вопреки

* Всем персонажам больше 18 лет * Хоукинс - небольшое горное королевство, живущее добычей аметистов. Вардгард - соседнее королевство, старше и более устоявшееся, объединенные единой границей. География условна - важнее неприступные перевалы и общая граница, где постоянно вспыхивают стычки.

1.

Воздух в тронном зале Хоукинса был густым и тяжёлым, пахнущим ладаном, воском и холодным камнем. Сквозь витражные окна, изображающие подвиги давно почивших королей, струился пёстрый свет, ложась на каменные плиты цветными пятнами - кроваво-алым, золотым, угасшей синевой. Принц Уилльям стоял на ступень ниже трона, чувствуя, как тяжесть парчового одеяния впивается в его плечи. Ему хотелось сжать кисть, провести линию на пергаменте, уловить игру этого света - но его пальцы судорожно сжимали лишь пряжку пояса. Он ненавидел эти церемонии. Ненавидел пристальные взгляды двора, видевшие в нём не человека, а пешку. Его натура, чувствительная и тонкая, как паутина, улавливала каждую фальшивую ноту в лести придворных, каждый скрытый страх. Он был художником в мире солдат, мечтателем при дворе прагматиков, и от этого его собственная кожа казалась ему иногда слишком тонкой, беззащитной. И тогда его взгляд, словно стрела, находил единственную точку опоры в этом катящемся в пропасть мире. Сэр Майкл. Капитан королевской гвардии, стоявший недвижимо у колонны, словно высеченный из самого мрамора зала. Его полированные латы отражали цветные блики, а плащ цвета хоукинсского аметиста спадал с плеч строгими складками. Но Уилл, знавший каждую тень на его лице, видел напряжение в его скулах, едва заметную судорогу в сжатой руке на эфесе меча. Майк был его щитом, его якорем. В его присутствии тревожный шепот в душе Уилла затихал, сменяясь тёплым, невыносимо дорогим чувством безопасности. Майк, с его непоколебимой верностью, прямолинейностью и невероятной, почти наивной верой в добро, был для Уилла живым воплощением дома. Того дома, которого у него никогда не было за стенами этой позолоченной клетки. Голос короля Лонни, его отца, разрезал воздух, как сталь. - Объявляю о решении, что укрепит нашу державу и откроет новую эру процветания! - Лонни восседал на троне, и его лицо, обрамлённое сединой, было бесстрастной маской власти. В его глазах Уилл читал не отцовскую любовь, а холодный расчёт. - Мой сын и наследник, принц Уилльям, сочетается браком с принцессой Элеонорой, наследницей трона королевства Вардгард. Союз наш будет скреплён в день летнего солнцестояния! Грохот фанфар оглушил зал. Придворные взорвались страстными овациями. Но для Уилла звук медных труб слился в один пронзительный, болезненный звон в ушах. Он не видел ничего, кроме побелевшего лица Майка, кроме того, как его пальцы в перчатке с такой силой сжали рукоять меча, что, казалось, сталь должна была треснуть. Это был приговор. Приговор им обоим. Когда последние звуки громких аплодисментов растворились в пыльном воздухе тронного зала, а придворные разошлись, унося с собой шепот сплетен, настоящая картина происходящего оставалась скрытой за фасадом королевского решения. Для Уилла объявление отца было ударом в самое сердце. Для короля - лишь очередным ходом в сложной партии, где фигурами служили судьбы людей. Истинная причина брака не имела ничего общего с благом королевства или, тем более, счастьем сына. Война с Вардгард, длившаяся уже десятилетие, была для Лонни не трагедией, а возможностью. Возможностью укрепить свою власть, ослабив при этом старые аристократические роды, чьи сыновья гибли на фронте, а доходы таяли под бременем военных налогов. Брак с принцессой Элеонорой был тонко рассчитанным политическим маневром. Лонни знал, что правитель Вардгард, король Теодор, не просто жаждал мира - он был одержим идеей объединения кровных линий. Его династия была древнее, но менее стабильна. Союз с хоукинсским принцем давал ему законные права на соседний трон в долгосрочной перспективе. Но Лонни играл в более короткую игру. Немедленные выгоды были слишком соблазнительны: Во-первых, приданое принцессы - легендарные сокровища земель соседнего королевства - должно было покрыть его личные долги, накопленные за годы роскошной жизни и неудачных торговых авантюр. Во-вторых, формальный союз позволял ему распустить значительную часть армии, переложив оборону границ на союзников, а сэкономленные средства можно было направить на усиление личной гвардии, необходимой для подавления растущего недовольства знати. В-третьих, и это было самым циничным, он навсегда привязывал к трону своего единственного сына, окружив его шпионами новой семьи. Уилл становился марионеткой в руках отца и заложником в руках Вардгард - идеальный инструмент для сохранения контроля. Его сын был разменной монетой, и цена этой монеты внезапно оказалась очень высока. Лонни смотрел на опустевший тронный зал с холодным удовлетворением. Он только что пожертвовал будущим сына, но обеспечил себе безбедную старость и крепкую хватку на горле королевства. И в его мире это называлось не предательством, а мудрым правлением. * Убежищем Уилла была заброшенная северная башня, та, что смотрела окнами не на парадные сады, а на дикие леса, уходящие к сизой дымке гор. Здесь пахло пылью, старым деревом и красками. На грубом столе были разбросаны его рисунки: углём, сангиной, акварелью. Замки из облаков, портреты стражников, эскизы лесных духов. И десятки набросков одного и того же лица с тёмными глазами, упрямым подбородком и мягкой улыбкой, которая появлялась так редко и была такой ценной. Дверь скрипнула. На пороге стоял Майк, скинувший доспехи и облачённый в простой тёмный дублет. Он дышал тяжело, словно пробежал весь путь сюда. - Уилл... - его голос был хриплым от сдерживаемых эмоций. Они не бросались в объятия. Осторожность была их второй натурой. Майк прислонился к каменной стене, и Уилл увидел в его глазах ту самую бурю, которую так тщательно скрывал железный капитан гвардии. - Он продал меня, Майк, - прошептал Уилл, подходя ближе. Его рука дрожала, когда он коснулся щеки рыцаря, ощущая под пальцами напряжение его скул. - Как мешок шёлка. Как породистого коня. Я не могу... я не вынесу, когда она... - Не говори, - резко, почти грубо оборвал его Майк, хватая его руку и прижимая ладонь к своим губам. Этот поцелуй был и клятвой, и отчаянием. - Ты не принадлежишь ей. Ты никогда не принадлежал им. Ты... - он замолк, сглотнув, и Уилл увидел в его глазах ту самую упрямую, почти детскую решимость. - Мы что-нибудь придумаем. Обещаю. Их первый поцелуй в тот вечер был не нежностью, а сражением. Отчаянием, вывернутым наизнанку. Это был голодный, яростный поиск спасения на губах друг у друга. Уилл плакал, чувствуя, как слёзы солоно смешиваются со вкусом Майка. А Майк держал его так крепко, словно пытался защитить от всего мира одним лишь объятием. В полумраке башни, под вой ветра в бойницах, они были просто Уиллом и Майком - двумя мальчишками из Хоукинса, давшими когда-то клятву друг другу. И против всей жестокости этого мира у них была только эта хрупкая, нерушимая правда. Их мир был жестоким переплетением железных законов чести и суровой веры. Здесь любовь между мужчинами считалась не просто грехом, это была ересь против самой основы мироздания, кощунство, угрожающее трону и спасению души. Церковь учила, что такое влечение - происки дьявола. Для принца, чье тело должно было стать продолжением династии, этот «порок» был высшей изменой. Но их история началась задолго до этого дня - в пыльных переходах замкового училища. Уилл, вечный мечтатель, чья душа видела красоту там, где другие видели лишь стратегические карты, всегда был «странным». Слишком тихим, слишком чувствительным. После уроков фехтования, где он неизменно был самым слабым, он убегал в общую библиотеку. Именно там его впервые и увидел Майк. Сын влиятельного лорда, уже тогда бывший воплощением рыцарского идеала - благородный, пылкий, до фанатизма верный понятиям чести. Он стоял у полки с трактатами по тактике, наблюдая, как принц, сгорбившись над столом, что-то быстро зарисовывает на полях пергамента. - Ваше высочество, - раздался у него за спиной ясный голос. Уилл вздрогнул и прикрыл рисунок рукой. Перед ним стоял тот самый юноша с упрямым подбородком и слишком прямым взглядом. - Позвольте спросить: почему вы терпите насмешки сына маршала? Вы же могли бы приказать высечь его. Уилл смущенно отвел взгляд. - Я не хочу никого наказывать за правду. Я и вправду плохо держу меч. Майк покачал головой, его губы тронула улыбка. - Тогда другой вопрос: что будущий король делает в общественной библиотеке? У вас во дворце, наверное, целые залы с книгами и частными наставниками. - Наши наставники... они смотрят на меня как на принца, - тихо ответил Уилл. - А здесь... здесь я могу быть просто собой. Он неожиданно для себя развернул пергамент. На полях юридического трактата расцветал узор из переплетенных ветвей и птиц. Майк смотрел на рисунок, и в его глазах читалось не осуждение, а искреннее любопытство. - Я не понимаю, зачем королю всё это, - он показал на сложные орнаменты. - Но... это красиво. Их дружба расцвела втайне от всех. Они находили убежище в заброшенной северной башне, где Уилл показывал Майку свои рисунки, а Майк делился мечтами о подвигах. С годами простое доверие переросло в нечто большее. Первая случайная встреча рук при передаче свитка. Долгий взгляд, затянувшийся на секунду дольше дозволенного. Они стали неразлучны, хотя внешне соблюдали все условности. На турнирах Майк уже выступал как подающий надежды рыцарь, а Уилл занимал место на почетной трибуне. Когда копье Майка попадало в цель, их взгляды встречались на мгновение дольше положенного - и в этом мгновении был целый мир. После одного из таких турниров они сидели на своем привычном месте в башне. Уилл рисовал портрет Майка в доспехах, а тот наблюдал за движением его руки. - Отец говорит, что мне пора думать о невесте, - внезапно проговорил Майк. Уилл замер, и угольный карандаш выскользнул из его пальцев. - И... о ком ты думаешь? - Ни о ком, - твердо ответил Майк. - Мое сердце уже занято. Он не смотрел на Уилла, глядя в окно на закат, но его рука лежала рядом с рукой принца, и их мизинцы почти соприкасались. Их тайный мир становился все более хрупким. Придворные начали замечать, как часто капитан стражи оказывается рядом с принцем. Один из советников короля как-то заметил с усмешкой: «Ваш сын, ваше величество, слишком привязан к своему телохранителю. Не пора ли ему найти более... подходящее общество?» В ту ночь они встретились в башне с особенно горьким осознанием неизбежного. - Что будем делать? - спросил Уилл, его голос дрожал. - Будем любить друг друга, - ответил Майк, прижимая его к себе. - Тайно. Всегда тайно. Если это цена за то, чтобы быть рядом с тобой, я заплачу ее. Шёпот, полный страха и надежды, в полумраке: - Что, если мы... неправильные? - Нет, - твёрдо отвечал Майк, его рука сжимала руку Уилла. - Это мир неправильный. Их первое настоящее объятие в тот вечер было полным отчаяния и надежды одновременно. Они стояли, прижавшись друг к другу в холодной башне, и весь мир с его законами и запретами вдруг показался маленьким и незначительным по сравнению с биением их сердец. Так, год за годом, из случайной дружбы выросла любовь, которую они скрывали за взглядами, мимолетными прикосновениями и шепотами в полумраке. Они стали друг для другом всем - и укрытием, и опорой, и самым страшным секретом. И хотя они знали, что этот секрет однажды может разрушить их, пока что он был единственным, что делало их по-настоящему живыми.

