сердца обетованные

Рим, 1959 год н.э. 

      Воздух в келье был пропитан воском и недавно потухшим крохотным огоньком. Салваторе сидел напротив креста и продолжал молиться бережно вырезанному из древа лику. Сегодня он впервые отрёкся от всего мирского, приняв на плечи свои мантию и склонив голову пред постригом. Глаза его святились, будто в этой небольшой каменной, местами даже сырой, комнатке восходило само солнце. Юноша с особым упованием целовал свой розарий, приговаривая выученные с детства молитвы. Он знал, что Господь даровал ему сей путь, и следовал ему столь покорно и верно.        Падре Альдо, его наставник с ранних лет, видел в юноше образцового священнослужителя. Ещё когда малыш появился на свет, отчаянная вдова пришла к порогу церкви и просила благословения для своего единственного дитя. Тогда падре понял, что мальчика послал ему сам Бог, вверил в руки, дабы тот посвятил свою оставшуюся жизнь наставлениям и учениям. Мужчина искренне верил, что его подопечный приблизиться к Отцу и будет его голос наполнен речами и волей Господа. Потому уже давно поседевший Альдо так трепетно относился к юному Салваторе — его путь был таким же испытанием и для старейшего священнослужителя.        — В один день тебя обязательно признают Святым, — падре вошел в келью без стука, поскольку каждая дверь обладала просторным окошечком, не позволявшему юношам уединяться и укрываться от мирских глаз.        — Но для меня это вовсе не обязательно, — юноша поднялся с колен, — я служу Ему и это главное, самое важное признание для меня.         — Ты уже говоришь как Святой, мальчик мой, — падре Альдо по-отечески положил на его хрупкое плечо свою морщинистую ладонь, глядя в эти лучистые и полные невинной веры глаза. — Признание, как правило, служит не тому, кого признают, а всем остальным. Когда смертного признают Святым, его ставят в пример другим. Люди всё чаще будут вспоминать тебя и твой путь, вдохновляться и куда меньше падать в искушение.        — И тогда всё больше людей смогут противостоять дьяволу!        Салваторе представлял мир большой пустыней, по которой сновали утратившие свой путь страждущие, и в глазах его эта пустыня не была одним лишь безысходным песком. В каждом проступке, в каждом грехе, как его учили, юный монах видел почву, где могла зародиться новая жизнь. Но как и любой земле в раскидистом саду, эта, полная греха и раздолья, требовала кропотливой и терпеливой обработки. Юноша был воодушевлён своим предназначением, это чувство переполняло его всякий раз, когда он слушал исполнение маленьких хористов в храме. Смысл его жизни заключался в том, чтобы каждый смог услышать голос ангела не только среди детских уст, но и в самом себе. Такую веру выбрал себе послушник, по такому пути вышагивали его ступни.       Получив благословение от падре, Салваторе направился во внутренний дворик монастыря, где пролегала дорога в храм. Семинаристы Григорианского университета в свободное от обучения время посвящали себя службе и облагораживанию территории монастыря, в котором прибывали. Братья в рясах сновали по саду с небольшими томиками Божьего слова в руках, у старших по сану уже весел крест на груди и к ним даже обращались прихожане. Юноша знал, что проделал такой путь из родного города не зря. Прямиком из утробы жизнь его вела именно сюда, потому Салваторе не скрывал своей улыбки и благодарности Отцу за сию добродетель.        — Добрый день, падре, — послышалось за его спиной.        — Что вы! — он привык, что некоторые прихожане путали его сан и сан старших. — Я только учусь стать им.       Обернувшись, Салваторе увидел молодую деву в роскошном платье, что пышной юбкой нисходило до колен. Девушка со всей внимательностью глядела на него и не спешила разочароваться, что не сыскала нужного ей человека.        — Я всего лишь хотела заказать службу по моему покойному жениху, — она отвела взгляд. — Ранее никогда не делала подобного, потому даже не знаю, к кому обратиться.         — Не печальтесь, — Салваторе ободряюще улыбнулся, — я как раз направляюсь в храм. Там вы сможете вписать имя и…       — Могу я попросить вас сделать это за меня? — её тёмные глаза смотрели самой ясной ночью на него.        В руки монаха легла небольшая записка, внутри которой было вписано имя, а поверх неё девушка вложила увесистый конверт. Юноша ещё не встречал таких пожертвований, потому не сразу смог перевести взгляд на благодетельницу.        — У вас, я слышала, чудесно детишки в хоре поют, — она оглянулась в сторону храма, из которого доносился уже звон колоколов, перебивающих дневной хор. — Пусть они ни в чём не нуждаются.        — Да благословит вас Господь, — монах сложил руки в молитвенном жесте, когда как прихожанка едва осмелилась коснуться своего креста на шее.        Юноша следил за удаляющейся фигурой незнакомки, чьё имя оставляла в секрете даже записка. Он искренне верил, что то был хороший знак и добрые деяния распространяются куда легче, чем казалось старшим. Салваторе прижал конверт к груди и продолжил свой путь в храм в надежде обрадовать настоятеля и других братьев. Не заметил, как его окликнул другой монах, несущийся к нему со всех ног.         — Что-то стряслось, Доминико? — обеспокоено спросил он.       — Салваторе, что хотела от тебя эта камелия? — юноша запыхался, с прищуром заглядывая через плечо духовного брата.       — Она внесла пожертвование детскому хору и заказала службу по усопшему жениху…        — И ты взял эти деньги?       Салваторе не понимал, к чему вёл брат Доминико. Он опустил свой взгляд на пышущий деньгами конверт, который отдавал едва уловимым ароматом роз. Юноша не находил в пожертвовании ничего вычурного, но реакция монаха заставила его насторожиться. Теперь ноша в ладони ощущалась ещё тяжелее, поскольку к презренному металлу добавилась и совесть.        — Брат мой, — с сожалением посмотрел на него Доминико, — это деньги, заработанные грешницей. Такие как Мейсса Лави обитают в районе богемы, плодят разврат в доме Ориона и питаются горем заблудших душ. В этих деньгах десятки разрушенных семей, — он похлопал по плечу юношу. — Мой совет: избавься от них, помощи в этом мало, а порок улыбки пропитывает тело быстрее, чем вода.        Новоиспеченный монах остался покинутым со свёртком подношения и туманом дум, которые никак не могли прояснить его разум. Он и думать не мог, что перед ним так спешно окажется блудница, способная искусить и увести с пути праведного. Но тем и тягостен путь человеческий — без искушений в нём не будет ничего мирского, а иного пути пред жизнью вечной нет. Салваторе пробежался взглядом ещё раз по бережно выведенным буквам имени молодого человека, за упокоение души которого просила камелия, и твёрдо решил, что сей клинок послужит лишь во благо. Во имя Отца и Сына, и Святого Духа. 

