Мальчик с розовыми прядками

Уже который год среди подростков безраздельно царит стиль «эмо». Не вникая в суть, они усердно вытравляли свои бедные волосы в ядовито-розовый и угольно-чёрный, лишь бы утвердиться в стае. Носили обтягивающие футболки с кричащими названиями никому не известных групп, зауженные до невозможности клетчатые штаны и чёрные кеды, испещрённые похабными надписями шариковой ручкой. Всё это «убийственно» сочеталось с кожаным ремнём, позаимствованным на веки вечные у отца. Их запястья гудели под тяжестью фенечек — этих пёстрых браслетов из бисера и провода, в которых была зашифрована вся их недолгая жизнь: имена кумиров, даты знакомств с первой любовью, символы вечной печали. Лица украшали стальные кольца в бровях и губах, а шеи стягивали чёрные чокеры. Длинные чёрные чёлки скрывали усталый взгляд, подведённый чёрным карандашом. Такова была мода. И всем — ну, или всем, кто имел значение в тесном мирке школьных коридоров, — это нравилось. А если и не нравилось, то это уже была не их война. Их война была с миром, который их не понимал, и битвы проходили под залихватские рифмы утяжелённых гитар, доносящиеся из потрёпанных mp3-плееров. Пятнадцатилетний мальчик по имени Хан Джисон был исключением в этом строгом правиле 2008 года. Он не выносил всей этой утягивающей и душащей одежды, ведь она и правда была отвратительной, не понимал тяги к ношению целой кучи железных колец на своих худеньких пальцах. Из всего пирсинга у него был лишь одинокий прокол в правом ухе, который он наспех сделал себе от тоски обычной швейной иглой, когда за окном лил бесконечный осенний дождь. Его волосы пережили за последние два года настоящую химическую атаку. Каких только цветов он не перепробовал в тщетных попытках найти свой: были и ядовито-синие, от которых воротник рубашки покрывался синевой, и кислотно-зелёные, пугавшие по утрам в зеркале его же самого. Был и огненно-красный, делающий его похожим на попугая, и блеклый блонд, после которого волосы отдали жизнь героически, едва не оставив его лысым. Мелькали в этой палитре и глубокий фиолет, и странный ржавый оттенок, придававший лицу землистую бледность. Но остановился он в итоге на двух розовых прядках спереди, у самого лица, — выцветших, как старая конфетная обёртка. Он был не похож на других. Пока его сверстники облачались в униформу скорби, он носил просторные свитера с оленями и джинсы, в которых можно было дышать. Его рюкзак был завален и дисками с непонятной музыкой, и потрёпанными томиками фантастики, и он же мог часами в одиночестве сидеть на задней парте, рисуя в тетрадке странных существ с крыльями и розовыми волосами. В школе его обычно видели тихим. Но это видимое спокойствие было обманчиво. Стоило лишь возникнуть возможности, как в нём просыпалась жажда самого отчаянного и безрассудного озверения. Это не было злобой или желанием навредить — это был внезапный, стихийный выброс энергии, тщательно сдерживаемой изо дня в день. Джисон мог на совершенно невозмутимом лице подложить на стул учительнице по химии кусок сухого льда, завороженно наблюдая, как с её строгим возгласом: «Опять эти эмошки не готовы к уроку!» — начинают подниматься клубы белого дыма. Он мог незаметно перевести все часы в классе на час вперёд, вызывая преждевременную панику перед контрольной, а потом, с наигранным удивлением, наблюдать за всеобщим хаосом, пряча улыбку в воротник свитера. Стоило появиться его "другу", такому же отщепенцу с наушниками на шее, из которых шипел поп-панк, как тишина внутри него взрывалась. Они могли стоять у окна и, глядя на скучный школьный двор, разыгрывать целые скетчи, пародируя одноклассников или учителей. В эти минуты он преображался: глаза загорались озорным огнём, а его обычно сдержанное лицо искажалось самой гротескной и смешной гримасой. Это был его способ выпустить пар, короткий залп энергии перед тем, как снова надеть маску спокойствия. В кармане его джинс всегда лежала маленькая, истрёпанная тетрадка в чёрной обложке. Это был его личный цифровой аналог LiveJournal, только без интернета и друзей. Туда со скоростью мысли записывалось всё: обрывки песен, внезапно пришедшие в голову цитаты, злые карикатуры на учительницу по алгебре, планы по спасению мира и списки книг, которые нужно было обязательно найти в библиотеке. Мысли в ней путались, перескакивали с темы на тему, но для Джисона это был единственный способ не разлететься на миллион осколков. Иногда между страниц прятались засушенные цветы для кого-то, которые он так и не решался отдать. Его главной отдушиной, его единственным по-настоящему серьёзным увлечением была электрогитара. Новая, доставшаяся ему на пятнадцатилетие. С того дня в его комнате воцарился хаос из усилителя, педалей эффектов, спутанных проводов и бесконечных повторяющихся риффов. Он не учился по нотам, не знал никаких правил — он слушал старые, запрещённые в приличном обществе записи гранжа и хэви-метала, и пальцы сами находили нужные лады. Играл он не для того, чтобы стать крутым или произвести впечатление на кого-то. Он играл, потому что иначе мог взорваться. Когда он обхватывал гриф гитары, его тихая, застенчивая сущность отступала, уступая место чему-то мощному, необузданному. Он выкручивал ручку дисторшна до предела, и комната наполнялась оглушительным, грязным валом звука, в котором тонули и скука, и одиночество, и все немые вопросы к миру. В эти моменты его розовые пряди взлетали в такт резким движениям, а на лице появлялось редкое выражение — не улыбка, а скорее оскал полного, животного сосредоточения и свободы. Но всё это было днём. Ночью он был совсем другим. Мальчишка забирался с ногами на холодный подоконник в своей комнате, укутавшись в тёплое одеяло, и смотрел в чёрное окно, в котором отражалась бледная копия его самого. В стекло упёрся лоб, а в коленях — потрёпанный сборник с чудесными сказками. И тихо, почти беззвучно, он напевал. Не песни с аккордами, а просто мелодии, которые рождались где-то глубоко внутри — обрывистые, немного грустные. Пальцы сами собой выстукивали их ритм по его же колену, и это был единственный звук, который он позволял себе в кромешной тишине спавшего дома. Бывали и другие ночи. Когда тишина давила слишком сильно, а мысли в голове кружились с такой скоростью, что уже не могли сложиться ни в песню, ни в строчку. Тогда он не шёл к подоконнику. Он зарывался лицом в подушку или, свернувшись калачиком, утыкался лбом в колени, стараясь дышать тише, ещё тише, чтобы никто не услышал. Слёзы были жгучими и беззвучными, они не несли облегчения, а были просто ещё одним проявлением того хаоса, что бушевал внутри. А утром он снова надевал свой свитер, прятал опухшие глаза и шёл в школу, как ни в чём не бывало. Дом, где он жил, не был тихим пристанищем. Там всегда пахло кашей, гуашью и детством. Два младших брата и сестрёнка были его маленьким шумным племенем. Он был для них не столько братом, сколько странным, но бесконечно добрым великаном, который мог одной рукой отбиваться от воображаемых монстров, а другой — листать «Гарри Поттера», делая разные голоса за каждого персонажа. Иногда, когда их крики и смех накрывали его с головой, он закрывался в ванной, садился на пол, прислонившись к кафельной стене, и просто дышал, пытаясь поймать ускользающую нить собственных мыслей. Но он никогда их не отталкивал. Их привязанность была его якорем. Тяжёлым, но надёжным. Так мальчик с розовыми прядками и жил. В школе тихий и незаметный, рядом со своим "другом" озорной Хан Джисон, а ночью тот, кто позволял себе быть тем, кем он являлся на самом деле.