2.

Затерянный чертог за библиотекой хранил молчание веков. Сюда не доносились звуки придворной суеты, лишь шелест пергаментов да мерный стук капель по карнизу. В щелевидное окно пробивался тусклый свет, выхватывая из мрака два силуэта, застывших в немом противоборстве. - Я не могу больше притворяться, - голос Уилла оборвался, превратившись в сдавленный шепот. Его пальцы впились в рукава дублета Майка, словно боясь, что тот растворится в воздухе. - Каждый раз, когда я вижу, как ткут ее свадебное платье... Майк не отвечал. Его руки медленно, почти ритуально, скользнули по спине принца, ощущая под тонкой тканью дрожь, которую нельзя было объяснить холодом. Этот жест был одновременно и вопросом, и ответом. Месяцы украденных встреч, шепотов в полумраке, прикосновений, оборванных при малейшем шорохе - все это привело их к этой точке невозврата. - Они украли у нас все, Майк. Мое детство. Мое искусство. И теперь... - Теперь они не заберут это, - голос рыцаря прозвучал непривычно хрипло. Он наклонился, и его лоб коснулся лба Уилла. Дыхание сплелось, горячее, неровное. - Никто не может забрать то, что принадлежит только нам. Первый поцелуй был не нежностью, а столкновением. В нем была ярость на весь несправедливый мир, отчаяние от осознания их положения, горькая сладость запретного плода. Уилл отвечал с той же силой, его пальцы вцепились в волосы Майка, притягивая его ближе, как утопающий хватается за соломинку. Это было падение, и они падали вместе, не в силах и не желая остановиться. Одежда слетала на холодный каменный пол без изящества, порывисто, торопливо. Каждый открытый участок кожи становился откровением. Шрам на плече Майка - память о первой тренировке. Родинка под ключицей Уилла, которую он сам считал изъяном. В полумраке, под аккомпанемент их прерывистого дыхания, они изучали карту друг друга, запоминая каждую линию, каждую черту. - Ты так прекрасен, - выдохнул Майк, его губы обжигали кожу Уилла, оставляя невидимые следы. Это не была лесть. Это было констатацией факта, молитвой, проклятием. - Будто создан из света. - Ты - мое единственное пристанище, - прервал его Уилл, заглядывая в его глаза. Взгляд был полон такой беззащитной нежности, что у Майка перехватило дыхание. - Когда ты рядом, я перестаю бояться. Их тела сплелись на груде плащей, сброшенных в спешке. Первая боль заставила Уилла вскрикнуть, но он тут же прикусил губу, заглушив звук в поцелуе. Слезы, которые он так долго сдерживал, наконец хлынули по его щекам, смешиваясь с потом на их коже. Майк замер, его лицо исказилось от муки. - Мы можем остановиться. - прошептал он, готовый отстраниться. - Нет, - Уилл обвил его шею руками, притянув обратно. Его голос дрожал, но в нем слышалась уверенность. - Я хочу чувствовать. Хочу, чтобы это было реально. Чтобы ты был реальным. И движение возобновилось,  уже не яростное, а глубокое, неспешное, полное невысказанной нежности. Каждый толчок был клятвой. Каждый вздох - молитвой. В этом единении не было места коронам и долгу. Были только они - Уилл и Майк, два изгнанника, нашедшие друг в друге целый мир. Позже, когда страсть улеглась, они лежали, прижавшись друг к другу, прислушиваясь к биению сердец. Уилл провел пальцами по грубой коже ладоней Майка. - Что мы будем делать? - его вопрос повис в холодном воздухе. Майк притянул его ближе, укрывая своим телом от сырости и страха. - Я не знаю, - признался он, и в этой честности была страшная правда. Они были заложниками обстоятельств, игрушками в руках королей. - Но клянусь тебе своей честью, своей жизнью... Они не разлучат нас. Никогда. Это был обет, данный не перед алтарем, а перед лицом неминуемой гибели. Обет, который, они знали, может стоить им всего. Но в тот миг, прижавшись друг к другу в заброшенном чертоге, они предпочли погибнуть вместе, чем жить врозь. * Принцесса Элеонора оказалась не той покорной невестой, на которую рассчитывал король Лонни. Хрупкая шатенка с глазами цвета мерцающего янтаря скрывала за маской послушания острый ум и железную волю. Во время их вынужденных встреч Уилл с удивлением замечал, как внимательно она изучала карту Хоукинса в тронном зале, не просто скользя по ней взглядом, а вглядываясь в каждую линию, каждый изгиб границ, словно искала слабые места. Ее вопросы о торговых путях и оборонительных сооружениях королевства были слишком точными, слишком осведомленными для простой невесты, готовящейся к свадьбе. Во время одной из верховых прогулок, когда стража отошла на почтительное расстояние, Элеонора неожиданно обратилась к Уиллу: - Ваш отец считает, что получает богатое приданое, - ее голос был тихим, но каждое слово отчеканивалось с ледяной ясностью. - Но настоящим сокровищем Вардгард являются не золотые рудники, а лучшие инженеры континента. Те самые, что строят неприступные крепости и машины, перед которыми не устояли ни одни стены. Её улыбка была холодной и точной, как удар кинжала. Уилл понял - этот брак был ловушкой, расставленной с двух сторон. Его отец видел лишь блеск золота, не замечая стальных когтей, сомкнутых вокруг горла Хоукинса. Тем временем в королевстве назревали нешуточные проблемы. Налоги, введённые Лонни для финансирования пышных свадебных торжеств, ложились непосильным грузом на купцов и ремесленников. На рынках шептались, что ради одного дня пира король готов разорить целые гильдии. В воздухе витало не просто недовольство - горький смрад грядущего бунта. А на северных границах, в туманных ущельях у перевала, творилось нечто худшее. Майк, возвращаясь с патрулей, привозил все более тревожные вести. Сначала это были мелкие стычки с бандитами, грабившими торговые пригороды. Но в последний раз его отряд столкнулся не с разрозненными бандами, а с хорошо вооруженным и организованным отрядом, чьи доспехи и тактика кричали о профессиональной подготовке. - Они проверяют нашу оборону на прочность, - говорил Майк во время одной из их тайных встреч, разворачивая на столе пергамент с картой, испещренной свежими пометками. - С каждым днем они подбираются все ближе. Если мы потеряем перевал, Вардгард получит контроль над всей северной торговлей. Хоукинс будет зажат в тиски. Уилл молча слушал, его воображение, обычно рождавшее прекрасные образы, теперь рисовало лишь мрачные картины будущего. Он видел, как королевство его отца рушится под грузом собственных амбиций и жадности. Видел, как Элеонора, эта хрупкая на вид девушка, становится марионеткой в руках своего отца, человека, известного своим коварством и безжалостностью. В одну из таких ночей, когда за окном бушевала гроза, а раскаты грома заглушали любой иной звук, Уилл не выдержал. Он схватил Майка за руку, его пальцы были ледяными от страха. - Бежим, - прошептал он, и в его голосе слышалась отчаянная мольба. - Сегодня. Пока еще не поздно. Пока этот брак не погубил нас всех. Но Майк покачал головой, его лицо в вспышках молнии было серьёзным и суровым. - Бегство сделает нас предателями в глазах всех. Твой отец объявит нас в розыск, а Вардгард использует наше бегство как идеальный предлог для войны. Они скажут, что я похитил наследника, и обрушат на Хоукинс всю свою мощь. - Он обнял Уилла, прижав к себе, пытаясь согреть дрожащее тело принца. - Нет, мы должны быть умнее. Действовать тоньше. Именно тогда у Уилла родился план, отчаянный и опасный. Используя свои вынужденные встречи с Элеонорой, он начал осторожно, словно сапер, ступающий на минное поле, зондировать почву. К его величайшему удивлению, принцесса оказалась не так уж слепо предана интересам своего отца. - Меня тоже используют как пешку, - призналась она как-то вечером, когда они остались одни в библиотеке, запертой от посторонних глаз. Ее пальцы бесцельно водили по золотому тиснению на переплете древнего фолианта. - Но пешки, если достаточно умны и терпеливы, иногда могут стать ферзями. Постепенно между ними возникло странное, хрупкое понимание. Двое людей, связанных цепями долга, но отчаянно мечтающих о свободе. Уилл видел, как Элеонора тайно переписывается с кем-то. Ее свитки были аккуратны, но он несколько раз замечал специфический восковой оттиск на конвертах, не похожий на официальную печать королевства. Возможно, со своим возлюбленным при дворе своего отца. Она же, в свою очередь, давно заметила, как взгляд Уилла невольно ищет в зале его капитана стражи, как замирает его дыхание, когда Майк находится рядом.