xxx

      Мейсса расположилась в бархатном кресле своего будуара, окна балкона застилал тёмно-багровый тюль, не позволявший лишний раз проникнуть солнечному свету во владения камелии. До девушки дошли слухи о праведном монахе, что возложил на себя миссию по искоренению разврата и очищению душ богемного района Рима. Сколько таких было среди священников, да ни один не смог победить дам полусвета.        Весь город судачил о процессии, которую возглавляли набожные дамы и консервативные политики, представители духовенства и тот самый монах. Сквозь зубы она произносила «Святой», каким нарекли его уже во многих уголках города. Будь в нём хоть капля святости, тот бы не глядел свысока на низы общества, не подбирал подол своей рясы каждый раз, оказавшись в здешних местах.        «Разумеется, Святой не ходок в богемный район,» — хмыкнула своим мыслям дева.       Она деловито оглядела себя со всех сторон, не переставая гипнотизировать зеркало. Если ей суждено было встретить крест, Мейсса готова была ответить ему своим. Рукава чёрного платья спадали с округлых плеч, подчёркивая декольте и жемчужный блеск плоти. Девушка омывала себя маслами и духами, нарочито подчёркивая, кому принадлежал воздух здешних земель. Блеск вышивки переливался в слабом свете настольной лампы, напоминая о темени вечерних улиц, которые уже освещали фонари.        — Мейсса, ты уверена? — её подруга по ремеслу, Изабель, не переставала бегать вокруг неё. — Там будет много людей! А вдруг полиция не справится?        — Деточка, не переживай, — возразила ей грациозная Рея, что утопала в мягком ковре на полу. — Мейсса на своей территории, а вот Святой здесь будет в первый раз. Кому ещё боятся надо!        — А вдруг он влюбится в нашу Мейссу! — Изабель подавила взволнованный вздох, прикрывая свой рот пухлой ладошкой. — Что будет…       — Поделом ему будет, — отчеканила девушка, поправляя пряжку своих остроносых туфелек на высоком каблуке. — Я посмотрю прямо в лицо тому, кто посмел возглавить против меня крестовый поход, и буду смеяться так, что даже в глубокой тишине он будет слышать мой смех!        Мейсса развернулась к балкону и вышла к собравшейся публике, что ожидала процессию. Камелию хорошо знавали в богемном районе и почитали, потому каждое её появление над улицей встречалось аплодисментами и возгласами. Девушка не намеревалась стыдиться своего ремесла, она давно зареклась не распространяться о том, зачем однажды поселилась в доме Ориона. Никто не смел судить женщину, что спустилась к самым низам общества, какой бы тому причина не была. Любую насмешку синьорина Лави отметала хлёстко поднятой головой. В глазах Мейссы каждый житель праведного города был грешником, и не в их власти было судить её.        Она улыбкой встречала каждого, кто с упованием глядел на неё. Ей чужда была примитивная похоть, на любовь и ласку девушка смотрела иначе. Потому без всяких ужимок принимала подарки, объятья и поцелуи, отдавала себя в ответ и не скрывала того, что даровала ей природа. Камелия не привыкла была прятаться в тени божьих храмов — шаг за шагом она гордо спускалась по лестнице навстречу толпе, что дожидалась встречи главной блудницы и Святого.        Набожные дамы в чёрных платках поверх головы и с выставленными вперёд крестами вели противников богемы за собой. Мейсса отлично помнила некоторых из них, ведь именно они были вхожи в её родительский дом, когда она ещё пленной пташкой трепыхалась в золотой клетке. Речи о распутстве были смешны и ничуть не задевали девушку. Жители богемы выстроились у дверей Ориона — все девицы в ярких нарядах, разгульные юноши и музыканты стояли за спиной неукротимой камелии, оказывая той свою поддержку.        Взгляд её пробежался по процессии, из которой то и дело доносились разгневанные молитвы. Женщины винили её в каждой трещине своего брака, когда как их мужья вытирали коленями пороги комнат каждой из дев, которую стремились проклясть в этот вечер. Мейсса ступала легко, заглушая каждое молитвенное слово стуком своих каблуков.        Вперёд к ней вышел юноша в белой рясе, розарий его отбивал ритм шествия, свисая с тугого пояса. В сосредоточенных чертах она узнала монаха, которому передала пожертвование. Совсем юный, почти зелёный и полный светлой веры он обращал против неё деревянный крест. Точно камелия была бесом, а не женщиной, от которой отреклось общество.        «Вот ты, значит, какой, Святой,» — девушка сдержала минутное удивление и вытянулась прямо перед гостем своих владений.        — Отец наш, Господь, очисти мир наш от скверны, — шептал почти окаменевшими губами монах. — Помоги этим заблудшим душам найти путь к Тебе.       — Пресвятая Богородица, — вторили женщины за его спиной, — избавь нас и наших детей от рока блудливого!        Мейсса с прищуром глядела на каждый ропот верующих. Пред ней собралось сборище лицемеров, которые вымаливали у Бога благословение, но не упускали шанса вытереть свои ноги о других смертных. В глазах Господа все были равны, но лишь те, кто громче кричал о своей вере, яростно делили весь мирской народ. Девушке было противно, что все эти люди считали свои жизни куда более ценными, чем её и жизни десятка других таких женщин, как она.        — Не вам меня порицать, синьора Сансеверина! — она указала пальцем на самую ярую ненавистницу камелий. —  Неужели вы забыли, как вечерами захаживали в наш дом и просили мою матушку развлечь вас? Пока она нянчила вас, вашего дорогого и ненаглядного мужа обслуживали здесь, — Мейсса отвела руку в сторону публичного дома. — Спросите моих подруг, каждая из них узнает вашего благоверного в лицо.        — Да что себе позволяет эта мерзавка! — вспыхнула мгновенно женщина.       По толпе пробежало волнение, все стали тут же искать глазами синьора Сансеверина. Рея и Изабель посмеивались за спиной своей подруги, наблюдая, как каждое слово юной Лави оголяет плоть лжи пришедших.       — Синьора Конти, не печальтесь, ваш муж тоже удался собой, — с задором продолжала Мейсса. — Правда, он то и дело говорит малышке Изабель, что должен успеть до утра вернуться домой. Как жаль, что любовь к домашнему очагу у него столь хрупка, что пять минут в Орионе для него куда ценнее вечера с женой.        На это в неё полетели платки и кресты на серебряных цепях. Девушка не уворачивалась, лишь гордо перешагивала через ссор, направляя свой путь к праведнику, что продолжал отгораживаться от неё распятием. Слушавший её монах не опускал руки, продолжал читать молебн, словно тот был защитным заклинанием. Сторонился нечистого духа в облике искусительницы. Это лишь вызывало ухмылку на кроваво-алых губах камелии.        — Изыди!…       Не успел Святой поднести близко к блуднице крест, как та перехватила его запястье и вознесла высоко над головой руку юноши. Она глядела пытливо, истязала мраком своих очей, как предписано всякому демону, сосланному склонить смертного к чаше грехов. Мейсса смотрела на него снизу, даже на каблуках едва дотягивалась до высокого монаха, но взгляд её падал тучами на стоящего напротив. Салваторе всем естеством стремился отстраниться от девы, чей запах роз перехватывал дыхание и заполнял лёгкие. Он бы срезал каждый бутон, лишь бы не вдыхать сей аромат.        — Кто ты такой, чтоб все называли тебя Святым? — почти шепотом спросила девушка. — Кто дал тебе право изгонять меня и всех этих девушек, будто мы черти подземельные?        — В тебе… — запинаясь, прервал свою дрожь юноша, — … в тебе говорит Сатана!        — Ой ли?        Камелия сильнее сжала запястье послушника, что вызвало испуганные возгласы, прокатившиеся по процессии. Её лицо губительно близко находилось от его, губы могли вот-вот задеть его подбородок. Она испытывала Святого, топтала своим непоколебимым духом веру, что служила защитой и кожей для юноши. Мейссе ничто не составляло демонстративно содрать с него притворство и сбить спесь благочистивости. Один шаг мог бы послужить крахом целого пути.        И когда девушка готовилась в издёвке заточить губы праведника в своих, на головы всем собравшимся обрушился ливень. Молитвы утихали и замест им пришли крики, беготня и недовольства. Некто уверял, что Господа разгневала вольность камелии Лави, но та и не думала утирать своих рук. Она отпустила монаха и с той же гордо поднятой головой, омытая прохладными каплями дождя, вошла в двери дома Ориона.        Речи девушки вновь изливались в негодовании, пока сердце пылало сильнее щек. Мейсса готова была столкнуть в пропасть Святого, лишь бы вовек не слышать его молитв. В комнате своей она до самого утра не приближалась к балкону, который продолжали осыпать с разных сторон проклинающие, но до боли любопытные взгляды. Прижимала к намокшей груди крестик, пока подруги тщетно пытались раздеть её и обогреть тёплыми полотенцами. Даже прикрывая глаза, камелия видела лицо монаха, покрывшееся испариной ненависти, где не осталось и следа от приветливой улыбки. 

