вопреки

Вечер в северной башне был их привычным убежищем. Воздух пах старым деревом, пылью и сушеными травами, которые Уилл разложил на подоконнике. Он сидел, развалившись на старом сундуке, покрытом потертым бархатом, и с легкой, театральной досадой в голосе делился дневными неурядицами. - Сэр Годфри сегодня опять вздыхал так, будто я не меч держу, а перо павлинье. Говорит: «Ваше высочество, принц должен силой дух войска крепить», - Уилл покачал головой, и в его глазах плескалось не горькое унижение, а скорее усталое раздражение, смешанное с иронией. - А я, по его мнению, для этого слишком... изящен. Майк, прислонившийся к каменному косяку окна, хмурил свои густые брови. Он скрестил руки на груди, отчего мышцы на его плечах плавно напряглись. - Не слушай этого старого зануду. Сила бывает разной. Твоя рука... - он сделал паузу, подбирая слова, - она создана творить красоту, а не сеять разрушение. И в ней есть своя сила, я уверен. Я чувствую ее. Уилл усмехнулся, и в его карих глазах, обычно таких задумчивых, мелькнул лукавый, дразнящий огонек. Он откинул со лба непослушную прядь волос. - Вы говоришь так уверенно, сэр Майкл, будто собственными глазами видели меня. Майк слегка смутился, по его скулам пробежала легкая краска, но он не спрятал взгляд. Уголки его губ дрогнули в сдержанной улыбке. - Ну, я... я так чувствую. Когда мы фехтуем на дубовых мечах, и твоя рука дрожит от усилия... или когда ты на турнире за моим выступлением следишь так напряженно, что, кажется, все мускулы у тебя сами по себе играют под... - он немного запнулся, увлекшись своим описанием, и затем, желая сгладить смущение и выдав самую сокровенную мысль, добавил нараспев: - Вообще, ты можешь мне показать, и я, как опытный воин, беспристрастно оценю твою... э-э-э... физическую форму. Он произнес это, и в башне наступила тишина, густая и звенящая. Лишь через секунду до самого Майка дошла вся глубина, вся непристойная дерзость сказанного. Он замер, его глаза, такие ясные и прямые, вдруг округлились от ужаса. Алая волна залила его скулы, шею, уши. Он отпрянул от стены, словно его оттолкнула невидимая сила. - Простите! Ваше высочество, я... я не должен был! Я не это имел в виду, клянусь честью! - он залопотал, отчаянно отступая на «вы», его взгляд метался по комнате, избегая Уилла. - Это совершенно неуместно, я перешел все границы, просто проигнорируйте... Но Уилл не игнорировал. Он не двигался, не упрекал его. Он сидел, завороженно глядя на Майка. Его собственное смущение и горечь куда-то ушли, уступив место странному, тягучему чувству. Не сводя с Майка темного, серьезного взгляда, Уилл медленно, намеренно, поднял руку к застежкам своей простой льняной рубашки. Его пальцы, тонкие и ловкие, двигались без колебаний. Одна за другой, застежки расстегивались с тихим шелковым шорохом. Он не торопился, давая Майку время осознать каждый свой жест. Когда последняя застежка расстегнулась, Уилл мягко стряхнул рубашку с плеч. Ткань соскользнула вниз, обнажив загорелую кожу, сильную шею, хрупкие ключицы и действительно не слишком рельефные, но изящные мышцы торса, подрагивающие от учащенного дыхания. Майк замер, его паническая тарабарщина разом оборвалась. Его взгляд, широкий и потрясенный, прилип к обнаженному плечу Уилла, скользнул вниз по линии груди. Он сглотнул, и было слышно, как пересохло в горле. Уилл сидел прямо, выдерживая его взгляд, его губы были слегка приоткрыты. - И как вам, сэр Майкл? - тихо спросил он, и в его голосе не было насмешки, лишь вызов и глубокая серьезность. - Достаточно ли я... силен? Этот тихий вопрос, произнесенный его именем, словно спустил курок. Паника в глазах Майка сменилась чем-то иным - темным, жадным, непреодолимым. Все его сомнения, все условности, весь страх были сметены одной этой волной. Майк не ответил. Словно тетива лука, натянутая до предела, наконец сорвалась. Он рухнул перед ним на колени, и его губы, горячие и влажные, жадно, почти отчаянно, обрушились на губы Уилла. Этот поцелуй был не вкрадчивым исследованием, а захватом, полным долго сдерживаемой страсти и обожания. Его язык, уверенный и требовательный, снова вошел в его рот, и Уилл ответил ему с той же