3.

Хрупкому равновесию тайного союза между будущими молодоженами суждено было рухнуть в день приема, устроенного в честь делегации из Вардгарда. Напыщенный вельможа, граф Бреннер, известный своим язвительным языком и вероломством, уже весь вечер позволял себе двусмысленные комментарии в адрес Хоукинса. Он критиковал все - от качества местных вин до покроя придворных одежд, - и его замечания с каждым разом становились все более ядовитыми. Майк, стоявший в карауле у трона, сжимал эфес меча до побеления костяшек. Он видел, как Уилл, вынужденный терпеть эти унижения, все больше бледнел, стараясь сохранить достоинство. - Ваше высочество, - голос графа прозвучал нарочито громко, заставляя замолчать даже отдаленные группы придворных, - мне доводилось слышать любопытные слухи. Говорят, вы проводите куда больше времени с мольбертом, чем с мечом. И что ваш верный капитан стражи... - тут граф многозначительно покосился на Майка, - исполняет свои обязанности с поистине трогательной... старательностью. Слишком уж часто он оказывается рядом. Не слишком ли слаб наследник, неспособный как следует держать меч и нуждающийся в постоянной опеке, для трона Хоукинса? - Граф Бреннер, - голос короля прозвучал тихо, - вы забываетесь. В Хоукинсе мы ценим не только воинскую доблесть, но и искусство. Мой сын... - Искусство? - граф громко перебил короля, вызывая возмущенный шепот среди придворных. - Ваше величество, простите мою прямоту, но принцесса Вардгард заслуживает супруга, чья рука привыкла держать не кисть, а меч. Разве этот... художник - достойная партия для крови великих воителей Вардгард? Он презрительно указал на Уилла, который стоял, сжимая рукоять церемониального кинжала, его костяшки побелели от напряжения. - Я приехал осмотреть состояние будущей пары для объединения королевств, но увидел совсем не то, на что надеялся. Ваш наследник - разочарование, ваше величество. И думаю, при дворе со мной согласятся многие... Гробовая тишина повисла в зале. И в этой тишине прозвучал резкий, металлический лязг. Майк, стоявший в карауле, сделал один шаг, потом второй. Его лицо было бледным, но не от страха, а от сдерживаемой ярости. Он не сказал ни слова. Всего одно резкое, отточенное движение и посол с оглушительным грохотом рухнул на каменный пол, зажимая окровавленный нос. Тишина в тронном зале повисла густая, как смоль, тяжелая и зловещая. Король Лонни медленно, очень медленно поднялся с трона. Его лицо было не просто бледным от ярости - оно было искажено холодной, беспощадной яростью человека, чью игру только что грубо нарушили. В этот момент Уилл, застывший на своем месте, почувствовал, как рушится не только карьера Майка, но и тот хрупкий мир, который они с таким трудом выстраивали. Война - жестокая, беспощадная и неминуемая - перестала быть призрачной угрозой. Она вошла в зал и дышала им в спину. * Граф Бреннер, с окровавленным лицом и пылающим от бешенства взглядом, был немедленно доставлен во врачебную башню, где придворные лекари кое-как привели его в чувство. Несмотря на протесты и требования немедленной расправы над "наглым рыцарем", его в тот же вечер под усиленной охраной отправили в Вардгард. Король Лонни лично прокомментировал этот инцидент в официальном письме, назвав его "прискорбным недоразумением, вызванным излишней горячностью молодого капитана в защите чести наследника". Однако оставлять всё это так просто правитель был не намерен. - Сэр Майкл, - голос Лонни резал воздух, как стальной клинок, нарушая повисшую тишину. - Ваша... преданность принцу известна всем в этом зале. - его глаза сузились, изучая бледное лицо сына, прежде чем вновь обратиться к рыцарю. - Но покушение на посла королевства Вардгард - это не преданность. Это государственная измена. В зале замерли даже дыхания. Придворные застыли в немом ожидании, понимая - сейчас решается судьба не только капитана, но и хрупкого мира между королевствами. Уилл сделал шаг вперед, отчаянная мольба читалась в его широко раскрытых глазах. - Отец, прошу... - Молчать! - грохот королевского голоса заставил содрогнуться даже ветеранов гвардии. Лонни медленно спустился с тронной платформы, его мантия волочилась по каменным плитам, словно предсмертный саван. Он остановился в двух шагах от Майка, холодно оглядывая его с ног до головы. - Сэр Майкл лишается звания и привилегий. - Каждое слово падало, как приговор. - Отныне он - рядовой стражник. И будет нести службу на опасных участках границы. Майк стоял не двигаясь, его кулаки были сжаты так, что кожаные перчатки трещали по швам. Губы плотно сжаты, в глазах - буря из ярости и боли. Но протестовать означало подписать смертный приговор им обоим. Он чувствовал на себе взгляд Уилла - отчаянный, полный ужаса и вины, и это было хуже любого королевского гнева. - Да, ваше высочество.