xxx

      — Господь, я знаю, что ты послал мне её в испытание, но… — Салваторе боялся даже думать подобными словами, не то что произносить в слух, — … почему оно такое?        Юноша изливал своё сердце пред крестом на стене своей маленькой кельи. С их первой встречи прошло несколько месяцев, город продолжал то и дело разносить имя камелии и оно плавно ложилось на его слух. Всякому священнику положено воспрепятствовать злому духу, и, как вставший на сей путь, Салваторе готовил себя к терпению и принятию. Вот только алые губы, изогнувшиеся в издёвке, не выходили из его дум. В следующий раз, когда перед ним появилась властительница богемы, он был возле здания суда. Её встречали журналисты, студенты и видные деятели, осыпали цветами и вопросами. Мейсса Лави покровительствовала всем людским начинаниям, потому была так любима публикой. Но в глазах монаха оставалось клеймо, что застилало лицо девушки: овал её глаз, темень ресниц и даже блеск каштановых кудрей. Он никак не мог позволить себе подумать о ней хорошо.       — Но она ведь человек, правда? — осенило юношу, когда он вновь поглядел на распятие. — Запутавшийся и погрязший во грехе человек… Может я стану её проводником? Со мной она найдёт свой путь к Богу!        С губ слетели последние слова молитвы. Поцеловав крест, он поднялся с колен и направился в храм, где его ждало богослужение. Салваторе чувствовал, что каждый человек на пути послан не просто так, и к каждому нужен особый подход, дабы пройти достойно испытание. Ему не требовалось защищать свою веру, напротив, это она защитит его и обратит худо в божественное благо.        Пение маленьких ангелов разносилось по служебному залу, орган возносил к небосводу тонкие голоски, окружая их своим тяжелым звучанием. Солваторе любил этот инструмент — тот оберегал голоса страждущих и сторожил неверных, пока молитвы доходили до Господа. Юноша помогал мальчикам в хоре, наставлял их и не мог нарадоваться, когда те приносили новое изученное произведение. Ave Maria особенно откликалась в его сердце.        «Вот бы и она это послушала!» — бегло пронеслось в голове монаха, от чего он поспешил откреститься.        Будучи ещё совсем маленьким, Салваторе помнил наставления падре Альдо. Они стали нерушимыми заповедями в жизни его. Стоило мыслям юноши оступиться, как в памяти появлялся образ наставника и Сын Божий. Не ради сего Он был распят, чтобы каждый, выбравший путь праведный, легко отказывался от него. Монах замотал головой, выбрасывая из головы камелию в чёрных тканях. Поставить её на путь истинный, не сойдя с собственного, было задачей далеко не из лёгких.        Солнце завлекало своими лучами, надеясь выудить ещё одного мальчишку во двор. Салваторе продолжал молиться, стоя на рассыпанной крупе. Его редко наказывали, он почти не знал, что такое разочарование взрослого, но когда мальчик умолчал о побеге товарищей из воскресной школы, ему пришлось отвечать. В наказание юнцу дали прочесть около сотни молитв, не спуская колен с острых семян сухой крупы. Салваторе терпеливо стоял и молил Бога о прощении. Он не сетовал на друзей, которым игры были милее учёбы, он стыдился собственной природы, что не позволила ему выбрать между товарищами и Богом. Мелкие слезинки пробегали по пухлым детским щечкам. Мальчик понуро потирал лицо, продолжая читать одну молитву за другой.        — Тебе стыдно, мальчик мой? — падре опустился на ступень подле послушника.       Салваторе кивнул.       — Потому что не смог сразу сказать правду?       — Потому что не мог предать друзей, — он опустил голову, вжав её в плечи. — Но и Господа я тоже предать не мог… В итоге я предал всех, я не смог выбрать.        Падре Альдо тепло улыбнулся, старческой рукой собрал скатывающиеся слёзы с глаз мальчика. Он не хотел ругать ученика, сердце мужчины болело лишь за то, насколько доброй и незапятнанной была душа юного Салваторе. Пригладив чёрный волос, падре произнёс:       — Иногда нам кажется, что мы должны выбрать между тем, что дорого нам, и тем, что должно быть дорогим. Любовь и долг давние соперники в людских судьбах, но не всегда за свой выбор мы должны испытывать стыд и карать себя, — он взял в руку хрупкую детскую ладошку. — Наказание тебе было дано не в пресечение, а лишь потому, что ты сам посчитал себя повинным. Настоящий судья всегда находится Там, — мужчина указал пальцем вверх, где своды купола стремились к небесам. — Теперь ты понимаешь?        Мальчик с ещё влажным взглядом кивнул наставнику и с позволения старшего поднялся на ноги. Коленки до вечера помнили каждую крупицу, но самое главное — их запомнила его душа.        