Мальчик с розовыми прядками

Тёплый апрельский воздух, напоенный сыростью от растаявшего снега и обещанием майских гроз, лениво струился в приоткрытое окно класса. Урок истории тёк медленно, как густой мёд. Голос учителя, монотонный и убаюкивающий, превращал великие битвы в далёкий и невнятный шум. Пылинки плясали в солнечном луче, падавшем на деревянный паркет, — самое оживлённое зрелище за последние сорок пять минут. В клетчатом поле тетрадки Минхо шла ожесточённая битва в крестики-нолики. Сам он ставил аккуратные крестики, Джисон — небрежные, чуть размашистые нолики. В прочем, как всегда. Исход партии был предрешён в его пользу. — Ну вот, опять. Ты всегда выигрываешь, — тихо прошептал Минхо, возмущаясь и откидываясь на спинку деревянного стула. Будто он не поддаётся тому. Джисон лишь хитро усмехнулся, и его карие глаза, тёплые, как шоколад, блеснули отблеском апрельского солнца. Он взял свою ручку, но вместо того, чтобы обвести победную линию, его пальцы совершили иное движение. Он аккуратно, в свободной клетке рядом с игровым полем, вывел: «Моё счастье — это ты!». Тот прочитал, и по его лицу разлилась волна тепла. Уголки его губ задрожали, потом он прикусил нижнюю губу, пытаясь сдержать смех, который рвался наружу пузырящимся, беззвучным ключом. Он толкнул младшего коленом под партой, заставив того вздрогнуть. Тот лишь пожал плечами, делая вид, что не понимает причины такого смущения, но его собственная улыбка выдавала его с головой. Он перевернул ручку и провёл колпачком по свободным клеткам, тем самым предлагая реванш. Но Минхо покачал головой. Он лишь наклонился к самому уху Джисона, так близко, что тот почувствовал его дыхание. — Слушай, — его шёпот был едва слышен даже в метре от них, — а может, хватит? Сбежим? Вопрос повис в тёплом воздухе, сладкий и запретный. Тот отвёл взгляд от тетрадки, посмотрел в окно. Там, за стеклом, мир был полон красок: ярко-синее небо, рыжий от прошлогодней листвы газон, распустившиеся листья на деревьях. А здесь — духота, пыль и бесконечные даты. — А что на последнем? — так же тихо спросил он. — География. Тесты. Никто не заметит, — Минхо говорил с лёгкостью заговорщика, который уже всё продумал. Они переглянулись. В этот миг между ними пробежала целая молчаливая дискуссия. Взгляды спросили: «Точно?», ответили: «Абсолютно», пообещали: «Будет весело». И этого было достаточно. Джисон медленно, почти церемонно, закрыл тетрадь, хоть была она вовсе не его. Звонок прозвенел не сейчас, а через несколько минут, но для них он уже прозвучал — тихий, невидимый, отмеряющий начало их маленького побега. Они стали неспешно, без лишней суеты, собирать рюкзаки, пока одноклассники с шумом обсуждали только что закончившийся урок. Их движения были синхронны, выверены этим немым согласием.