4.

Три дня спустя Уилл наблюдал из окна своей спальни, как отряд пограничников уезжает из замка. Среди них был и Майк - теперь в простых доспехах, без плаща капитана. Сердце Уилла сжалось от боли. Он заметил, как Элеонора тоже наблюдает за отъездом отряда с другого балкона. Ее лицо было задумчивым. Их следующая встреча была полна напряжения. - Ваш капитан... то есть, стражник... показал себя весьма импульсивным, - заметила Элеонор во время их обязательной ежедневной прогулки по саду. Уилл молча кивнул, стараясь скрыть дрожь в руках: - Он защищал честь Хоукинса. - Или честь принца? - ее вопрос повис в воздухе. Элеонора остановилась у фонтана, ее пальцы бесцельно водили по воде. - Мой отец требует сурового наказания для Майка. Он видит в этом инциденте оскорбление нашей чести. Уилл почувствовал, как холодная волна страха прокатилась по его телу. - Что... что он предлагает? - Смертную казнь. - голос Элеоноры был спокоен, но в ее глазах читалось что-то иное, не торжество, а скорее... понимание. - Но я убедила его, что это может вызвать ненужные волнения в вашем королевстве. Внезапно ее рука легла на его руку. - Я не враг вам, Уилл. Так же, как и вы - не враг мне. Мы оба пленники этой игры, где наши сердца стали разменной монетой. - её взгляд на мгновение стал пронзительно глубоким. - Возможно, нам стоит научиться играть в неё вместе. Ночь была беспросветно черной, словно сама тьма решила укрыть их тайну. Уилл стоял у окна, его пальцы бессильно скользили по холодному камню подоконника. Звезды, обычно такие яркие и обещающие, сегодня казались ему слепыми и равнодушными. Внезапно тихий, едва различимый стук нарушил тишину. Сердце Уилла замерло на мгновение, прежде чем забиться в бешеном ритме. Это был их условный сигнал - три приглушенных удара в потайную дверь, скрытую за гобеленом. Он поспешил к двери, отодвинул тяжелое полотно и впустил Майка. Тот был облачен в простой темный плащ, капюшон скрывал его лицо, но Уилл узнал бы его из тысячи - по тому, как он двигался, по звуку его дыхания. - Я уезжаю на границу на рассвете, - прошептал Майк, его голос был хриплым от усталости и сдерживаемых эмоций. Он сбросил плащ и притянул Уилла к себе в объятия так крепко, словно боялся, что его унесет ветром. - Но сначала я должен кое-что тебе сказать. Он отвел Уилла в самый темный угол комнаты, подальше от лунного света, льющегося из окна. Их лба соприкоснулись, дыхание смешалось. - Сегодня во время патруля я видел отряды Вардгард у перевала, - шепот Майка был едва слышен, но каждое слово обжигало. - Их слишком много для обычной стражи. Значительно больше, чем предусмотрено договором. Они не просто стоят там. Они роют укрепления, расставляют осадные орудия. Они готовятся к войне, Уилл. Уилл почувствовал, как пол уходит у него из-под ног. Он ухватился за рукава дублета Майка, пытаясь найти опору. - Но зачем? - его собственный голос прозвучал слабо и недоуменно. - После свадьбы наши королевства станут союзниками... Этот брак должен положить конец всем распрям... - Свадьба - только предлог, - резко, почти грубо прервал его Майк. Его пальцы впились в плечи Уилла. - Мой информатор в их лагере, человек, которому я доверяю больше собственной жизни, говорит, что они планируют напасть во время празднеств. Когда вино будет литься рекой, а стража - расслаблена и опьянена. Они ударят по самому сердцу Хоукинса, когда мы будем наиболее уязвимы. Они просидели всю ночь, склонившись над картами, которые Майк принес с собой. Их шепот сливался с шорохом ночи за окном. Майк должен был отправиться на границу, но не для того, чтобы слепо подчиняться приказам, а чтобы собрать верных ему людей, тех, кто готов был пойти за ним в ад, и подготовить хоть какую-то оборону. Уилл же оставался в замке, в пасти льва, вынужденный играть свою роль послушного наследника и жениха, но тайно готовясь к неизбежному конфликту. Когда первые проблески зари начали окрашивать небо в нежные серо-голубые тона, предвещая скорый рассвет, Майк тяжело вздохнул и начал медленно сворачивать карты, его пальцы будто не хотели отпускать последнее доказательство их совместно проведенных часов. Его движения были медленными, нерешительными, полными непроизнесенных слов и недосказанных чувств. - Мне пора, - тихо произнес он, но не сделал ни шага к двери, словно прикованный невидимыми цепями к этому месту, к этому моменту, к человеку, который стал для него всем. Уилл встал и подошел к нему, его пальцы дрожали, когда он коснулся руки Майка, ощущая под кожей напряжение и готовность к бою, смешанную с глубокой, почти отчаянной нежностью. - Останься, - прошептал он, и в его голосе звучала мольба, которую он никогда не позволил бы себе перед другими. - Хотя бы ненадолго. Дай мне хоть немного тепла перед тем, как ты уедешь в эту неизвестность, которая пугает меня больше, чем все королевские гнева мира. Майк обернулся, и в его глазах Уилл увидел ту же боль, то же отчаяние, ту же бесконечную нежность, что жила в его собственном сердце. Он молча кивнул, позволив Уиллу отвести его к большой кровати, на которой они провели так много счастливых, украденных у судьбы часов. Они раздевались медленно, не спеша, словно боялись спугнуть хрупкость момента, продлить эти последние минуты близости. Каждый предмет одежды падал на пол с тихим шорохом, обнажая кожу, которую так жаждали коснуться, которую знали так хорошо, но каждый раз открывали заново. Когда они оказались полностью обнаженными, Уилл замер, глядя на могучее тело Майка - широкие плечи, сильные руки воина, покрытые шрамами, рассказывающими истории битв, и его внушительное мужское достоинство, такое же сильное и прекрасное, как и он сам, вызывающее одновременно трепет и желание. - Ты так прекрасен, - прошептал Уилл, его пальцы дрожали, когда он коснулся груди Майка, ощущая под ладонью ровный стук сердца, который был музыкой его жизни. Майк притянул его к себе, их тела соприкоснулись, кожа к коже, тепло к теплу, создавая совершенную гармонию, которую не могли разрушить ни короли, ни войны, ни условности этого жестокого мира. - Я боюсь, Уилл, - признался он, пряча лицо в его шее, и в его голосе звучала уязвимость, которую он никогда не показывал никому другому. - Боюсь, что не смогу защитить тебя. Что не вернусь, что эта война отнимет у нас последнее, что у нас есть - надежду. Что мне запретят видеть тебя, уже женатого наследника, будущего короля. Уилл нежно провел пальцами по его спине, ощущая каждую мышцу, каждый шрам, каждую линию этого тела, которое стало для него домом. - Мы будем вместе, - шептал он, покрывая лицо Майка нежными поцелуями, словно пытаясь запечатлеть каждую черту в памяти. - В душе, в сердце. Никакая разлука не сможет разъединить нас, ведь то, что между нами, сильнее любых расстояний, сильнее любых битв. Его ладони медленно скользнули вниз по спине Майка, ощущая под пальцами напряженные мышцы и рубцы - немых свидетелей их трудного пути. Каждая царапина была ему знаком, как линии собственной ладони. Он прижался губами к основанию шеи Майка, чувствуя бешеный пульс под кожей. - Я чувствовал твоё сердцебиение даже на расстоянии, - прошептал Уилл, перемещая поцелуи на грудь. Его язык обрисовал контур соска, заставив Майка выдохнуть и выгнуться. - Когда тебя не было рядом, мне казалось, я слышу его сквозь стены замка. Майк провел руками по бокам Уилла, его пальцы впились в нежную кожу бедер. - Ты всегда со мной, - голос рыцаря звучал низко и глухо. - Даже в самой гуще битвы... я видел твое лицо. Уилл опустился ниже, его губы оставляли влажный след вдоль напряженного живота. Он чувствовал, как мышцы под кожей вздрагивают от каждого прикосновения. Когда он достиг бедер, его дыхание стало горячим и прерывистым. - Позволь мне... - прошептал он, прежде чем его губы коснулись напряженного живота, а затем опустились ниже, к тому месту, где желание и любовь сливались воедино. Когда он взял в рот его внушительный член, Майк глухо застонал, его пальцы вплелись в волосы Уилла не как захват, а как нежное прикосновение, полное благодарности и обожания. - Я люблю тебя, - выдохнул Майк, его бедра непроизвольно двинулись навстречу. - Больше жизни... Ты - мое дыхание, мой свет, мое все. Уилл ответил лишь тем, что принял его глубже, чувствуя соленый вкус кожи и знакомый ритм, который заставлял его собственное тело гореть. В этом не было ни капли стыда, только абсолютное доверие и потребность быть ближе, чем позволяли законы природы. Позже, когда они лежали на простынях, пропитанных их общим теплом, Уилл приготовился принять Майка в себя. Он был готов - и физически, и душевно, всем своим существом жаждая этого единения. Когда Майк вошел в него, это было не больно, а... правильно. Как будто две половинки наконец-то находили друг друга, завершая картину мироздания, которая без этой связи была бы неполной и бессмысленной. - Ты принимаешь меня так... полностью, - прошептал Майк, его движения были медленными, нежными, наполненными такой заботой, что у Уилла навернулись слезы на глаза. Уилл обнял его крепче, ноги обвились вокруг его талии, притягивая ближе, глубже, желая раствориться в этом моменте, в этом человеке. - Потому что я весь твой, - ответил он, глядя в его глаза. - Всегда был и всегда буду. Никакие браки, никакие войны, никакие королевства не изменят этого. Их любовь в тот рассветный час была нежным танцем, где каждое движение, каждое прикосновение говорило о любви, о верности, о страхе перед разлукой и о надежде на встречу. Когда кульминация наступила, они плакали, прижимаясь друг к другу, их тела сливались в едином порыве, а души становились одним целым, создавая ту связь, которую не могли разорвать ни время, ни расстояние. - Возвращайся ко мне, - прошептал Уилл, когда Майк наконец поднялся с постели, его силуэт вырисовываясь на фоне светлеющего неба как обещание и как предчувствие потери. - Я всегда буду возвращаться к тебе, - пообещал Майк, целуя его в последний раз, вкладывая в этот поцелуй всю свою любовь, всю свою веру, всю свою надежду. - Это единственная правда в моей жизни, единственная клятва, которую я готов соблюдать до последнего вздоха. Перед самым рассветом, когда небо на востоке рассвело, окрашиваясь в пепельные тона, Майк ушел тем же путем. Их прощание было горьким и поспешным, полным незаконченных фраз и немых обещаний в глазах. Они не знали, увидятся ли снова. Уилл остался один в своих холодных, роскошных покоях. Его сердце разрывалось на части - между долгом перед королевством, которое, возможно, уже было обречено, и любовью, которую он был вынужден скрывать; между страхом неминуемой войны и крошечной надеждой, теплившейся в глубине души.

