающийся вопль в ответ.        Во сне её она видела, как ступал по небесным ступеням праведник, ведомый зовом Отца своего. Девушка спешила за ним, подбирала подолы туники, падала к ногам его, но всё никак не могла остановить. В час суда её собственные ступни были прикованы, тело противилось любому движению. Оно умирало заранее, забирая с собой грядущую скорбь по любимому другу. Шепот прислуги, что обсуждали приговор некогда Святого, не трогал её слуха. Даже ласковый голос Магдалины не смог пробудить девушку.        — Господин! — кинулась она к супругу, что успел омыть свои руки в чаше чистой воды. — Прошу, пощадите его!        Пилат лишь мрачно покачал головой, едва прикладывая усилия, поднял жену за руку на ноги. Впервые за совместные годы жизни Аврора ощутила в его взгляде неподдельные эмоции — досаду и скорбь. Наместник не пускался в нравоучения юной супруги, не гримасничал и не злился пред всеми служащими. Огрубевшей от воинских походов и правления рукой пригладил влажную щеку девушки. Столько противоречий исказилось на его лице, каждое из которых иглой пронзило нутро госпожи. Она слышала, как с этих уст сходил смертельный приговор, но чувствовала, как тому противилось сердце, скрытое за пурпурной тогой. Аврора прижалась к груди мужчины и выплеснула все эмоции, что таились в ней все последние дни. Весь брак был омыт её слезами и только сейчас она осмелилась разделить их со своим мужем.        — Прости меня, — склонив голову, прошептал омраченный прокуратор Иудеи. В тот день в нём тоже нечто умерло.        Аврора ринулась за процессией, но наместник и служанки сдерживали её. В ушах звенели удары молотка и трескающаяся древесина, к которой приколачивалась человеческая плоть. Все мучения, что происходили за пределами дворца, ощущались явью на собственной коже. Она вновь рухнула, но более не открывала глаз.         — Не вини себя, — знакомый голос не покидал её.       Девушка поднялась с постели и увидела в своих покоях друга детства. Кадиша стоял невредимым, новый хитон был чист и без единого пятна крови. Он по-прежнему тепло улыбался ей. Лик его обрамляло золотое свечение, что так затмевало уснувшую за облаками луну в ночной темени.        — Но тебя казнили, — со всем сожалением вырвалось из неё. — Зачем ты пошел на это?        — Это был мой путь, — добродушно ответил юноша. — У тебя – свой, но не кори себя за все несчастья, что повстречаются на нём. Иногда они случаются не по нашей воле и мы бессильны. Единственное, что мы можем сделать, – это принять каждое несчастье в своей жизни и продолжить путь к своему счастью.        — Я могла спасти тебя, — Аврора сжала одеяло, сильнее прижимая его к груди, — я лишила себя единственного друга дважды.       — Ты так уверена, что настоящая дружба обременена лишь одной жизнью? — он усмехнулся и на этих словах отправился к балкону. — Я всегда буду рад быть твоим другом, Аврора.        Госпожа нашла себя у подножья холма, где возвышался пугающий вида крест. Сколько часов прошло с последнего вздоха юноши? Как долго измывались над ним легионеры? Девушка ещё не пришла в себя, ноги заплетались, пальцы то и дело резали мелкие камни, но она настаивала на своём. Каким бы не был её путь далее, Аврора хотела проложить его через это место.        Тело праведника обгорело на солнце, иссохло и едва напоминало живого человека. Руки его раскинуты были в разные стороны, приглашая объять весь мир, вот только он не охотником был до сей нежности. Усталые глаза уже не источали блеска, их никто из наблюдающих не пожелал прикрыть из уважения к покойному. Ресницы более не дрожали, а на острых шипах венца возложенного застыла алая кровь. Ею омыто было всё лицо распятого, что едва того можно было узнать.        Аврора надорвала своё одеяние, поднесла кусок ткани к лику Святого и вытерла кровь с него. Тот уже не глядел на неё, губы не шептали благословения и добрые речи. Кадиша умер. Девушка легла подле основания креста, где скрещенные ноги были прибиты одним могучим гвоздём. Она шептала до самой зари все заученные слова праведника. Повторяла каждый слог, какой воспевал его безмятежный голос.        Юная госпожа пролежала на холме все тридцать дней. Даже когда тело её друга покинуло Голгофу, она продолжала воздавать ему молитвы свои. Лицо её осунулось, скулы стали острее, а глаза впали глубже, словно хотели навеки закрыться и заглянуть внутрь хозяйки. Все последователи, что оплакивали Святого, продолжали ходить вместе с ней, но никто так не оплакивал смерть наставника, как Прокула, супруга римского наместника Иудеи. Сие деяние превратилось в досуг её, пока спустя ещё три дня ей не явился дорогой сердцу лик.       — Время скорби твоей подходит к концу, — прошептал ей дух.        Аврора поклонилась другу и поцеловала землю, омытую кровью и слезами за почившего. И она верила ему, верила, что он не оставит её даже за стенами смерти. Потому что своих не забывают.