Поправляя цветы и вспоминая былое, монах поднял свой дух из пучины отчаяния и тревог. Свет никогда не потускнеет во мраке, если не забудет о том, что он есть на самом деле. С этими мыслями Салваторе намеревался покинуть зал и отыскать падре Альдо, но на глаза ему попалась знакомая изящная фигура в нежно-розовом, почти белом платье. Всё нутро подсказывало, что ищут его, но язык не позволял связать и двух слов. Растерявшийся юноша вбежал в исповедальню в надежде переждать нашествие злополучной камелии в его храм.        Темень деревянных резных стен помогла вернуть монаху дыхание, но эхо, отсылаемое каблуками девы, губительной канонадой отдавалось в его голове. Руки сплелись в молитвенном жесте.        «Я ещё не готов к этой встрече, ещё нет,» — больше мальчишкой, чем будущим священнослужителем оправдывался он.       — Падре, — вновь знакомый голос девушки, — я так устала, падре.        Салваторе не хотел претворяться, но и выскользнуть, встретившись с ней лицом к лицу, он никак не решался. Юноша сделал глубокий вдох и приготовился слушать исповедь, что послана была вовсе не его ушам.        — Мне нисколечко не обидно, что общество отвернулось от меня. Оно никогда не было на моей стороне, — монах представил, как тонкие пальцы в кружевных митенках сжимают изящную ручку сумочки. — Даже родная мать до конца обвиняла меня в гибели моего жениха…       — А вы жалеете о том, что он ушел? — вырвалось низким басом из него.       — Никто не заслуживает смерти, — твёрдо ответила прихожанка. — Все сочли меня виновной в его смерти лишь потому, что я не любила его и отменила свадьбу. Все думали о его чувствах, как он боялся позора и решил избежать людских толков таким образом… Но никто не думал о том, что чувствую я! — сорвалось с губ Мейссы отчаянным криком. — Всю жизнь прожить с нелюбимым человеком, наблюдать, как он изображает любовь к тебе перед публикой, а вечером возвращаться в холодную постель… Никто не подумал, что он и на меня возложил крест, когда писал свою предсмертную записку. Не я вложила в его руки пистолет!        До монаха донёсся тяжелых выдох, что спускали с себя алые губы. Девушка припала лбом к деревянной решетке, за которой едва можно было разглядеть слушающего. Она держалась за резьбу, как за последнюю соломинку среди зыбучих песков пустыни. Юноша поспешил отпрянуть в дальний угол исповедальни, оставаясь в тени и наблюдая за сокрушением блудной души. На его глазах наворачивались слёзы. Он второй раз в своей жизни не знал, на чью чашу весов возложить свой голос, кому протянуть руку и кого поддержать в сей смутный час.        «Мы судим грешников, но забываем, что именно сделало их грешными… Когда-то они все принадлежали к нам, но безучастие в их горе послужило отступничеству несчастных…»       — Я простила мать, как бы не болело внутри, — произнесла тихо камелия. — Все мы чьи-то рабы и она служила высшим кругам больше, чем своей семье. Я прощаю каждого, кто произносит злое слово против меня, но есть один человек, которого мне тяжело простить…        «Кто же он?» — сгорал в ожидании монах.       — Святой, — чётко произнесла она. — Он несёт в народ праведные речи, но каждое слово его служит лишь на благо признанных церковью. Я, мои сёстры и братья из дома Ориона такие же люди и лишь Господь смеет судить нас. Святой расхаживает в своей рясе и собирает взгляды, полные благоговения, но ему стыдно даже подумать о том, что рядом с ним может стоять кто-то, кого выплюнула набожная община, — Мейсса тараторила на эмоциях так, что юноша только поспевал следить за её речами. — И даже при всём этом лицемерии я почему-то продолжаю надеяться, что он разглядит во мне человека… Мне настолько стыдно от этой надежды, как и ему находиться близ богемной улицы.        «Она… Думает обо мне?» — совершенно наивно проскользнуло в его голове.       — Вы наверняка знаете его и вам смешно слушать подобное от меня, падре, — девушка печально вздохнула, поправляя свои локоны. — Но разве Святой не должен видеть прекрасное в каждом? Неужели даже для него я так грязна и мерзка?        — Но вы растрачиваете себя на других мужчин, — Салваторе сжал рукой собственный рот, проклиная эту вольность.       — Вы говорите как падре, а не как Святой, — она покачала головой. — Если бы суждения делали человека святым, им был бы каждый, не так ли?        «Прошу, уходи…» — взмолил юноша сквозь прикрытые веки.        — Я не хочу дарить ему своё тело, но я бы очень хотела вверить ему свою душу, — рукой камелия пробежалась по резьбе исповедальни, словно оставляя свой невесомый след, и покинула место, не дождавшись ответа.        «… позволь помолиться за тебя,» — выдохнул монах, когда собственная ладонь коснулась тёплого древа.