5.

На следующее утро Уилл, с лицом, осунувшимся от бессонной ночи и тяжести предстоящего разговора, с трудом заставил себя покинуть покои. Каждый шаг по холодным каменным коридорам замка давался ему с неимоверным усилием. Он чувствовал, как тревога сжимает его горло, а в груди поселился ледяной ком страха. Но долг перед королевством и людьми, которые могли стать жертвами коварного плана Вардгарда, заставлял его двигаться вперед. Солнечные лучи, проникающие через высокие арочные окна, казались сегодня насмешкой - они освещали привычную роскошь замка, который мог вскоре превратиться в пепелище. Слуги, расчищавшие путь и почтительно кланявшиеся, не подозревали, что наследник несет в себе знание о надвигающейся катастрофе. Уилл застал короля Лонни в Малом тронном зале, где монарх обычно проводил утренние часы за разбором донесений и приемом пищи. Король восседал в резном дубовом кресле у камина, в котором весело потрескивали поленья. Перед ним на столе, покрытом темно-бордовой скатертью, были разложены свитки с гербовыми печатями, серебряный кубок с вином и остатки трапезы. Лонни неторопливо изучал один из пергаментов, изредка отпивая из кубка. Его осанка, как всегда, была безупречной, а лицо выражало спокойную уверенность, которая в этот момент вызывала у Уилла почти физическую тошноту. Сделав глубокий вдох и собрав всю свою волю в кулак, Уилл приблизился к отцу. Его ладони были влажными от нервного напряжения, а сердце билось так громко, что, казалось, его услышат все присутствующие в зале. - Отец, - начал он, стараясь, чтобы его голос звучал твердо и убедительно, хотя внутри все сжималось от страха. - Я получил тревожные, проверенные вести из надежных источников. Войска Вардгарда стягиваются к нашим границам в недопустимой близости, значительно превышающей условия договора. Есть серьезные основания полагать, что они планируют напасть именно во время свадебных торжеств, когда наша бдительность будет притуплена. Лонни медленно поднял на него глаза. В его взгляде не было ни тени удивления, ни капли беспокойства - лишь холодное, почти скучающее равнодушие, словно сын сообщал о чем-то совершенно незначительном. Он отложил пергамент, взял бокал с вином и отпил небольшой глоток, прежде чем ответить. - И что? - прозвучал его спокойный, размеренный голос, режущий слух своим безразличием. - Пусть собираются. После свадьбы их войска станут, по сути, нашими войсками. Их амбиции будут направлены в нужное нам русло, а сила присоединена к нашей. Уилл почувствовал, как волна отчаяния подступает к горлу. Он сделал шаг вперед, его пальцы непроизвольно сжались в кулаки. - Но, отец, они не собираются соблюдать договор! - голос Уилла дрогнул, предательски выдав его внутреннее смятение. - Они используют свадьбу как прикрытие! Пока вся знать и стража будут пировать, опьяненные празднествами и чувством ложной безопасности, враг нанесет удар в самое сердце нашего королевства! Они... - Довольно! - Лонни резко ударил кулаком по столу, отчего задребезжала серебряная посуда, а из кубка расплескалось вино, оставляя кроваво-красные пятна на белоснежной скатерти. Его лицо, прежде спокойное, исказилось гримасой раздражения и гнева. - Я устал от твоих панических настроений и мрачных предсказаний! Этот брак состоится, и точка. Он должен состояться, и ничто не может этому помешать! - Король встал, его высокая фигура казалась еще более внушительной в гневе. - А твои выдумки о войне... - он презрительно усмехнулся, окидывая сына уничижительным взглядом, - оставь их для своих рисунков и фантазий. Не позорь себя, не позорь нашу семью и не мешай мне готовиться к твоей же свадьбе, которая должна укрепить нашу династию! Уилл стоял, опустив голову, чувствуя, как последние надежды рушатся под тяжестью отцовского равнодушия. Он понял, что любые дальнейшие доводы бесполезны - его отец видел лишь то, что хотел видеть: выгоду от союза, укрепление своей власти и расширение влияния. Он был слеп и глух ко всему остальному - к реальной угрозе, к страданиям, которые могли обрушиться на их народ, к голосу собственного сына, пытавшегося предотвратить катастрофу. Повернувшись, Уилл молча покинул зал, ощущая на спине тяжелый, неодобрительный взгляд отца. В этот момент он с ужасом осознал, что стоит на краю пропасти в одиночестве, и единственный человек, который мог бы его понять и поддержать, был далеко, на границе, готовящийся к войне, которую никто, кроме них двоих, не хотел замечать. * День свадьбы настал, словно приговор, неумолимый и холодный. Величественный собор Хоукинса, возносящий к небесам свои каменные своды, был переполнен знатью до последнего уголка. Сквозь витражные окна, изображающие подвиги древних королей, струился разноцветный свет, ложась радужными пятнами на отполированные до блеска каменные плиты пола. Воздух был густ и тяжел, наполнен дурманящим ароматом бесчисленных цветочных гирлянд и терпким запахом дорогих духов знатных дам, смешанным с восковым дымом от тысяч свечей. Придворные сияли в своих лучших нарядах из парчи, шелка и бархата, украшенных золотым шитьем и драгоценными камнями. Их приглушенные голоса, полные подобострастия и лести, сливались в непрерывный гул, напоминающий отдаленный рой пчел. Каждый их взгляд, полный любопытства и скрытых оценок, ощущался Уиллом на своей спине как физическое прикосновение. Сам Уилл стоял у алтаря, застывший и неестественно прямой, словно манекен, облаченный в тяжелое, невыносимо пышное парчовое одеяние, расшитое золотыми нитями и мелкими жемчужинами. Каждый его палец, каждое веко, каждый мускул лица казались ему чужими, двигающимися с неимоверным трудом, против его воли. Вес короны, венчавшей его голову, был ничтожен по сравнению с гнетущей тяжестью, сдавившей его грудь и превратившей сердце в сплошной, нечувствительный кусок льда. Оно не билось - оно замерло, словно в ожидании неминуемой гибели. Он слышал торжественные, величественные аккорды органа, звучащие под сводами собора, но музыка эта была для него похоронным маршем. Он видел сияющие лица гостей, но воспринимал их как маски на пиру во время чумы. Его собственное отражение в позолоте алтаря казалось ему призрачным, нереальным - бледное лицо, темные круги под глазами, выдавшими бессонную ночь, и пустой, отсутствующий взгляд. И тогда он услышал это - легкий, шелковистый шорох тяжелого свадебного платья, приближающийся к алтарю. Медленно, преодолевая оцепенение, он обернулся. К нему шла Элеонора. Она была воплощением холодного, безупречного совершенства. Ее платье из белейшего шелка и серебряных нитей, казалось, было соткано из лунного света и зимнего инея. Тонкая, как паутинка, фата скрывала ее лицо, но даже сквозь нее угадывались черты неземной, отстраненной красоты. Она была прекрасна, как первый зимний рассвет над заснеженными полями, ослепительная, чистая и бесконечно далекая, лишенная какого-либо человеческого тепла. Ее походка была плавной и размеренной, каждый шаг отмерян и лишен спонтанности. Она была не невестой, идущей к любимому, а идеальной фигурой в стратегической игре ее отца, движущейся по предопределенной траектории. И тогда, против его воли, против всякого разума и чувства самосохранения, взгляд Уилла метнулся в сторону. Прочь от алтаря, прочь от невесты, к стене, где сплошной, безликой стальной стеной стояли ряды королевской стражи. Подвижные части шлема были опущены, превращая людей в анонимные, грозные статуи. Но Уиллу не нужно было видеть лиц. Его сердце, замершее мгновение назад, вдруг забилось с такой силой, что стало трудно дышать. Среди этого леса стали он нашел его. Майк. Он стоял недвижимо, как и подобает стражнику, его поза была безупречной, вышколенной. Стальные латы скрывали мощь его плеч. Его лицо было полностью скрыто под опущенным забралом. Но Уилл знал. Он знал каждую линию этого тела под доспехами, каждый жест, каждый вздох. Он чувствовал его присутствие так же остро, как чувствовал бы пламя костра, стоя к нему спиной. И он увидел это. Единственную, почти невидимую, крошечную каплю влаги, которая скатилась из-под стального шлема, блеснула на мгновение в разноцветном свете витражей на его скуле и упала на нагрудник доспеха, оставив микроскопический, мгновенно испарившийся след. Слезу. В этот миг мир для Уилла перевернулся, рассыпался и собрался заново, приняв новую, уродливую и болезненную форму. Великолепие собора, громоподобные звуки органа, присутствие сотен знатных гостей - все это растворилось, исчезло, потеряло всякий смысл. Осталась лишь леденящая, всепоглощающая пустота внутри и невыносимая, физическая боль в груди, такая острая, что ему захотелось кричать. Он стоял здесь, на самом виду у всего королевства, рядом с женщиной, которую должен был назвать своей женой, связать с ней свою жизнь, в то время как единственный человек, который имел для него значение, единственный, кто делал его жизнь настоящей, стоял в нескольких шагах от него, закованный в сталь и долг, и плакал. И он не мог даже протянуть к нему руку, не мог сказать ни слова утешения. Эта беспомощность была хуже любого пыточного колеса. Священник в белых и золотых ризах начал говорить слова обряда, его голос, глубокий и торжественный, разносился под сводами. Уилл механически повторял положенные ответы, его собственный голос звучал чужим, доносящимся из какой-то далекой, темной бездны. Он протянул руку, и его пальцы коснулись холода обручального кольца, которое священник надевал на палец Элеоноры. Затем наступила его очередь. Прикосновение холодного золота к его коже было похоже на удар раскаленного кинжала - обжигающее, меткое, смертельное. Этот холодный ободок был не символом любви, а цепью, кандалом, навсегда приковывающим его к жизни, которой он не желал. - Объявляю вас мужем и женой, - прозвучали, наконец, слова приговора, гулко отразившиеся от каменных стен и навсегда врезавшиеся в его память. И в тот самый миг, когда Элеонора, теперь законная принцесса Хоукинса и его жена, должна была поднять фату для церемониального поцелуя, снаружи, сквозь толстые стены собора, донесся первый, оглушительный, низкий удар. Это был не раскат грома. Это был удар огромного бревна - осадного тарана - о массивные дубовые ворота города. Звук был таким мощным, что на мгновение воцарилась полная тишина, а по стенам пробежала легкая дрожь. За ним, нарастая как лавина, донесся нарастающий, дикий гул тысяч голосов, ревущих боевые кличи. Зазубренные звуки рогов войны пронзили воздух, смешавшись с первыми звонами стали о сталь и зловещим треском ломающегося камня. Вражеские войска Вардгарда начали штурм. Предсказание Майка, которое его отец так высокомерно отверг, сбылось с ужасающей, почти зловещей точностью. Пир во время чумы, устроенный королем Лонни, закончился. Началась война. И первыми ее жертвами стали не солдаты на стенах, а двое любящих сердец, растоптанных на алтаре политической целесообразности, в тот самый миг, когда их разлука была скреплена официальной печатью.

6.

