Мальчик с розовыми прядками

Конец субботы. Последний, самый долгожданный звонок, прозвеневший над школой, был не просто сигналом об окончании уроков. Он был стартовым пистолетом. Обычные коридоры, ещё пару часов назад оглашавшиеся звонкими голосами у доски и шуршанием конспектов, теперь наполнялись иной, электрической энергией. Главный актовый зал, святилище для линеек и смотров художественной самодеятельности, был почти неузнаваем. Гигантские диско-шары, извлечённые из недр школьного подвала, как реликвии древней цивилизации, занимали почётное место под потолком. С них уже сдернули чехлы, и они, ловя пробные лучи софитов, робко отбрасывали на стены первые одинокие зайчики. Сцена, где обычно восседали директор и завучи, теперь была отдана во власть школьным диджеям, сосредоточенно копошившимся у вертушек и микшерного пульта. Оттуда доносились первые, пока тихие, биты. Здесь пахло фруктовой жвачкой, терпким одеколоном старшеклассниц, пьянящим духом свободы и едва уловимым запахом школьной столовой, который, казалось, навсегда впитался в стены. Девочки, ещё утром сидевшие за партами в скучной форме, теперь порхали по коридорам, словно тропические бабочки. Кто-то в нарядных платьях, кто-то в модных джинсах и блестящих топах. Пудреницы щелкали замками, спреи для волос шипели, создавая в лучах света лёгкие ореолы. Мальчики, сбросившие спортивные костюмы, пытались выглядеть невозмутимо-взрослыми в своих свитшотах и рубашках, но их выдавали слишком громкий смех и чуть скованные движения. Округ буфета, превращённого в импровизированный бар, кипела своя жизнь. Здесь торжественно выдавали стаканчики с газировкой, которая в этот вечер казалась волшебным нектаром, и пакетики с чипсами — запретным плодом, желанным, как никакой другой. Очередь была эпическим зрелищем: кто-то пытался взять обаянием, кто-то наглостью, а кто-то просто терпеливо ждал, переминаясь с ноги на ногу. Через час свет, наконец, гас. На секунду воцарялась абсолютная, оглушительная тишина, полная всеобщего замирания. И тут же её разрывал мощный, упругий удар баса, от которого дрожал пол. Луч прожектора выхватывал из темноты диско-шар, и он, вздрогнув, рассыпал по залу, по стенам, по лицам тысячи сверкающих осколков-солнц. Толпа на паркете взрывалась единым криком восторга. Зал мгновенно превращался в бурлящий океан. В центре море из танцующих тел, где отплясывали, не стесняясь, самые отчаянные. Здесь сталкивались локтями, смеялись, подпевали знакомому припеву, выкрикивая его хором, сбиваясь на фальцет от нахлынувших эмоций. По краям, в более спокойных зонах, двигались те, кто только набирался смелости, робко переминаясь в такт. А вдоль стен, как молчаливые стражи, стояли группы парней, с важным видом обсуждавших что-то, но глазами неотрывно следивших за танцполом. Учителя, расположившиеся у входа, пытались сохранять свойственный им вид мудрой строгости, но и их порой охватывала общая атмосфера. Кто-то из молодых педагогов непроизвольно покачивал головой в такт музыке, а завхоз, суровый дядька с связкой ключей, неожиданно пустился в залихватский танец с учительницей физкультуры, вызвав бурю аплодисментов. Здесь можно было кричать, смеяться, быть дураком, быть звездой, быть собой. Понедельник с контрольными и домашними заданиями был слишком далёк. Сегодня, прямо сейчас, под мерцающие огни и грохочущую музыку, эта школа была целой вселенной, полной шума, смеха, света и бесконечной, пьянящей юности. Каждый сверкающий осколок от диско-шара был похож на частичку этой ускользающей, прекрасной поры, которую они ловили и пытались удержать в эту субботу, всеми силами своих молодых сердец.