ххх

      Он хлестал себя бичом, распаляя всё более израненную плоть. Прошлые шрамы затянулись, но монах продолжат бичевать себя. Изрезанная спина юноши окрасилась в багровый цвет крови. Она вбирала в себя всё покаяние, что обрушивали на неё трясущиеся руки. Салваторе продолжал бить себя каждый раз, стоило пелене глаз вернуться в тот миг, когда духовное в нём уступило плотскому. Он стыдился своей слабости, немощности перед пороком и развратом. Боязно было даже взглянуть на распятого Христа, не заслужил он глядеть в застывшие страдальческие глаза. На выдохе окрепшая рука вновь занесла наследие флагеллантов и окропила немощную спину ещё одним наказанием.        Его нутро разрывалось между смирением и негодованием. Салваторе уже слышал речи признания девушки, но слухи о процветающей её деятельности продолжали доходить до него. Монах готовился было принять тысячу и один порок камелии, но она порождала ещё один за одним, вновь и вновь. У него не хватало часов в сутках, чтобы вымолить прощение за неё и сыскать терпение для себя. Юноше в новизну было испытывать колючее чувство в груди, что спирало дыхание и заставляло взгляд яростно обегать всё живое. Тот, кто обещал себя Господу, приковал свой взор к той, что обещала себя каждому. Он судил и утопал в ненависти к себе за это.        От летнего зноя жителям Рима помогал укрыться небольшой сад, чьи цитрусовые деревья застилали тёмной зеленью кристально чистое небо. Салваторе расположился на скамейке вдали от монастыря и храма. Уединение в тени сопровождал потрёпанный томик Евангелия от Луки, которое юноша бережно перечитывал из года в год. Пресвятые слова плясали между строк, не давая сконцентрироваться. Запах апельсинов не так дурманил, как фантомный аромат белых роз, что привычно вызывал воспоминания о богослужениях и отпевании. Вот только предвестница возникшей композиции была не верой.        Монах прикрыл веки, стараясь не вспоминать о девушке, чьи пылкие слова дурманили воспоминания. Губы едва шевелились в молитве, упорно стараясь урвать не просто аромат, а сам вкус роз. Оттого Салваторе было противно собственное бренное тело. Внутри кипела вода, обжигая брызгами изнемогающее сердце, пока плоть покидал Святой Дух. Юноша так отчаянно рвался в бой за душу камелии, что вот-вот мог лишиться уже своей. И он накладывал на себя всё новые порицания, ведь не мог заснуть, не думая о ней и её очищении.        «Откуда мне знать, что такое любовь?» — повторял несчастный с каждым восходом солнца. — «Я должен любить только Господа, я обещан Ему…»        Пальцы сжали сильнее Евангелие, словно оно могло причинить ему в отместку боль. Справедливую боль. Салваторе не мог сыскать себе места и даже в темени сада воздух опалял его жаром знакомого дыхания.       «Забуду её! Представлю, что не было никакой Мейссы Лави…» — вскочил он со своего места.        И как легло сие цели молодого монаха пали замертво, стоило ступить коварной блуднице с гондолы на землю. Блеск водной глади переплетался с тонким кружевом её платья, что струилось лёгкой юбкой до самых лодыжек. Салваторе замер, потому как оторвать глаз от неё было непосильно ослабевшему духу. Не формы женщины влекли его, вовсе нет. В ней он видел затерянного ангела, изгнанного из райского сада, которого вознести суждено было именно Святому. Но более всего он видел в ней позолоту нимба, слышал тихое пение арфы и теплоту прикосновений Богородицы. Не мог избавить себя от этих возвышенных ассоциаций, потому ещё пуще злился за то, что так вольничал с образом пропащей камелии.        — Святой! — её губы тронула хрупкая улыбка.       Она глядела на него с редкостным сиянием глаз, бегло поднялась по ступенькам и нагнала уже удаляющегося монаха. Девушку не смущал сан, не Божье слово и даже крест, который возложили на неё, когда та покинула отчий дом. Мейсса не стеснялась в выражении своих мыслей и чувств — она жила ими и жаждала, чтобы эту жизнь с ней разделил некто особенный. Осторожно коснулась руки праведного.        — Уйди! — отмахнулся от неё монах, но не отвёл взгляда с локтя, которого только что касались те самые руки.        — Если уйду, ты продолжишь меня звать, — буднично ответила она. — Почему ты избегаешь меня? Я же вижу всё по твоим глазам, Святой.       Она лисицей заглядывала в опущенный лик, выжидая уловить самую большую трещину маски, дабы после сбить её с лица юноши. Следовала за ним, даже когда тот бранил хуже любой дамы в платке. Куда ей было до гнева Господа, когда лепестки её всегда обращались к солнцу!        — Не играй со мной, Святой, — сказала девушка твёрдо. — Ты осуждаешь меня за то, кем я являюсь, но это не мешает тебе любить меня. Тогда грош цена такому осуждению, — ухватилась за дрожащую ладонь монаха, — люби меня, как я тебя.        — Я не люблю тебя! — с жаром выпалил тот, вырвав вновь свою руку. — И я никогда тебя не полюблю!        Мейсса остановилась и по каменной кладке отозвался стук небольшого каблучка. Тёмный взгляд стал серьёзнее, а девичьи очи сузились в подозрении. Задор и усмешка более не пробегали по её лицу.        — Раз не любишь, — начала она грозно, — тогда отпусти. Я слышу твои молитвы обо мне. Вижу, как ты мечешься. Если Господь создал меня быть любимой тобой, я не хочу отказываться от этого. И не откажусь.        — Ты бредишь… — он же продолжал семенить вперёд в смутной надежде оторваться от блудницы.        — Тобой, — и вновь улыбка, как выглянувшее солнце сквозь листву, озарила её губы. — Любовь ко мне не отменяет твою любовь к Богу… Ты же не хочешь, чтобы я уходила, чтобы оставляла этот город…       «Она хочет уехать?» — взволнованно подумалось юноше, но он мигом отмёл эмоции в сторону.       — … хочу.       — Врёшь! — вспылила Мейсса. — Как ты можешь называться Святым, если не готов отпустить меня, но и принять не можешь? Как можешь служить Богу, когда возомнил себя судьёй? — морщинки на её лбу появлялись столь стремительно, сколь яростнее она выпаливала слова. — Никто не знает, почему я оказалась здесь, и никто, слышишь? Никто не смеет осуждать меня. Я стерпела многое, но оставалась собой. Ты протягиваешь мне руку, но надеешься, что я вытру её первой… Какая это тогда помощь, Святой?        «Она права,» — с тяжестью признал Салваторе. — «Я сам погряз во грехе суждений, когда на всём белом свете есть один лишь судья… Но мною был уже дан обет… Не она искушает меня, это я стал её искусителем. Запретный плод не виноват, что обрекли его пороком, и в сладости его нет никакой вины.»        — Оставь меня, прошу, — натужно протянул он. — Каждый раз, когда ты возвращаешься…       — … каждый раз, — повторила за ним камелия.       — … я проклинаю себя за то, что жду твоего возвращения.       — Ждёшь.       Мейсса сделала уверенный шаг вперёд, сократив расстояние между ними. Глаза её напоминали сверкающую водную гладь в темени ночного неба. В ней плескались сирены и звёзды, а волны завлекали в свою глубь. Впервые юноша предпочел бы над головой увидеть луну, чем яркое солнце.        — Если ждёшь, почему продолжаешь отталкивать меня?        — Не должен, — замотал головой он, отступая всё дальше от неё. — Нельзя.        — Да кто тебе это сказал? — вспыхнула девушка. — Ты хоть раз честно с Ним говорил?        Нечто внутри Святого надломилось. Ступни уже не искали земли позади. Он вобрал весь свой эгоизм в кулак, порываясь выплеснуть его, очистить себя, даже ценой чужой боли.        — Ты не понимаешь, каково мне! Я всю жизнь готовился стать тем, кем я есть! — всплеснул руками. — Ты дозволяешь себе всё, но моя судьба иная. Я выбрал её и не могу отказаться. Я хотел бы сберечь тебя и указать верный путь…       — Не ты один!       — Я не могу сражаться против твоей природы, я устал! — выпаливал он слово за словом.       — Неужели я и для тебя очередная нечисть, раз ты со мной думал сражаться? — наступала своей фигурой на него камелия. — Ты делаешь из себя мученика, будто тебя силой заточили в Содом, но ты сам выбрал ту, что господствует в нём. Ты чураешься меня, но твоё сердце продолжает биться в такт моей походке. Думаешь, заживёшь лучше, если я исчезну? — она остановилась совсем близко от него. — Ты действительно хочешь, чтобы я уехала? — серьёзным тоном проскользнуло с кончика её языка.        — Хочу, — выдавил из себя очередную ложь монах.       — Навсегда?       — Навсегда.       Он мог выплюнуть ей в лицо ещё десяток ругательств и порицаний, спровоцировать её на пощечину, но замест этого подался навстречу. Противореча законом дня и света, напустил на себя ночь и скрылся в губах, чьи лепестки так отчаянно вещали о любви. Она ответила неспешно, прощупывая почву, а следом, ощутив его пылкие и неумелые объятья, перехватила инициативу на себя. Ей позволялось властвовать многократно, но сейчас камелия заботливо вела за руку того, чей поцелуй был дорог и желанен более всего. Самозабвенно монах отдавался ей, не решаясь одёрнуть себя. Вольность была не просто сладка — она служила подтверждением, насколько глубоко он спрятался в своей лжи.        Салваторе не позволял лишь целовать себя, он отвечал, рвался робко, но столь же отчаянно, каким и был его порыв. И прежде чем укрепить объятья, юноша допустил пугающую мысль. Она червём проползла в него, выпивая весь сок неги, что испивал он своими губами с губ девушки.        «Я грешен, как же я грешен! Это я её поцеловал, я взял на себя…»        Отпрянув от камелии как от горячего пламени, Святой поспешил скрыться из сада. Вспотевшими ладонями он пуще прежнего сжимал блаженный том, не отнимая от своей груди. Поцеловать в надежде на прощение переплёт он не осмеливался. Но не из страха перед Господом, а из первобытного желания впитать в себя вкус цветочный.       За громкими ударами бича, он не расслышал, как в комнату вошел падре Альдо. Мужчина не прерывал ритуал наказания, но был крайне озабочен тем, насколько яростен был юный монах. Тот продолжал истязать себя, проливая слёзы за содеянное прегрешение. Тяжело было глядеть старческим глазам на страдания светлой души. В голове падре давно закрались думы, за кого именно терзался Святой. Покачав головой, он мягко перехватил рукоять из ослабленной руки, позволил юноше осознать его присутствие рядом.        — Я согрешил, падре, — едва подвижными губами произнёс Салваторе. — Я не достоин своей рясы, не достоин Господа…        Он укрыл лицо в коленях старика, что своей рукой неустанно поглаживал измученную голову. Юношу одолевал стыд и презрение, и вместе с тем его не покидало и сожаление. Поцеловав камелию он предал не только Отца своего, но и то чувство, что распаляло в нём дева. Едва заметная надежда томилась в нём, что огонёк этого чувства послужит светом для блудницы, но то было обращено владельцем в пламя. Оно сжигало его изнутри, горело ярче инквизиторских костров. Сам же презирал себя и съедал за это плоть за плотью.        — Я здесь, — подал свой голос падре, — покайся мне и пред Господом.        — Я слаб и грешен, — почти в лихорадке повторял послушник. — Я был эгоистичен и отравил этим свои чувства… — его слова прервал рванный всхлип. — Мою любовь…       — К Господу?        — Не только к нему, — он сильнее сжался, притягивая к животу свои колени. — Я знаю, что это неправильно, что так нельзя… Но я надеялся, что смогу своим сердцем исцелить её душу… А в итоге отравил себя сам.        «Чем я лучше других мужчин, которых она пускает к себе?» — не добавил, но каждый раз повторял себе в мыслях.       — Сын мой, любовь – это ведь тоже религия, — совсем спокойно ответил ему старик. — Подобно тому, как душа человека лежит к обетованной земле, так и сердце его стремится отыскать обещанное ему. Это не всегда о благе, но и далеко не о каре. Некоторые предначертания посланы нам вовсе не в наслаждение – порой они служат испытанием для нас.        Салваторе был удивлён столь мягкому ответу. Пусть он и не сознавался в плотских ласках, но горе на его лице говорило громче всяких слов, и даже после сего падре не смел бранить его. Юноша поднял слезливые глаза на наставника:       — Падре, неужели вы хотите сказать, что Мейсса Лави и есть моя судьба? — вопрос прозвучал испугано, но не скрывая затаившегося земного энтузиазма.       — Судьба всегда пишется характером, мальчик мой, — с заметной улыбкой произнёс Альдо. — Раз Господь даровал тебе сие качества, значит Он хотел, чтобы ты прошел такой путь. Я не в силах тебя удержать, как бы мне не хотелось, чтобы наш храм был домом для самого молодого Святого. Иногда мы плутаем из-за обстоятельств, а иногда наши ноги сами сходят с пути, потому что душе и телу потребно другое. Главное, чтобы они жили в согласии, — он указал на сердце юноши. — Когда ты позволяешь им жить порознь, они начинают разрывать тебя. Будь то душа или тело, в единении с чем-то одним едва ли кто приходит к Господу. Он даровал тебе и тело, и душу, потому и испытание тебе нести нужно разом с ними, — мужчина тяжело вздохнул. — Я бы мог сказать, что отрекись ты от этой женщины, ты победишь дьявола, но он орудует совсем иначе. И, как вижу, ты это сам начал понимать.        Монах слабо кивнул в ответ.       — Твои чувства не вложены Небесами, но они продолжают тебя. В этом есть Божий промысел, который, увы, даже не я всегда понимаю, — падре осторожно приобнял истерзанного бичом юношу и помог ему встать на ноги. — Главное, сын мой, помни о том, к Кому твой путь всегда лежит.        Салваторе смахнул последние слёзы с глаз, возвращая падре искреннюю и благодарную улыбку. 

xxx

      Он сидел в её кресле, когда девушка положила свою голову ему на колени, прикрывая веки от каждого невесомого прикосновения к волосам. С подступающим рассветом близился и конец тайной встречи возлюбленных. Девушка не верила, что не так давно сокрушалась насчёт Святого, клялась столкнуть его в бездну, а сейчас грудью готова была заслонить его. Мейсса искренне считала, что выбор, сделанный из чистого желания, всегда будет верным, но сбивать с пути своего монаха она вовсе не хотела. Некогда — разумеется, но не сейчас, когда его размеренное дыхание заполняло комнатку в богемном районе.        Взгляд её гипнотизировал оставленные на туалетном столике билеты, что вели в совершенно иной мир. Другая страна, город и нравы. На груди же прохладой отзывался серебряный крестик, будто напоминающий о позабытом Праведнике. Мейсса Лави и не думала вступать в битву с Богом, лишать того послушника и последователя Его сына. Она была убеждена, что если и грешила, то напомнит ей об этом лишь один Судья. Но тягаться со Святым ей более не хотелось. Его путь, его страсть, его выбор — то уже было любимо и почитаемо ею. Мейсса не простит себе, если принесёт ещё одну жертву, пусть и чужой волей.        — Похорони меня, — шепотом произнесла камелия, страшась разбудить соседок за стенкой.       — Что?        Она выпрямилась и совсем серьёзно посмотрела на Святого, руками накрыла его затрепетавшие пальцы.        — Когда я уеду…       — … когда мы уедем, — перебил её Салваторе.       — Нет, — покачала головой. — Когда я уеду, представь, что я умерла. Похорони меня. А спустя тридцать дней, — девушка мысленно просчитала, какой то будет день, начиная с сегодняшнего, — если ты ещё будешь скучать по мне, если будешь любить так же, как и сегодня, поезжай за мной следом.        — Но зачем, Мейсса? — он бережно обхватил лицо камелии, будто вот-вот она могла рассыпаться по полу увядшими лепестками. — Почему я не могу поехать с тобой сразу?       — У тебя всё это время был свой путь, — мягко улыбнулась она, — и он привёл тебя ко мне. Я хочу, чтобы даже после моей смерти, ты смог найти меня. Даже выдуманной. И каким бы не был твой путь дальше.        Юноша внимательно поглядел на неё, старался запомнить каждую веснушку и маленькую ямочку на румяном лице. В ответ на эти слова он наклонился к её рукам и оцеловал каждую костяшку. Медленно, впечатывая каждое сердечное послание, какое она могла носить с собой всюду.        — Через тридцать дней.       Согласие же было закреплено уже крепким поцелуем, вбираемым каждым из них не губами, а всей душой.