Хаос. Это было единственное слово, способное описать то, что творилось в замке. Воздух, еще недавно наполненный ароматом цветов и духов, теперь был густ от едкого дыма, пыли, разбитого камня и запаха страха. Гул за стенами был оглушительным, лязг стали, дикие крики на иностранном языке, треск огня, рушащихся зданий и оглушительные удары тарана, методично долбящего главные ворота, сливались в единую какофонию апокалипсиса. Уилл стоял в тронном зале, который всего несколько часов назад был эпицентром его личной трагедии, а теперь превратился в оплот последнего, отчаянного сопротивления. Сквозь высокие арочные окна, лишенные теперь части витражей, выбитых ударными волнами, было видно зарево пожаров, полыхавших в городе. Багровые отсветы танцевали на стенах, придавая и без того мрачному залу вид преисподней. Он сжимал в руке церемониальный кинжал - бесполезный, изящный предмет, который теперь казался ему символом всей его беспомощности. Его свадебный наряд, еще недавно сиявший золотом и парчой, был испачкан сажей и пылью, а на рукаве зиял разрыв от случайной стрелы, пробившей оконный проем. Его мысли были там, за стенами, в клубящемся аду боя. Майк. Это имя стучало в его висках в такт ударам тарана. Где он? Жив ли? Сражается ли на стенах, пытаясь отчаянно, вопреки всему, сдержать данное когда-то обещание - защищать его? Боль от этой неизвестности была острее любой физической раны. Каждый крик за стенами, каждый звук падающего тела заставлял его сердце сжиматься от ужаса. Он представлял его: в тех же латах, в которых видел его на свадьбе, но теперь покрытых кровью и копотью, его лицо, искаженное не болью, а яростью и решимостью. Он мысленно молился всем забытым богам, прося лишь об одном - чтобы тот, кто был его воздухом и светом, остался жив. Чтобы у них еще был шанс. Внезапно двойные двери тронного зала с грохотом распахнулись, впуская группу людей. Во главе нее был король Лонни. Но это был не тот холодный, расчетливый правитель, которого Уилл знал. Это был призрак, одержимый демонами паники и бессильной ярости. Его корона сидела набекрень, роскошные одежды были в беспорядке, а в глазах, широко раскрытых и безумных, плясали отблески пламени. - В потайной ход! - его голос, обычно такой властный и ровный, теперь визжал, срываясь на фальцет. Он ухватился за рукав Уилла, его пальцы впились в ткань с силой утопающего. - Немедленно! Ты и Элеонора! Сейчас же! Элеонора, стоявшая неподалеку, бледная, но удивительно собранная, лишь покачала головой. Ее белое свадебное платье было серым от пепла, но осанка оставалась прямой. Она была готова к своей судьбе, какой бы та ни была. Уилл медленно, с невероятным усилием, высвободил свою руку из цепкой хватки отца. Его собственный голос прозвучал тихо, но с новой, незнакомой ему самому твердостью, прорезавшей шум битвы. - Нет. В этом одном слове была вся боль предательства, вся горечь вынужденной свадьбы, все унижение лет жизни под пятой тирана, вся ярость за гибнущий город и все отчаяние за человека, которого он любил и которого мог потерять. Это был не протест сына. Это был вызов. Лонни замер, его безумные глаза уставились на сына с непониманием, которое быстро сменилось всепоглощающей яростью. - Что?! - он прошипел, слюна брызнула из его уголков губ. - Ты ослушаешься меня? Сейчас? Когда все рушится?! - Именно сейчас, - ответил Уилл, и его голос окреп. Он сделал шаг вперед, его взгляд, полный давно копившейся ненависти и презрения, впился в отца. - Именно потому, что все рушится. Из-за тебя. Ты так жаждал этого брака, этой власти, этого союза, что ослеп. Ты видел только короны и договоры, но не видел людей. Ты привел волка в наш дом и устроил пир, пока он точил когти. И теперь, когда твоя глупость и твое тщеславие обрушили на нас всю эту кровь и огонь, ты хочешь, чтобы мы, как крысы, бежали, бросив наш народ на растерзание? Он видел, как с каждым его словом лицо Лонни искажается все сильнее. Но он не мог остановиться. Годы молчания, подчинения и страха прорвались наружу потоком горькой правды. - Ты думал, что я просто пешка. Тихий, послушный сын, который будет делать то, что ему прикажут. Художник, который должен был вовремя жениться и продолжить твою драгоценную династию. Но я не пешка. И я не хочу быть королем, который правит из страха, как ты! Я не буду бежать, пока люди, которые доверились нам, гибнут на улицах! - Молчи! - завопил Лонни, его лицо побагровело. - Я король! Я твой отец! Ты будешь делать то, что я приказываю! Династия должна быть сохранена! Вы последняя надежда! - Надежда? - Уилл горько рассмеялся, и в его смехе не было ничего, кроме боли. - Какая надежда может быть в династии, построенной на трупах и предательстве? Ты не отец мне. Ты - тиран, который ради власти готов был продать собственного сына, а теперь готов бросить на смерть тысячи своих подданных. Ты не спасаешь династию. Ты спасаешь лишь свое уродливое, прогнившее эго. Это было последней каплей. Безумие в глазах Лонни достигло пика. С рыком, больше подходящим раненому зверю, чем королю, ладонь, тяжелая и твердая, обрушилась на щеку Уилла с такой силой, что тот не удержался на ногах. Его голова резко дернулась в сторону, волосы разметались бессильным облаком. Затем король с лязгом выхватил свой длинный, тяжелый боевой меч. Сталь сверкнула в алом свете пожаров. - Тогда я устраню последнее препятствие на пути к спасению короны! - проревел он и, занеся меч, ринулся на собственного сына. Время для Уилла замедлилось. Он видел искаженное яростью лицо отца, видел смертоносную дугу, которую описывал клинок. Он видел ужас на лицах придворных, застывших как статуи. Но странно, страха не было. Был лишь ледяной покой и острая, пронзительная боль в сердце. Боль от того, что человек, давший ему жизнь, теперь пытался ее отнять. Боль от осознания, что его любовь к Майку привела его к этому моменту, к смертельной схватке с собственным отцом. Он видел перед собой не короля, а тень того отца, которым Лонни мог бы быть. Тень, которую он сам же и растоптал. И в этой тени ему виделся другой образ - образ Майка. Его улыбка. Его руки. Его слова, сказанные той ночью: «Мы будем вместе. В душе, в сердце». Мысль о Майке придала ему силы. Он не мог умереть здесь. Не сейчас. Не так. Он должен был выжить. Ради него. Ради их будущего, которое они должны были отвоевать у этого безумного мира. Он едва успел поднять свой бесполезный церемониальный кинжал для парирования, зная, что это лишь жест отчаяния. Сталь отца, закаленная в десятках битв, несомненно, сломает его хрупкое оружие и поглотит его самого. И в этот миг, когда клинок Лонни уже готов был обрушиться на него, дверь в зал снова распахнулась. На пороге, залитый багровым светом пожаров, стоял Майк. Его доспехи представляли жалкое зрелище, сталь была покрыта вмятинами, плащ изорван в клочья, а лицо под слоем копоти и запекшейся крови было мертвенно-бледным. Он тяжело опирался на косяк, его грудь судорожно вздымалась, а левая рука безвольно свисала, кисть неестественно вывернута. - Остановитесь... - его голос был хриплым шепотом, едва слышным над грохотом битвы. Лонни медленно, почти лениво развернулся. В его глазах не было ни удивления, ни страха - лишь холодное, почти научное любопытство, словно он наблюдал за ползающим насекомым. - Капитан, - произнес он без всякой интонации. - Или то, что от него осталось. Явление верного пса. Приполз умирать к ногам своего господина? Майк, превозмогая боль, оттолкнулся от косяка и сделал несколько неуверенных шагов вперед. Его правая рука сжимала эфес меча, но клинок дрожал, описывая в воздухе неустойчивые