***

Минхо нервно теребил серебряную цепочку на запястье, его взгляд, тёмный и колючий, был устремлен на Джисона. — Ну что, понравилось шоу? — его голос прозвучал резко, с непривычной язвительностью. Тот, сбитый с толку, поднял брови: — О чём ты? Гуляющие по стенам блики диско-шара заканчивались на пороге актового зала. Дальше начиналось царство тишины и полумрака. Длинный коридор старшей школы, освещённый лишь аварийными светильниками. Здесь, под лестницей около запасного выхода, стояли они. — Не прикидывайся. Я видел, как ты пялился на этих… из восьмого класса. На ту Рюджин в красном мини, которая на тебя так сладко смотрела. И на её подружку. — Минхо с силой сжал звенья цепочки, пока кожа под ней не побелела. — Да я даже не заметил, в чём они были! Мы просто стояли и болтали с твоими ребятами, я смотрел в их сторону, а не "пялился". — «В их сторону», — передразнил его тот. — У тебя челюсть чуть на пол не упала. Как и у всех пацанов вокруг. Такое ощущение, что вы на конкурс красоты пришли, а не на дискотеку. — Скажи, ты дурак? Я на девушку в жизни не посмотрю! Прекрати нести эту чушь! — голос Джисона повысился, в нём впервые прорвалось настоящее раздражение. — Я здесь с тобой, понимаешь? С ТОБОЙ! А ты устраиваешь сцену из-за какого-то взгляда в пространство! Наступила тяжёлая пауза, нарушаемая лишь приглушенным битом из зала. Они стояли, словно два заряженных электричеством полюса, и воздух между ними трещал от невысказанного. И в этот момент Минхо резко шагнул вперёд. Он прижал того к холодной стене, рядом с плакатом о правилах пожарной безопасности. Он попытался вырваться, оттолкнуть его, но его запястья, также прижаты к стене по бокам от головы, уже были в стальной хватке старшего. — Отстань! — он попытался вырваться, но в его голосе уже не было прежней уверенности. — Замолчи, — тихо, но с невероятной силой произнёс тот. Их лица были так близко, что Джисон чувствовал тепло его дыхания на своих губах. Первый контакт был жёстким, почти болезненным — столкновение зубов, вспышка соли на губах, где, возможно, выступила капля крови. Но через мгновение поцелуй преобразился. Стал глубже, влажнее, отчаяннее. Язык Минхо вторгся в его пространство без спроса, но Джисон ответил тем же, вцепившись пальцами в пиджак того так, что костяшки побелели. Он чувствовал, как дрожат руки его парня, сжимающие его запястья. Не от злости, а от того нахлынувшего чувства, что переполняло и его. Это был не нежный поцелуй. Это было наказание, утверждение, стирание всяких сомнений. В нём была ярость ревности и безумное, всепоглощающее облегчение. Именно тогда из дальнего конца коридора донеслись чёткие, эхом отдающиеся шаги. Кто-то шёл. Учитель? Техничка? Ученик? Разум закричал им оторваться, разбежаться, сделать вид, что ничего не было. Но их тела, их губы, их сердца взбунтовались. Им было плевать. Плевать на шаги, на их же правила, на возможные последствия. Весь мир сузился до этого тёмного угла, до вкуса друг друга, до стука собственной крови. Минхо, не отрывая губ, глубже вжал младшего в стену, его поцелуй стал ещё более властным, жадным. Он переместился к его шее, к его самому чувствительному месту. Тот издал стон от неожиданности, из-за чего его рот был мигом прикрыт рукой. Он запрокинул голову, его пальцы вцепились в волосы Ли. Не чтобы оттолкнуть, а чтобы прижать сильнее. Губы скользнули по линии челюсти, нашли пульсирующую точку на шее Джисона, где бился его напряжённый пульс. Сначала было просто тепло — горячее прикосновение губ к чувствительной коже. Потом лёгкое давление. Он замер, инстинктивно понимая, что последует дальше. Его пальцы сжали ткань в руках ещё сильнее. Минхо приоткрыл рот, плотнее прижавшись к коже. Джисон почувствовал, как его плоть захватывают губы, а затем — острое, пронизывающее удовольствие, смешанное с лёгкой болью, когда зубы слегка сдавили кожу. Он снова невольно ахнул, а после прикусил нижнюю губу, полностью отдаваясь ощущениям. Его тело обмякло, удерживаемое теперь только стеной и парнем, чьи губы и зубы на его шее. Минхо работал методично и жадно. Слышалось лишь его тяжёлое дыхание и тихий влажный звук. Тот чувствовал, как под кожей лопаются капилляры, оставляя метку, которую будет невозможно скрыть. Боль была приятной, пьянящей, знаком обладания. Именно в этот момент, когда Минхо уже перешёл ко второму участку кожи, чуть ниже первого, шаги стали ещё ближе. Хан напрягся, пытаясь отстраниться, но старший лишь сильнее вжал его в стену, продолжая своё дело. Его пальцы сжали запястья до боли. — Хош… — попытался прошептать он, но тот в ответ лишь глубже впился губами в его шею, словно бросая вызов всему миру. Шаги на секунду замерли, будто кто-то в недоумении остановился — их явно кто-то увидел. Джисон зажмурился, ожидая окрика, но вместо этого шаги начали отдаляться. Нарушитель спокойствия предпочёл не вмешиваться. Только тогда Минхо разжал челюсти и медленно оторвался. Его губы были влажными, а глаза почти чёрными от переполнявших его эмоций. На бледной коже Джисона алели два свежих, темно-багровых засоса — первый чуть ниже уха, второй у ключицы. Они были яркими, сочными, не скрывающими своего происхождения. Грудь Минхо вздымалась. Он посмотрел на свою работу, затем медленно, почти ритуально, поднял руку и большим пальцем провёл по отметинам. Кожа под его прикосновением горела. Тот содрогнулся, по его телу пробежала дрожь. — Теперь все видят, чей ты, — тихо, хрипло прошептал он. В его голосе не было злобы, только грубая правда, витавшая между ними в прохладном воздухе пустого коридора.