***

Вечер медленно спускался на предгорья, застилая долину мягким, бархатным покрывалом. Солнце, уставшее за день, уже скрылось за зубчатой гребёнкой гор, оставив после себя лишь багровую полосу на западе, похожую на раскалённую щель в печи. Ещё не остывший воздух был густ и сладок — пахло нагретой за день смолой сосен, свежескошенной травой и чем-то далёким и свежим. Внизу, в чаше долины, уже зажигались редкие жёлтые огоньки их городка — крошечного поселения, где все знали всех, а высотками считались девятиэтажки с вечно сломаннымм лифтами. Отсюда, с их холма, город казался игрушечным, тихим и безмятежным, будто уснувшим под колыбельную цикад, чёлкатый стрекот которых начинал наполнять сумеречный воздух. На самом гребне холма, на старой, выцветшей от дождей и солнца куртке, разостланной прямо на траве, сидели двое. Минхо, тот, что был поспокойнее, прислонился спиной к гладкому валуну, служившему им вечным изголовьем. В руках у него была тонкая, потрёпанная книжка в мягком переплёте. Рядом, подобрав колени и обхватив их руками, сидел Джисон. Он не мог сидеть долго в одной позе — то отряхивал с джинсов несуществующую травинку, то проводил пальцами по стебелькам сухой полыни, чтобы поймать её горький запах, то следил за пролетавшей в вышине одинокой птицей. — Почитаешь? — вдруг попросил Джисон, его взгляд на секунду зацепился за книгу, а потом снова умчался куда-то в сторону багряной полосы заката. В его голосе была лёгкая, едва уловимая нотка. Не просто просьбы, а чего-то большего. Словно он просил не просто об услуге, а о подтверждении чего-то важного. Минхо улыбнулся, не глядя на него, просто чувствуя его беспокойное присутствие рядом. — Конечно, — тихо сказал он и раскрыл книгу. Он знал, какие именно места любит тот.