восьмерки. - Не троньте его, - выдохнул он, и в этих словах была не мольба, а констатация факта. Уголок губ Лонни дрогнул в подобии улыбки. - Ты сейчас рухнешь замертво от потери крови, а все еще пытаешься меня остановить? Я сломал куда более сильных мужчин, чем ты, мальчишка. Ты - всего лишь пятно на чести моего дома, грязь, которую пора смыть. Отработанный материал. Как и он, - король кивнул в сторону Уилла. - Вы... ошибаетесь, - каждый дался Майку усилием воли. - Он стоит больше, чем всё ваше королевство. Лонни медленно покачал головой, его пальцы привычно легли на рукоять меча. - Сентиментальность. Слабость. Именно поэтому ты никогда не поднялся бы выше капитана. Именно поэтому он никогда не стал бы настоящим королем. С этими словами Лонни ринулся вперед. Его атака не была яростным натиском - это было холодное, расчетливое движение. Майк попытался парировать, но его ослабленные мускулы не ответили. Сталь с визгом соскользнула, и тяжелый эфес королевского со всей силы обрушился на его шлем. Раздался глухой, кошмарный звук. Майк рухнул на колени, кровь заструилась из-под забрала. - Отец, нет! Лонни на мгновение замер, его безумный взгляд сверлил сына. На губах появилась искривленная улыбка. - Видишь? - прошипел он, и голос его звучал ядовито и гнусно. - Видишь, до чего довели твои грязные игры с этим... этим солдатиком? Все королевство шепталось у меня за спиной! Все знали, что мой наследник трахается с собственным капитаном стражи! А я... я защищал твою честь! Я прикрывал твое гнилое нутро, лишь бы ты не опозорил нашу династию! И чем ты мне ответил? Изменой! - Его честь... чище, чем ваша корона... - с трудом выговорил Майк, его голос был хриплым, но твердым. - Молчи, тварь! - он снова поднял меч, но теперь направил его на Майка. - Я начну с тебя! Вырву этот грех с корнем! Уилл увидел, как лезвие заносится над его любимым. Время замедлилось. Он увидел бледное, искаженное болью лицо Майка. Услышал последние слова отца, которые навсегда отпечатались в его памяти. И что-то в нем сломалось. С криком, в котором смешались отчаяние, ярость и непереносимая боль, он рванулся вперед. Его пальцы сомкнулись на рукояти кинжала, валявшегося на полу, того самого, церемониального, что лежал там со дня свадьбы. Единственная мысль пронеслась в сознании: "Не он. Только не он". Слепой, невидящий удар. Глухой звук, когда сталь вошла в тело. Теплая кровь, брызнувшая на руки. Лонни замер, его глаза расширились от непонимания. Меч выпал из его пальцев с оглушительным лязгом. Он медленно обернулся, взгляд упал на Уилла. - Что... - он попытался обернуться, но ноги подкосились. - Мальчик... глупый мальчик... - Я… - его собственный голос прозвучал чужим, глаза испугано раскрыт, дыхание тяжелое. - Ты не оставил мне выбора. Секунда растянулась в вечность. Уилл стоял над телом отца, его руки дрожали, залитые алой, еще теплой кровью. Звук битвы за стенами, крики, грохот - все это превратилось в отдаленный гул. В ушах звенело. Он смотрел на неподвижную фигуру Лонни, на широко раскрытые, остекленевшие глаза, в которых застыло последнее выражение - не боли, а абсолютного, всепоглощающего удивления. Уилл опустился на колени, его пальцы впивались в стальные наплечники Майка. Воздух был густым от дыма, гари и сладковатого запаха крови. Слез больше не было - только сухая, сжимающая горло ярость и леденящая душу пустота после свершенного. - Держись, - его голос звучал хрипло и приглушенно, словно сквозь вату. - Черт возьми, держись, я приказал. Ты не имеешь права умирать сейчас. Майк слабо дернулся, пытаясь оттолкнуть его дрожащими руками. - Уходи. Иди к стенам. Твой долг... Король... - Король мертв, - отрезал Уилл, его глаза, полные мрачной решимости, сверкали в полумраке зала. - Я сам вонзил в него клинок. Теперь твой король - я. И мой первый приказ - не сдохни, черт тебя побери. Он с яростью рванул поврежденные застежки на наплечнике, сдирая его вместе с клочьями прилипшей к ране ткани. Кровь сочилась упрямо. Рана была глубокой, болезненной, но не смертельной. Майк слабо попытался оттолкнуть его. - Ваше высочество... вам нужно бежать... через потайные ходы... Уилл резко поднял голову, его глаза сверкнули в полумраке. - Я не могу оставить свой народ. Это мой долг. - О народе... позаботились мои люди. - с трудом выговорил Майк. - Твои люди? - Уилл не отрывал взгляда от своей работы, его пальцы, привыкшие к нежности кистей, теперь с грубой силой затягивали импровизированную повязку, сорванную с его собственного испачканного плаща. - Доложи обстановку, капитан. Майк с трудом сглотнул, его дыхание постепенно выравнивалось, лицо оставалось землистым от потери крови. - Эвакуировали... кого смогли, - он говорил, превозмогая боль. - Не подчинились приказу Лонни... стоять насмерть. Отвели через дренажные туннели в лес. Тех, кто не был на пиру. Простолюдинов. Остальных... - он закрыл глаза, - не успели. Уже не спасти. Замок пал. Остается только бежать. Пока не перекрыли все выходы. Уилл резко кивнул, его челюсть была сжата так, что болели скулы. Часть его народа была спасена. Не его отцом, не королевским указом, а этим человеком, его верным капитаном, который, истекая кровью, думал о других. Гордость и новая, страшная ответственность сдавили ему грудь. Он встал, поднимая Майка с такой силой, о которой сам не подозревал. Мускулы горели от напряжения, но он не подавал вида. Майк, тяжело опираясь на него, сделал первый шаг. Потом другой. Они медленно двигались к потайной двери за троном, когда из тени колонны вышла Элеонора. Ее белое свадебное платье больше не было белым, волосы растрепаны, но в осанке и взгляде читалась ледяная, непоколебимая решимость. Холодные глаза скользнули по бездыханному телу Лонни, затем по ним. - Вам нужно уходить, - ее голос был ровным, без треморов. - Скоро здесь будут солдаты Вардгарда. - Идите с нами, - почти выдохнул Уилл, останавливаясь. - Эти ходы ведут за пределы замка. У вас есть шанс. Элеонора покачала головой, и на ее губах появилась странная, печальная улыбка. - Меня не тронут. Я принцесса Вардгарда по крови и... законная жена наследника Хоукинса. Для них я - ключ к власти над этими землями. Я не пленница. Я трофей. Ценный актив. - Она посмотрела на их спутанные фигуры, на их окровавленные руки, на то, как Уилл поддерживал Майка. - А вы... вы для них угроза. Символы того, что можно бросить вызов судьбе. Вам здесь нет места. Она сделала шаг вперед и, к удивлению Уилла, мягко коснулась его щеки. Ее пальцы были холодными. - Бегите, - прошептала она. - Используйте свой шанс. Проживите ту жизнь, которую я никогда не смогу прожить. Жизнь по своему выбору. - Ее взгляд перешел на Майка, и в нем на мгновение мелькнуло что-то теплое, почти завистливое. - Берегите его. И будьте счастливы. Хотя бы за себя и за тех, кому это не дано. С этими словами она развернулась и исчезла в сумраке коридора, уходя навстречу своей судьбе. Судьбе заложницы в позолоченной клетке, пешки в новой, чужой игре. Уилл сжал плечо Майка сильнее. - Мне жаль... твой отец... - с трудом выговорил Майк, делая очередной шаг. Уилл резко обернулся, его глаза метнули молнии. - Не о чем жалеть, - прорычал он. - Он выбрал свой путь. А мы выберем свой. Он отодвинул потайную панель, впуская запах сырости и старого камня. Впереди была только тьма - холодная, неизвестная, пугающая. Но это была их тьма. Их путь. Их шанс, вырванный с кровью и ценой непоправимого. Они шагнули внутрь, оставив за спиной тронный зал, труп короля, рушащееся королевство и призрак той жизни, которую им навязали. Впереди была свобода. И этого было достаточно.

