Мальчик с розовыми прядками

Ржавая дверь на крышу с скрипнула старым, преданным скрипом, который Минхо знал лучше любимой мелодии на диске с поп-панк песнями. Он придержал её плечом, пропуская Джисона вперёд. Тот проскочил, как зайчик, и на его лице расцвела улыбка, которую тот всегда называл солнечной. Она была широкой и беззастенчивой. Его любимой. — Обожаю это место! — выдохнул младший, закидывая руки за голову и делая глубокий вдох. Воздух на девятиэтажной высоте был другим. Прохладным, разреженным и пах тополиным пухом с аллей неподалёку и абсолютной свободой. Это был заброшенный мир под открытым небом, с граффити на вентиляционных коробах, вечно мокрыми после дождя лужами у водостоков и лучшим видом на закат во всём районе. Они сели рядом, свесив ноги в бездну, где медленно зажигались первые огни вечернего города. Улицы внизу казались игрушечными. Гул жизни доносился сюда приглушённым, как шум моря из ракушки. Солнце, огромный раскалённый шар, начинало своё неторопливое путешествие за линию горизонта. Небо из бледно-голубого превращалось в акварельную палитру: сначала в золотисто-медовые тона у самого светила, затем в полосу нежно-розового, как леденец, а выше уже разливался сиреневый, постепенно переходящий в глубокую лазурь. Минхо смотрел на Джисона. Тот замер, уставившись на небо детским выражением лица. Его розовые пряди торчали в разные стороны и казались сейчас огненными, подсвеченными закатом. Он что-то бормотал себе под нос, считая пролетающих голубей, потом перевёл взгляд на антенну, где сидел воробей, и заулыбался ему. — Смотри, Хош, вон та тучка, — вдруг сказал он, тыча пальцем в небо, — похожа на спящего кота? Уши, хвост крендельком. Он присмотрелся. — С бодуна, может, и похожа, — усмехнулся он, но тут же мягко добавил: — О, лапы вижу. И правда, кот. Джисон довольно хмыкнул и откинулся на руки, запрокинув голову. Так они молчали несколько минут, слушая, как ветер играет в растяжках антенн, словно перебирая струны невидимой гитары. Спокойствие было таким плотным и тёплым, что его можно было потрогать. Оно окутывало их, словно плед. Парень чувствовал, как расслабляется его собственное тело. Школа, экзамены, натянутые отношения с семьёй — всё это оставалось где-то там, внизу, в этом игрушечном мире. Здесь же, на крыше, существовали только они, небо и заходящее солнце. Он, как всегда, не мог долго оставаться в неподвижности. Он начал болтать ногами, ритмично постукивая пятками по бетонной стене. Потом перекатился на бок и устроился поудобнее, положив голову на колено Минхо. — Расскажи что-нибудь, — попросил он, глядя снизу вверх своими большими карими глазами. — А что рассказывать? — тот провёл рукой по его взъерошенным волосам, мягким и пушистым, как шёрстка котёнка. — Небо красивое. — Не про небо. Про что-то интересное. Про космос. Или про то, как вы с Хару в прошлом году на физре мяч через забор перекинули и директору в окно угодили. — Я тебе это уже рассказывал, — Ли засмеялся. — Ничего, я забыл. Расскажи ещё раз, — Джисон устроился поудобнее, явно готовясь слушать любимую сказку. В его мире не было скучных или повторяющихся вещей. Каждый раз история была как новая, если её рассказывал его парень. И он рассказывал. Говорил о звёздах, которые вот-вот появятся на небе, о том, как устроены галактики, пересказывал сюжет старого фантастического романа, который прочитал на прошлой неделе. Мальчик с розовыми прядками слушал, завороженно глядя на него, и в его глазах плавало столько обожания и доверия, что у Минхо перехватывало дыхание. Он чувствовал себя самым сильным, самым умным и самым нужным человеком в его жизни. В такие моменты Джисон был особенно беззащитным и искренним. Его "детское поведение" было не незрелостью, а чистотой. Он не умел скрывать эмоции, не играл в крутость, не боялся показаться глупым или сентиментальным. Он просто был собой. И в этом «просто» заключалась вся его невероятная сила. Небо между тем разгоралось. Розовый и сиреневый уступили место огненному, почти кроваво-красному, а по краям небесного свода полыхали персиковые и лиловые отблески. Это было зрелище, от которого замирало сердце. Казалось, сам мир затаил дыхание. Младший вдруг перестал болтать ногой. Он замолк, уставившись на полоску догорающего солнца, и его лицо стало серьёзным. Он перевёл взгляд на другого, и в его глазах появилась тень неуверенности, та самая, что иногда проскальзывала, когда мир становился для него слишком громким и непонятным. — Хоша? — тихо позвал он, и его голос прозвучал как-то хрупко. — А? — старший оторвался от созерцания горизонта. Тот помолчал, собираясь с мыслями, как будто задавал себе самый важный вопрос на свете. Потом он повернулся к нему всем корпусом, и его лицо, освещённое алым закатом, было абсолютно серьёзным. — Ты меня любишь? Вопрос повис в воздухе, такой же простой и огненный, как само небо. Он не был ни капризом, ни требованием. Он был потребностью. Нехватка внимания, которую он испытывал всю жизнь, заставляла его время от времени искать подтверждение. Как ребёнок, который тянется к руке родителя в темноте, просто чтобы убедиться, что он не один. Минхо не ответил сразу. Он не улыбнулся снисходительно и не отмахнулся шуткой. Он понимал всю глубину и важность этого момента. Он повернулся к Джисону, взял его руку в свою. Рука его была немного меньше, тонкая, с длинными пальцами, и сейчас она доверчиво лежала в его ладони. — Люблю, — сказал он, и его голос был тихим, но твёрдым. В этом слове не было пафоса, не было дешёвой романтики. Была простая, непреложная истина. — Очень. Сильно. Больше, чем эти закаты. Больше, чем наши вишнёвые сады. Больше, чем все звёзды, которые сейчас загорятся, — он сделал паузу, давая словам улечься, проникнуть в самое сердце. — Люблю тебя, когда ты такой вот, задумчивый и тихий. Люблю, когда ты без умолку трещишь о всякой ерунде. Люблю, когда ты рисуешь смешных котиков на асфальте и заливаешься своим смехом, от которого у меня в груди становится тепло. Я люблю каждую твою часть, малыш. И мне не нужно, чтобы ты становился другим. Ты и так самый лучший. Он говорил негромко, почти шёпотом, и каждое слово было похоже на мягкий стежок, сшивающий пространство вокруг них в единый, безопасный и бесконечно уютный кокон. А Джисон слушал не дыша. Его глаза блестели, но это был блеск не от слёз, а от переполнявших его чувств — огромных, ярких, с которыми ему было так трудно справиться. Слова «я тебя люблю» были для него как запертая дверь, к которой он не мог найти ключ. Они казались слишком большими, слишком серьёзными, и он боялся, что произнесёт их неправильно, не так громко, не с той интонацией, и всё волшебство рухнет. Вместо ответа он прижался лбом к плечу Минхо, и то напряжение, что было в его позе, ушло, сменившись безоговорочным, полным доверием. Он не сказал ни слова. Он просто перевернул его руку и начал осторожно водить по ней подушечками пальцев, лаская каждую линию, обводя суставы, сплетая их пальцы в причудливый замок и снова отпуская. Потом Джисон поднял голову, и его взгляд был таким ясным и бездонным, что в нём можно было утонуть. Он медленно, будто боясь спугнуть мгновение, поднёс руку к лицу старшего. Тыльной стороной пальцев он коснулся его щеки, провёл по скуле, по линии челюсти. Нежно, как перышком. В этих аккуратных прикосновениях была вся благодарность, всё обожание и вся та тихая безмолвная любовь, которая жила у него внутри и которой он не мог дать имени. Минхо понял. Он всегда понимал его без слов. Он видел ответ в дрожании ресниц, в доверчивом наклоне головы, в том, как всё его существо тянулось к нему, ищущее защиты и тепла. Он видел это «люблю» в каждом трепетном касании. И это молчаливое признание было ценнее любого, даже самого красивого, признания вслух.