***

Глубокая ночь. В доме стояла тишина, нарушаемая лишь мерным тиканьем часов в коридоре. Джисон лежал в кровати, уставившись в потолок. Шея под подбородком ныла приятной, смущающей болью, напоминая о каждом прикосновении. Он ворочался, пытаясь найти позу, в которой воспоминания не будут такими яркими. На столе тихо пискнул компьютер, выводя его из оцепенения. Сердце ёкнуло. Он сбросил одеяло и, крадучись, как вор, подошёл к монитору. В левом нижнем углу мигал знакомый значок. — Привет. Он глубоко вдохнул, пальцы привычно заскользили по клавиатуре. — Привет. Он видел, что Минхо печатает. В окне то появлялись, то исчезали многоточия. Наконец, пришло сообщение. — Ты сегодня был красивым. Слишком красивым. Джисон почувствовал, как по его щекам разливается жар. Он сжал кулаки, потом разжал и потянулся к клавиатуре. —Да? А по твоему лицу было не особо заметно. Тебе же было не до этого. Он нажал «Enter» и тут же пожалел. — Я всегда смотрю на тебя. Всегда. Даже если зол. Он закрыл глаза. Эти слова обезоружили его сильнее любого страстного поцелуя. — Засосы замаскируй. С горлом водолазку найди. Не сдавай меня. Уголки губ дрогнули в улыбке. Он снова провёл пальцами по отметинам. Они были его тайной. Его клеймом. Доказательством того, что все было по-настоящему. — Не буду прятать. На том конце провода повисла пауза. Затянувшаяся. — Шучу. Спрячу. — Собака. Джисон рассмеялся тихо-тихо, чтобы не разбудить родителей. Он представил себе улыбку Минхо на том конце провода. Такую особенную. — Хош… — Спасибо… за всё. Он не решился написать «за поцелуй» или «за засосы». Но он знал, что Минхо поймёт. Всегда понимал. — Спи, котёнок. Завтра увидимся. — Ага. Он не хотел заканчивать разговор. Просто сидел и смотрел на его ник в списке контактов, пока он не сменился на статус «Не активен». Затем Джисон потянулся и выключил компьютер. Комната погрузилась в темноту. Он лёг в кровать, повернувшись на бок, и прикоснулся пальцами к шее, к тем самым местам. Минхо выключил компьютер почти сразу, но ложиться спать ещё не пошёл. Он просто сидел, уставившись в потемневший монитор, в котором смутно отражалось его собственное лицо. В ушах ещё стоял гул с дискотеки, и он всё ещё чувствовал на губах вкус Джисона — сладковатый от газировки и какой-то свой, уникальный, который он ни с чем не мог спутать. «Засосы замаскируй. С горлом водолазку найди. Не сдавай меня» Он сжал кулаки на коленях. Глупо. Это было глупо и по-детски. Оставлять метки, как животное. Но в тот момент, в темноте коридора, когда ярость и желание перехлестывали через край, другого выхода не было. Нужно было оставить знак, доказательство. Не для Джисона, а для самого себя. Чтобы знать, что это не сон, что его ревность и его правота были выжжены на коже того, кто их вызвал. Он провёл пальцами по своим губам, словно пытаясь снова ощутить те чувства. Он представил, как его мальчишка сейчас лежит у себя в комнате, в темноте, так же как и он, и трогает пальцами те самые багровые пятна. «Ты сегодня был красивый. Слишком красивый» Минхо фыркнул, и уголки его губ поползли вверх. Красивый. Слишком красивый. И не соврал. Он снова вспоминает его: полный огня взгляд, его припухлые ребяческие щёчки и напряжённая шея. Да, он был красивым. Неприлично красивым, даже в своём гневе. Он откинулся на спинку стула, глядя в потолок. Что они делали? Это было опасно. Безумно опасно. Любой мог увидеть… и, скорее всего, увидел. Увидели их в коридоре, увидят эти засосы в школе. Но дрожь, пробежавшая по его спине при этой мысли, была не только страхом. В ней была и пьянящая гордость. Смотрите, смотрите все. Он мой. Минхо снова представил его. Не злого, а того, каким он видел его всегда, когда тот думал, что его никто не видит: улыбающимся своей редкой, смущённой улыбкой, от которой щемило где-то глубоко внутри. Таким беззащитным. Таким… его. Он тяжело вздохнул и наконец выключил системный блок. Гул вентиляторов стих, комната погрузилась в полную тишину. В голове, отложенная на понедельник, зрела надежда: найди эту дурацкую водолазку. Самую высокую. Чтобы скрыть улики. Чтобы защитить нас. Обоих. Минхо погасил свет и лёг в кровать, повернувшись лицом к стене. Засыпая, он все ещё чувствовал на своих губах призрачное, обжигающее тепло кожи Джисона.