7.

Туман стелился над тихой бухтой, цепляясь за склоны поросших соснами холмов. В маленьком домике из темного, почерневшего от времени дерева пахло смолой, морской солью и дымком от камина. Рассвет только занимался, окрашивая небо в пепельно-серые тона. Уилл стоял у низкого оконца, глядя на спящее море. В его руке была тонкая кисть. На грубом столе лежали листы дешевого пергамента, где рождались новые картины. Не замки и гербы, а волны, скалы и лицо, которое он знал лучше собственного отражения. За его спиной на широкой кровати под грубым шерстяным одеялом спал Майк. Его плечи и спина, когда-то покрытые блестящими латами, теперь были испещрены шрамами - старыми, белесыми полосами и одной свежей, багровой, но уже заживающей. Ритм его дыхания был ровным и глубоким - звук, который для Уилла стал символом покоя и безопасности. Они жили здесь, в этой рыбацкой деревушке на краю света, с тех пор как осенние листья начали желтеть, а теперь уже стояла глубокая зима. Никто не знал их настоящих имен. Для местных они были Уилл - худощавый переписчик с руками аристократа, и Майк - молчаливый лесоруб с военной выправкой, приютившие друг друга. История была простой и не вызывала вопросов. Мир за пределами их домика по-прежнему был жесток. Вести, доходившие сюда, говорили о том, что Вардгард укрепил свою власть, а имя погибшего принца Хоукинса стало легендой, обрастая вымышленными подробностями. Иногда Уилл ловил на себе взгляды - слишком внимательные, слишком изучающие - и сердце его замирало. Они все еще не могли позволить себе прикосновения на людях, не могли обменяться иным взглядом, кроме как взглядом случайных знакомых. Их любовь по-прежнему была преступлением, за которое в этом мире платили костром. Но здесь, в этих четырех стенах, пахнущих деревом и дымом, они были свободны. Когда дверь закрывалась на засов, исчезали принц и рыцарь, оставались просто Уилл и Майк. Они учились жить заново - Майк рубил дрова и чинил снасти, его некогда изящные пальцы теперь знали грубость топорища и веревок. Уилл вел хозяйство и тайком продавал свои рисунки купцам, проезжавшим через деревню. По ночам, при свете очага, они находили друг друга. Их любовь была уже иной - не отчаянной страстью обреченных, а глубокой, выстраданной нежностью. Каждый шрам на теле Майка был историей, которую Уилл знал наизусть. Каждая тень в глазах Уилла - болью, которую Майк учился исцелять молчаливым присутствием. Уилл отошел от окна и подошел к кровати. Он опустился на колени и легонько, почти невесомо, провел пальцами по свежему шраму на плече Майка. Тот не проснулся, но его губы тронула едва заметная улыбка, а дыхание на мгновение сбилось. Этого было достаточно. В этом тихом утреннем ритуале, в этом простом прикосновении был целый мир - мир, который они отвоевали у судьбы ценой крови, потерь и кровавых воспоминаний. Мир, достаточно большой для двоих.