***

Джисон сидел на подоконнике, поджав под себя босые ноги. Стекло было холодным, и этот холод просачивался через тонкую ткань пижамы, который он не чувствовал. В его руках, прижатый к груди, сидел старый плюшевый мишка по имени Тедди. Когда-то он был пушистым и золотистым, но годы и бесчисленные стирки сделали его мех тонким и свалявшимся, а один глаз слегка отвис, придавая мордочке усталое, но доброе выражение. Тедди был молчаливым хранителем всех его секретов, страхов и самых сокровенных мыслей, когда его дневника LiveJournal не было под рукой. Но сегодня даже Тедди не мог прогнать свинцовый камень, застрявший где-то под рёбрами. Это чувство пришло не сразу. Сначала, уже после того как Минхо проводил его до подъезда и он остался один в коридоре собственной квартиры, его охватило странное щемящее чувство одиночества. Не то обычное, когда просто скучаешь. Это было другое. Острое, физическое, будто кто-то оторвал от него часть самого себя и унёс с собой в ночь. На крыше он был целым. На пороге — снова разбитым на атомы. Он лёг в кровать, укрылся с головой, пытаясь поймать ускользающее ощущение тепла от плеча Минхо, от его руки. Но вместо этого в памяти всплывали другие, странные детали. Как он, уходя, чуть дольше обычного сжал его руку. Как в его голосе, когда он говорил «спокойной ночи», прозвучала какая-то несвойственная ему глубокая, почти грустная нота. Может, это ему показалось? Джисон всегда был склонен всё преувеличивать, это он о себе знал. Но камень на душе не исчезал. Он лишь тяжелел, обрастая ледяными щупальцами страха. Парень встал с кровати и перебрался на подоконник — поближе к небу, к тому месту, где несколько часов назад они были вместе. Он сжал Тедди так сильно, что пальцы задеревенели. В ушах стоял навязчивый, тревожный звон. «Что, если завтра всё изменится?» Мысль пронеслась внезапно и ядовито, как укус. Что, если завтра Минхо проснется другим? Одумается? Поймёт, что проводить время с таким, как он, Джисон — с ребёнком, который таскает с собой детские книжки и детскую музыку, боится темноты и не может связать двух слов без того, чтобы не запнуться, — это ошибка? Что, если та нежность на крыше была последней? Прощальной? Он представил себе завтрашний день. Школьный коридор. Минхо проходит мимо, кивает ему коротко, как знакомому, но не останавливается. Его взгляд скользит по нему, не задерживаясь, пустой и отстранённый. А он застывает на месте, сжимая ремни рюкзака, чувствуя, как мир сужается до размера игольного ушка, и ему нечем дышать. Нет. Нет, это глупости. Это его дурацкая тревожность, которая всегда обманывает. Вспомни его слова. Вспомни, как он смотрел. Так не смотрят на того, с кем хочешь оборвать всё. Джисон мысленно вернулся на крышу. К тому моменту, когда его парень говорил о звёздах. Его голос был таким твёрдым, таким надёжным. «Больше, чем все звёзды, которые сейчас загорятся». Разве человек, который собирается уйти, говорит такое? Но тут же другой, противный внутренний голос шептал: «А что, если он просто пожалел тебя? Ты же видел себя — сидишь, жмёшься к нему, как испуганный птенец. Он добрый. Он не мог тебя ранить прямо там, смотря на любимое зрелище. Он дал тебе красивый последний вечер». Может, дело не в Минхо? Может, это предчувствие чего-то другого? Как в тот раз, когда ему в детстве перед выходом в школу стало так же нехорошо, а потом он сломал руку, упав с качелей. Это было такое же чувство. Тошнотворное, будто мир вот-вот перевернётся с ног на голову. Может, с Минхо что-то случится? Попадёт под машину? Заболеет чем-то страшным? Его сердце заколотилось, отдаваясь больным, частым стуком в висках. Он представил это… Нет! Он почти физически отшвырнул от себя эту картинку, сжав Тедди до хруста в суставах. Джисон был параноиком. Взрослые всегда говорили, что у него слишком живое воображение. Что он всё драматизирует. Наверное, они правы. Наверное, он просто устал. Переволновался из-за контрольной по геометрии, которую писали ещё вчера. Или съел что-то не то. Да, скорее всего, в этом и дело. Банальная усталость. Он глубоко вздохнул, пытаясь вдохнуть в себя уверенность, которую чувствовал рядом с любимым. Но вместо неё в лёгкие поступал лишь спёртый ночной воздух комнаты. Он посмотрел в окно. Ночь была чёрной и беззвёздной. Той самой бесконечной лазури, что была на закате, будто и не бывало. Её поглотила густая и мрачная пелена. И в этой пелене не было ни ответов, ни утешения. Была только тишина, давящая на уши, и тяжёлое, необъяснимое предчувствие, что завтрашний день принесёт что-то, что навсегда изменит ход их с Минхо вселенной. И от этой мысли по его спине побежали ледяные мурашки.