***

Школа осталась где-то далеко — огромный, отупевший от скуки монстр, чьи стены, казалось, впитывали в себя всю весеннюю дремоту. Они бежали через стадион, по мокрой от недавнего дождя траве, пока не скрылись в зелёном тоннеле молодой листвы. Воздух с каждой минутой становился всё слаще, гуще, пьянящее. И вот, наконец, они оказались там, где хотели, — в старом вишнёвом саду на окраине их района. В их любимом месте, о котором они мечтают каждый день. Это было другое измерение. Шум машин сюда почти не долетал. Он был заменён гомоном птиц и едва уловимым жужжанием пчёл. Тысячи цветущих вишен стояли, закутанные в розовато-белую пену, словно невеста в подвенечном уборе. Воздух был плотным от их аромата. Нежного, миндального, с лёгкой горчинкой. Лепестки, словно конфетти, тихо кружились в воздухе и устилали землю бархатистым, чуть влажным ковром. Солнце пробивалось сквозь ветви, рисуя на их лицах и рубашках причудливые световые узоры. — Ух ты! — только и выдохнул Джисон, запрокинув голову. Его лицо озарила восторженная улыбка, какую Минхо видел только в их самые счастливые моменты. Они бросили рюкзаки под одно из самых раскидистых деревьев, и ощущение свободы ударило в голову круче любого лимонада. Всё, что осталось в школе — тесты, оценки, злые взгляды учителей — растворилось в этом цветочном мареве. Минхо, не сказав ни слова, подбежал к ближайшему дереву, ухватился за низко растущую ветку и начал её трясти. Эффект превзошёл все ожидания: с ветви обрушился настоящий снегопад из лепестков. Розовато-белая метель закружила того, запутываясь в его волосах и падая за воротник. — Эй! — засмеялся он, отпрыгивая в сторону, но было поздно. Он был с ног до головы в лепестках, словно посыпанный сахарной пудрой. Ответный удар не заставил себя ждать. Джисон, смеясь, схватил с земли пригоршню опавших лепестков и запустил ею в старшего. Через секунду они уже вовсю дурачились, кидаясь этим невесомым конфетти, бегая друг за другом между деревьями, их смех звенел под сводами цветущих крон, нарушая торжественную тишину сада. Вскоре они, запыхавшиеся и счастливые, повалились на траву, мягкую и прохладную. Лепестки вишни прилипли к их потным вискам и рукам. Минхо лежал на спине, глядя в пронзительно-синее небо, просвечивающее сквозь кружево ветвей, а его мальчишка сидел рядом, прислонившись спиной к шершавому стволу. Его взгляд упал на ветку, склонившуюся прямо над ними, усыпанную уже не только цветами, но и первыми, уже довольно красными, ягодами. — Смотри, какие большие, — сказал он, срывая одну ягодку. Она была не очень твёрдой и совсем не похожей на те сладкие вишни, которые гроздями висели на ветках. Он поднес её к Минхо. — Открывай. Он послушно приоткрыл рот, и Джисон положил ему на язык кислую, вяжущую ягоду. Тот скривился, но засмеялся. — Фу! Кислая же! — Зато первая для тебя в этом году! — возразил парень, срывая точно такую же и отправляя её себе в рот. Он тоже поморщился, но его глаза смеялись. И тут Минхо осенила идея. Его взгляд стал хитрющим. Он медленно поднялся на локти, его лицо оказалось совсем рядом с лицом Хана. — Говорят, с них даже поцелуй становится кислым… вишнёвым, — прошептал он, и в его голосе звенела плутовская нотка. Тот замер, чувствуя, как по его щекам разливается румянец, вполне способный посоперничать с цветом вишнёвых лепестков. Он ничего не ответил, лишь смотрел на него, на его улыбку, на его губы, испачканные чуть розовым соком от той ягоды. А Минхо не заставил себя ждать. Он наклонился и, совсем нежно, приложил свои губы к щеке Джисона. Это было слишком лёгкое тёплое прикосновение, оставляющее после себя едва заметный влажный след. Но поскольку губы его были испачканы соком, на светлой коже того осталось маленькое розовое пятнышко, словно отпечаток вишнёвого лепестка. — Вот, — торжественно произнёс он, отодвигаясь и глядя на своё «произведение искусства». — Вишнёвый поцелуй. Джисон рассмеялся, смущённо проводя пальцем по тому месту. Но глаза его говорили о том, что ему безумно нравится эта игра. — Нечестно! — фальшиво возмутился он. — Только один? И где моя очередь? Теперь уже он потянулся к ветке, нашёл самую спелую из ягод, раздавил её кончиками пальцев, окрашивая их в алый сок. Затем, с преувеличенно важным видом, он приблизил свои пальцы к щеке Минхо и оставил там ещё одно маленькое пятнышко. А потом, склонившись, покрыл это пятнышко таким же нежным, смывающим вину поцелуем. — Теперь у тебя тоже есть, — пробормотал он, его дыхание смешивалось с дыханием того, а в воздухе витал сладкий, пьянящий аромат цветущих вишен. Их игра продолжилась. Они срывали ягоды, давили их, оставляя друг на друге эти смешные вишнёвые поцелуи — на щеках, на лбу, на кончике носа, на тыльной стороне ладони. Каждый такой след тут же запечатывался поцелуем — тёплым, нежным, аккуратным. Они были похожи на двух юных богов, разрисовывающих друг друга красками весны. Их смех то затихал, переходя в шёпот, то снова взмывал вверх. Они валялись в траве, в лепестках, их одежда была в пятнах от травы и сока, а лица раскрашены этими алыми отметинами, словно боевой раскрас счастливого безумца. В эти минуты сад принадлежал только им. Мир сузился до размеров этой поляны, до тихогл голоска листвы, до запаха вишни и тепла друг друга. Эти вишнёвые поцелуи были глупее и нежнее любых слов. Они были обещанием, что самая большая радость — вот она, проста и близка: в сорванной с ветки ягоде, в смехе, в прикосновении губ к коже, на которой остаётся розовый след, и в понимании, что тот, кто рядом, готов сбежать с тобой на край света, даже если этот край — всего лишь старый вишнёвый сад за школой, пахнущий вечностью и юностью.