***

Его голос, ровный и тёплый, сливался с шёпотом вечера. «— Вот мой секрет, он очень прост: зорко одно лишь сердце. Самого главного глазами не увидишь. — Самого главного глазами не увидишь, — повторил Маленький принц, чтобы лучше запомнить.» Минхо замолчал и закрыл книгу. Тишина повисла между ними, густая и звонкая, наполненная только стрекотом насекомых и далёким лаем собаки из города. Он смотрел на Джисона, который затих, уставившись в темнеющую долину. — Слушай, Хош… — начал он, и его слова понеслись чуть быстрее, сбивчивее, будто он боялся, что мысль ускользнёт. — Вот это… про сердце. Это ведь правда, да? Не просто так красиво сказано? А то иногда кажется, что все смотрят, а не видят. Вот смотрят на тебя, а самого… ну, самого тебя, главного, не замечают. Ты как думаешь? — он повернулся к нему, и в его глазах, отражавших последний свет угасшего неба, читалось что-то неуверенное, жаждущее подтверждения. — Я думаю, что это самая что ни на есть правда, — медленно ответил парень. Он отложил книгу в сторону и придвинулся ближе, чтобы их плечи почти соприкасались. — Вот смотри. Все видят этот холм. Видят траву, камень, город внизу. Но только мы с тобой знаем, что тут, с южной стороны, растёт куст шиповника, который цепляется за штанину. Знаем, что этот камень тёплый, даже когда солнце сядет. Знаем, как тут пахнет вечером. Это… главное. Его глазами не измеришь. — Но чтобы это увидеть… вернее, почувствовать… нужно время, да? — Джисон говорил жестикулируя, словно вытаскивая слова из воздуха. — Нужно остановиться, потратить время. А если его нет? Если все бегут? Тогда получается, что главное так и остаётся… невидимым? Минхо понимал, о чём он. Он всегда понимал эту скрытую тревогу, это опасение, что его собственное «главное» могут не разглядеть в спешке, пройти мимо. — Не в этом дело. Не в том, чтобы бежать или стоять. Дело… в выборе. Лис ведь не заставлял Принца остаться навсегда. Он просто попросил его приручить. Потратить время именно на него. Стать для него единственным. Может, всё и упирается в это — найти того, кто захочет потратить время, чтобы увидеть твоё главное. И кому ты захочешь показать то, что скрыто. Младший задумался, наконец-то успокоившись, его взгляд стал глубже. Он смотрел на огоньки в долине, но видел, наверное, что-то другое. — Вот как Лис… — прошептал он. — А ведь он боялся, наверное. Попросить об этом. Вдруг откажут? Вдруг он не понравится? — Боялся, — кивнул тот. — Но попросил. Потому что иначе так и остался бы просто лисом, как сотни других лисов. А так у него появился друг. И пшеничные поля, которые стали для него особенными. Он помолчал, а потом осторожно, почти несмело, протянул руку и накрыл ею беспокойные пальцы Джисона. Тот вздрогнул от неожиданности, но не убрал руку. Наоборот, его пальцы разжались и переплелись с пальцами того. — Значит… кто-то тратит на тебя время, если он узнаёт, что ты любишь сгущёнку в железной банке, а не в тюбике, и что ты ненавидишь, когда скрипит пенопласт… и что тебя успокаивает вот этот вид… то он… — Тогда он видит тебя, — тихо закончил Минхо. — Видит самого главного. Хан глубоко вздохнул. Его плечи, бывшие до этого в постоянном и лёгком движении, наконец расслабились. Он откинулся назад, на куртку, и потянул за собой старшего. Теперь они лежали плечом к плечу, глядя на прорезавшую бархат неба россыпь первых, самых ярких звёзд. — Смотри, какая яркая, — сказал он, указывая пальцем куда-то в сторону Большой Медведицы. — Это Венера. Планета, — уточнил Минхо. — Представляешь, — голос того снова стал мечтательным и быстрым, но уже без прежней тревоги, — где-то там сейчас тоже может сидеть кто-то на своём холме и читать «Маленького принца» своему… своему Лису. Или Розе. — Наверняка, — улыбнулся Минхо в наступающую ночь. Они замолчали. Город внизу почти полностью погрузился в тень, и только огоньки стали ярче. Холм, камень, трава — всё стало размытым тёмным силуэтом. Но для них двоих это место было наполнено звуками, запахами, теплом и смыслами, невидимыми для глаза. Они лежали в самой гуще