жадностью, его пальцы впились в черные волосы Майка, притягивая его ближе, теряя остатки стеснения. Потом губы Майка начали спускаться вниз. Они скользнули по влажной коже его щеки, оставили горячий след по линии челюсти, нашли трепетную впадину у основания горла. Уилл откинул голову назад, его шея выгнулась, и тихий, прерывистый стон вырвался из его груди, когда губы и язык Майка принялись исследовать его ключицу, а затем поползли ниже, к нежной коже груди. Майк оставлял влажные, обжигающие следы, мелкие, но яркие отметины именно там, где их надежно скроют слои одежды, - словно запечатлевая на нем свою тайную печать. Уилл дрожал, его тело, привыкшее к робким прикосновениям, плавилось под этой лавиной новых, оглушительных ощущений. - Я... я хочу видеть тебя тоже, - выдохнул он, едва слышно, его голос был хриплым от нахлынувших чувств. Майк замер на мгновение, его дыхание, горячее и прерывистое, обжигало влажную кожу Уилла. Затем он резко, почти порывисто, отодвинулся. Его пальцы, обычно такие ловкие и уверенные, дрожали, когда он принялся срывать с себя одежду. Он расстегнул и сбросил свой темный дублет, затем стащил через голову простую полотняную рубаху, запутавшись в рукавах на секунду. Он делал это с такой поспешной, почти комичной торопливостью, что Уилл не мог сдержать слабую, счастливую улыбку, глядя, как этот всегда собранный и безупречный рыцарь дрожит от желания и нервов, торопясь предстать перед ним. И вот Майк стоял перед ним на коленях. Его торс, бледный и мощный, дышал глубоко и ровно. Рельефные мышцы пресса, широкая грудная клетка, сильные плечи, все это было испещрено бледными, еще свежими шрамами от тренировок и обещало ту грубую, физическую силу, о которой Уилл только читал в рыцарских романах. Он был воплощением мощи, и в то же время его тело сейчас было беззащитным и преданно выставленным напоказ. Уилл завороженно смотрел на него, его собственное смущение вернулось, окрашенное стыдливым, почти болезненным восторгом. - Я так долго мечтал увидеть тебя... таким, - прошептал он, и его щеки горели, как в лихорадке. - Это... наверное, непотребно. Почти извращенно - так жаждать видеть тело другого мужчины. Его рука, тонкая и бледная, медленно, почти нерешительно, поднялась в воздух. Пальцы дрожали, когда он коснулся кожи Майка. Он провел ладонью по выпуклому, твердому бицепсу, ощутил под пальцами каждое напряжение. Затем его рука поползла выше, прошлась по шершавому соску, скользнула по твердой, горячей поверхности груди, почувствовала бешеное, учащенное биение сердца под ребрами. Его ладонь опустилась ниже, скользнула по напряженному, плоскому животу, и наконец, достигла той темной, соблазнительной линии волосков, что вела туда, куда он боялся даже смотреть. Его рука замерла в сантиметре от цели, дрожа в воздухе, не смея коснуться. Уилл поднял глаза на Майка. В его взгляде, темном и глубоком, было жгучее, незнакомое ему самому желание, смешанное с животным, парализующим страхом перед неизвестным. Майк понял. Его собственное смущение и нервозность улеглись, уступив место нежной, но твердой уверенности. Он не сказал ни слова. Не нужно было слов. Он просто взял дрожащую, холодную руку Уилла в свою, крепко, почти до боли, сжал ее в ладони, согревая, и сам, глядя Уиллу прямо в глаза, приложил его ладонь к тому самому, твердому, напряженному и невероятно горячему, что скрывалось под грубой тканью его штанов. Уилл ахнул, его глаза снова широко раскрылись, но это был уже не чистый страх, а ослепляющее, шокирующее открытие. Размер, форма, упругая твердость под его ладонью - все это было одновременно пугающим и пьяняще притягательным. И тогда Майк, не выпуская его взгляда из своего, снова накрыл его губы своим жадным, властным поцелуем. Одной рукой он все еще прижимал его ладонь к себе, поощряя, а другой обхватил Уилла за талию - так легко, так будто он и невесом вовсе - и посадил его к себе на колени, так что Уилл осел ему на бедра, а их тела прижались вплотную, разделенные лишь тонким, ненавистным сейчас слоем ткани. Уилл инстинктивно обвил его шею руками, чувствуя, как его собственное тело отвечает на это давление новой, сладкой волной огня. Мир сузился