***

Из цветущего, пропитанного солнцем рая они шагнули в другое, не менее священное место — в комнату Джисона. Дверь закрылась, отсекая внешний мир с его условностями, и они остались в единственном пространстве, где правила диктовали только они. Солнечные лучи, уже не такие яркие, как днём, пробивались сквозь полуспущенную жалюзи, рисуя на стенах длинные золотые полосы. Воздух здесь пахнул не вишней, а пылью с книжных страниц. Стены вместо обоев были оклеены слоистыми пластами из постеров — тут соседствовали сумрачные лики рок-звёзд с обложек CD, вырванные из журналов из киосков картинки, и собственные рисунки Джисона: летящие драконы, фантастические пейзажи, нарисованные шариковой ручкой на полях тетрадей. На полу, как материки неведомого архипелага, лежали островки из одежды, стопки книг и журналов. Между кроссовком и пультом от DVD горой возвышались потрёпанные томики. Казалось, все волшебные миры, о которых они читали под вишнёвыми деревьями, выплеснулись из книжных шкафов и остались жить здесь, на полу, создавая свой особый, немного хаотичный уют. Минхо, войдя, с наслаждением плюхнулся на кровать, утопающая в мягких подушках. Тот же, словно маг на своём таинственном острове, перешагнул через стопку книг и подошёл к самому главному алтарю в этой комнате — к электрогитаре, стоявшей на подставке у стены. — Сыграй что-нибудь, — тихо попросил старший, устроившись поудобнее и обняв колени. Он смотрел на Джисона с таким обожанием, с каким, вероятно, смотрели фанаты на своих кумиров с тех самых постеров на стене. Парень кивнул, не говоря ни слова. Он нацепил гитару на ремень, щёлкнул тумблером на комбике, и комната наполнилась низким гулом. Он не говорил, что будет играть. Он просто закрыл глаза на секунду, положил пальцы на гриф и ударил по струнам. Комната взорвалась звуком. Это не была какая-то известная песня — это был неотшлифованный поток эмоций. Ровный, меланхоличный рифф, словно воспоминание о только что пережитом дне, сменялся яростным, пронзительным соло, в котором слышались и смех в вишнёвом саду, и пьянящий восторг побега, и та тихая, трепетная нежность, которую он не умел выразить словами. Звук был оглушительным, он заполнял всё пространство, вытесняя любые другие мысли. Пылинки плясали в снопе света от настольной лампы, взволнованные этой звуковой волной. Минхо не сводил с него глаз. Он видел, как сосредоточенно сдвинуты брови Джисона, как ловко прыгают его пальцы по ладам, как он весь уходит в этот звук, отдавая ему частичку своей души. В эти минуты он был не просто парнем с соседней парты — он был самым настоящем творцом, вызывающим гром и шквал эмоций. И так же внезапно, как и началось, всё оборвалось. Последняя нота прозвенела и затихла, растворившись в гуле. Он снял гитару и поставил её на подставку. В комнате воцарилась звонкая тишина. Он повернулся к тому. Лицо его было серьёзным, на лбу выступили капельки пота. Он медленно подошёл к кровати. Минхо смотрел на него снизу вверх, завороженный, ещё не оправившись от услышанного. Джисон, не говоря ни слова, опустился перед ним на колени, а потом, обняв его за талию, устроился прямо на его коленях, впритык, забрав всё его пространство. Он прикоснулся к его щеке, всё ещё хранящей следы их вишнёвых забав, и посмотрел ему прямо в глаза. А потом он поцеловал его. Это был не нежный, как в саду, поцелуй. Это были отрывистые, жадные, немного неумелые движения губ, полные всей той мощи, что только что выплеснулась из усилителя. Поцелуй, в котором был и громкий звук гитары, и тишина после него, и кислота вишни на губах, и пыль от книжных страниц, и обещание, что эта комната, этот миг, это чувство — и есть самый настоящий, самый прочный побег из любого возможного урока.