этого невидимого, главного, и их сплетённые пальцы были тому молчаливым, нерушимым договором. Их любовь была самой искренней. Она не требовала громких слов и не искала свидетелей. Ей хватало шепота под звёздами и тихого смеха, когда их пальцы переплетались, как корни одного дерева. Они были детьми заката — эти мальчишки, нашедшие приют на холме меж небом и землёй. Их чувство рождалось не в полудённом ослепительном свете, а в этом бархатном, прощальном сиянии, которое не обжигает, а ласкает; которое не показывает всё ясно, а позволяет догадываться о самом главном. Они были детьми вишнёвых садов, что росли на окраинах их маленького городка. Их любовь была как цветение тех вишен — буйным, нежным и немного горьковатым от осознания своей быстротечности. Они были детьми мелков на асфальте, что оставляли друг для друга послания у подъезда — неловкие смешные рисунки, понятные только им двоим. Их мир был нарисован этими яркими, хрупкими штрихами, которые первый же дождь мог смыть в одно мгновение, но они знали — завтра они нарисуют новые. И они были детьми самых нежных касаний. Плечо о плечо. Палец о палец. Щека, на секунду прижатая к спине парня, пока тот читал о Маленьком принце. В их Вселенной, где так многое было громким, непонятным и требовало бежать, не оглядываясь, эти прикосновения были их тихим, священным языком. Языком, на котором можно было сказать: «Я здесь. Я вижу тебя. Ты не один». Джисон повернулся на бок, чтобы лицом к лицу встретить взгляд Минхо. В темноте черты стали размытыми, но глаза — эти вечно беспокойные, ищущие подтверждения глаза — светились отражением далёких звёзд и чем-то своим, внутренним. — Знаешь, а ведь он вернулся, — тихо сказал он, и тот понял без уточнений, что речь о Маленьком принце. — К своей Розе, — кивнул он. — Потому что она была его. Потому что он был в ответе за тех, кого приручил. В этих словах заключалась вся их юная, безрассудная философия. Весь их выбор. Они не были принцами с далёких астероидов, они были парнями из захолустного городка, где все друг про друга всё знали. Но в этот миг, на этом холме, они создавали свою собственную планету. Планету с одним-единственным холмом, тёплым камнем и согласием, что самое главное и правда не увидеть глазами. — Мне уже пора, — выдохнул Джисон, но не двигался с места. Его рука сжала пальцы Минхо чуть крепче. — Я знаю, — ответил тот. Он знал, что дома у него ждут родители, уроки, суета, которая всегда вытягивала его из этого состояния умиротворения и снова делала беспокойным и рассеянным. Мир, который редко видел в нём того самого «главного» мальчика. Они поднялись. Младший отряхнул джинсы, Минхо встряхнул старую куртку, и они молча, плечом к плечу, начали спускаться по тропинке, знакомой каждому мускулу их ног. Они шли через спящие вишнёвые сады, где в темноте розовели молодые лепестки. Они проходили мимо детской площадки, где на асфальте ещё угадывались призраки их меловых рисунков.

***

У калитки Джисона они остановились. Из окна на втором этаже пятиэтажного дома падал свет телевизора — синий, мерцающий. — До завтра? — быстро, с надеждой, спросил он. — До завтра, — подтвердил Минхо. Они не обнялись на прощание. Не поцеловались. Нельзя. Здесь люди ходят. Таковы правила их отношений. Минхо просто положил ладонь на грудь того, прямо над сердцем, и задержал её там на секунду. Тот кивнул, развернулся и скрылся в подъезде. Он ещё немного постоял, глядя на горящее окно, потом повернулся и пошёл к своему дому. Их любовь была самой искренней. Она не спасала мир. Она не была громкой. Она была тихим холмом под звёздами. Она была прочитанной книгой в потрёпанной обложке. Она была выбором — каждый день, каждую секунду тратить время, чтобы увидеть самое главное в другом. И в этом тихом, упрямом выборе двух пятнадцатилетних мальчишек было больше смелости и истины, чем во всех громких словах взрослого мира. Они были детьми заката, и их чувство было таким же — не ослепляющим, а согревающим, уходящим с корнями в ту самую тьму, где только и можно разглядеть по-настоящему яркие звёзды.