до жара их кож, сплетения конечностей, прерывистого дыхания и этого поцелуя, который был и обещанием, и началом всего. И тут Уилл почувствовал это - собственное тело, отвечающее на близость Майка стремительным, смущающим возбуждением. Волна жара прилила к лицу, и он инстинктивно попытался отодвинуться, прикрыться, но рука Майка на его спине удержала его на месте. Не силой, а непоколебимой уверенностью. - Не прячься, - прошептал Майк, его губы скользнули по влажному виску Уилла. - Пожалуйста. Для меня в этом нет ничего постыдного. Его голос, низкий и хриплый, был убедителен, как заклинание. Дрожь Уилла понемногу утихла, сменившись новым, острым любопытством. Его собственная рука, все еще лежавшая на Майке там, внизу, пошевелилась, сжимаясь в неуверенном, почти вопросительном прикосновении. В ответ он услышал сдавленный стон, вырвавшийся из груди Майка, и почувствовал, как его собственное сердце заколотилось в ответ. - Я… я не знаю, что делать, - признался Уилл, и его голос прозвучал смущенно и юношески-робко в тишине башни. Майк мягко отстранился, его темные глаза, затуманенные желанием, были полны бесконечного терпения. - Тогда позволь мне показать, - сказал он так же тихо, его пальцы медленно потянулись к застежкам на штанах Уилла. - Мы можем остановиться в любой момент. Скажи только слово. Уилл молча покачал головой, его взгляд был полон доверия и решимости. Он не хотел останавливаться. Он боялся, дрожал от страха и незнания, но желание быть с Майком, познать его и себя в этом новом измерении, было сильнее. Пальцы Майка были твердыми и умелыми, несмотря на легкую дрожь. Вот и последняя преграда упала на пол, и Уилл почувствовал прохладный вечерний воздух на своей обнаженной коже, а следом - сжигающий взгляд Майка. Стыд вспыхнул в нем с новой силой, но Майк не дал ему погрузиться в сомнения. - Боже, Уилл… - его голос прозвучал как благоговейный шепот, полный такого откровенного восхищения, что у Уилла перехватило дыхание. - Ты прекрасен. И тогда его рука, большая и шершавая от мозолей, обхватила Уилла. Первое прикосновение было как удар молнии - острый, болезненный спазм наслаждения, заставивший Уилла выгнуться и вскрикнуть, но он тут же прикусил губу, заглушив звук. Мир поплыл, закружился, потерял четкие очертания. Не было ни башни, ни королевства, ни долга. Были только пальцы Майка, ведущие его в незнакомый, ослепительный танец, и его собственное тело, откликающееся на каждое движение с пугающей, животной искренностью. Вскоре его собственные руки, уже более уверенные, потянулись к Майку, желая отплатить ему той же монетой, дать такое же головокружительное ощущение. Он слышал, как учащается дыхание Майка, как срываются с его губ хриплые, обрывочные слова, своего имя, и понимал, что больше никогда в жизни не услышит ничего прекраснее. Когда пик нарастающего напряжения стал невыносимым, Майк привлек его к себе в последний, отчаянный раз, их лбы соприкоснулись, взгляды слились. - Вместе, - выдохнул Майк, и это было не просьбой, а клятвой. И они рухнули в объятия друг друга одновременно, как два солдата, падающих на одном поле боя, измученные, запыхавшиеся, но победоносные. Тишину башни нарушало лишь их тяжелое, выравнивающееся дыхание. Уилл лежал, прижавшись щекой к груди Майка, слушая бешеный стук его сердца, который постепенно утихал, сливаясь с ритмом его собственного. Он чувствовал на своей коже легкую испарину, липкость и невероятную, всепоглощающую теплоту. Стыд ушел, растворился в этом тепле. Осталось лишь странное, пронзительное чувство завершенности, как будто часть его самого, которую он всегда искал, наконец-то встала на свое место. Майк нежно провел рукой по его спине, и Уилл понял, что дрожит не от страха, а от переполнявших его чувств. - Холодно? - тихо спросил Майк, и его губы коснулись волос Уилла. Уилл покачал головой, зарывшись лицом в его шею. - Нет. Никогда еще мне не было так тепло. И это была правда. В этой прохладной, пыльной башне, на грубом полу, они нашли свое собственное солнце. И пока их дыхание сливалось с наступающими сумерками, Уилл знал - что бы ни ждало их завтра, он отдал бы все королевства за то, чтобы этот миг длился вечно.