Мальчик с розовыми прядками

— Так это правда? — голос матери сорвался на высокий, почти визжащий тон. — Правда, что я слышала от тёти Наён? Её фигура, обычно столь собранная и строгая, сейчас была искажена дрожью, а лицо, вместо привычной маски спокойствия, пылало гневом и неподдельным ужасом. Она сделала шаг к столу, за которым сидел Джисон. Мальчишка с детскими чертами лица, что не отрывался от раскрытого учебника по английскому. На странице красовалась большая цветная фотография белого медведя, бредущего по арктическим льдам. «The polar bear's skin is black to absorb heat…» — машинально прочёл он про себя, покачивая ногами под столом. Его розовые кеды мерно постукивали по ножке стула. — Ты меня слышишь?! – крик вырвался из её груди, полный отчаяния. — Я спрашиваю тебя! Ты встречаешься с этим… с этим Минхо? С мальчиком? Своим одноклассником? Он медленно поднял на неё глаза. В его взгляде не было ни страха, ни вызова, лишь какая-то глубокая усталость. — Ну? — наседала Чхве Суён, хватая воздух ртом. — Что ты можешь сказать? Оправдывайся! Говори, что это ложь, что это розыгрыш, что угодно! Джисон отложил ручку, что держал в руке, аккуратно положил её на поля учебника. — Это был мой единственный способ почувствовать себя счастливым, — тихо, но очень чётко произнёс он. В комнате повисла гробовая тишина. Казалось, даже пылинки замерли в воздухе. Эти слова, такие простые и такие бездонные, не опровергали обвинения. Они подтверждали их с такой безмятежной искренностью, что у матери на мгновение перехватило дыхание. — Счастливым? — прошептала она, и в её голосе зазвучали ноты настоящей истерики. — СЧАСТЛИВЫМ?! Ты называешь это счастьем? Это извращение! Это болезнь! Я столько лет… столько лет вкладывала в тебя душу! Я вытащила тебя из того ужаса, я дала тебе дом, семью! Я объясняла, как должен строиться путь нормального мужчины! Учёба, институт, хорошая работа… Женитьба на прекрасной, чистой девушке! Внуки! Я так мечтала о внуках! О маленьких мальчиках или девочках, в которых будет твоя улыбка… — она подошла вплотную, упёршись руками в стол. — А ты… ты выбрал этот путь. Этот позор. Над тобой будет смеяться вся школа! Над нами будут смеяться все соседи! Что я скажу на работе? Мой сын… голубой? — она выдохнула это слово с таким отвращением, будто оно обжигало ей губы. Парень снова посмотрел в учебник. Белый медведь был один. Один на миллионы квадратных километров льда. «They are solitary animals…» — гласила подпись. Одиночные животные. — Мне неважно, что говорят соседи, — сказал Джисон всё так же тихо. — И что скажут на твоей работе. Мне было хорошо. Мне было спокойно. С ним. — Молчи! — взревела она. — Не смей говорить эти мерзости в моём доме! В доме, который я построила для нас! Для нормальной семьи! Я не для того забрала тебя, не для того столько ночей не спала, чтобы ты… чтобы ты вот так, исподтишка, всё разрушил! Она выпрямилась, и её глаза застыли, превратившись в ледяные осколки. Вся её материнская "любовь", вся её "жертвенность" в одно мгновение кристаллизовались в жесткую и неумолимую ненависть. — Всё, — прошипела она. – Всё кончено. Никаких прогулок. Из школы — и сразу домой. Ты не выйдешь отсюда, пока твоя… болезнь не пройдёт. Пока ты не одумаешься. Он не стал спорить. Он просто смотрел на неё, и в его глазах она прочла что-то куда более страшное, чем непослушание. Она прочла приговор. Приговор всем её мечтам о традиционном счастье, её планам, её картине мира. — Ты слышишь меня? — ещё раз крикнула Чхве Суён, уже отступая к двери, чувствуя, как почва уходит из-под ног. — Я слышу, — ответил он и снова опустил глаза к учебнику. К белым медведям. К льдам. К одиночеству, которое было ему сейчас понятнее и роднее, чем истерика матери. Она вышла. Рывком захлопнула дверь. Послышался резкий и сухой щелчок. Звук поворачивающегося ключа в замке. Звук, который отрезал его от внешнего мира, но который не мог заглушить тихий голос в его голове, повторяющий одно и то же. Ослепительное солнце, что пылало за стеклом, село за горизонт. В комнате стемнело окончательно. Его коморка погрузилась во мрак. Такой плотный, что он, казалось, давил на барабанные перепонки и заполнял лёгкие. Джисон не двигался. Он сидел за столом, откинувшись на спинку стула, и смотрел в потолок, которого не видел. Тишина была оглушительной. После истеричного крика, хлопнувшей двери и щелчка замка, эта тишина обрушилась на него всей своей физической тяжестью. В этой полной темноте и безмолвии, по его щекам медленно, словно нехотя, покатились слёзы. Они были горячими и живыми. Они были единственным доказательством того, что он ещё живой внутри. Они текли без рыданий, без судорожных вздохов — тихим, отчаянным ручьём, оставляя солёные дорожки на коже. Мысли, гонимые тревогой, страхом и стыдом, носились в черепной коробке, как стая перепуганных летучих мышей, больно бьясь о стены сознания. «Ненормальный. Больной. Извращенец» Эти слова звучали теперь голосом матери, тети Наён, одноклассников, чьи насмешливые взгляды он всегда чувствовал спиной. Они были фоном всей его жизни и истиной, не требующей доказательств. Да, он знал. Он знал, что с ним что-то не так. Что он не такой, как все. Что его любовь — болезнь, которую нужно лечить. Грех, который нужно искупить. Позор, который нужно скрывать. Она права. Все будут смеяться. Над тобой. Над ней. Ты разрушил всё, что она строила. Ты её позор. Ты ошибка, которую она совершила, забрав тебя. Тревога сжимала горло ледяным кольцом. Он представлял себе завтрашний день в школе. Снова шёпот за спиной. Снова указательные пальцы. Лицо Минхо — испуганное, отчуждённое, возможно, даже полное отвращения к нему и к тому, что они сделали. К их огромной тайне, которая теперь стала достоянием всех. Мысль о том, что Минхо может от него отвернуться, была острее и больнее любых "материнских" упрёков. Но стоило ему подумать об этом, как в памяти всплывало другое. Не крик, не осуждение. А смех. Звонкий, беззаботный, идущий прямо из живота его парнишки, когда они сбегали с той нудной экскурсии. Он вспомнил, как от этого смеха у него самого расплывалось в улыбке лицо, как исчезала привычная тяжесть на душе. Джисон не хотел отпускать это. Не хотел заставлять себя забыть это. Он мысленно провёл пальцами по своей руке, восстанавливая в памяти другое прикосновение. Лёгкое, робкое, когда Минхо брал его за руку. Это было не похоже ни на что из того, что он знал до этого. Не похоже на сухое, требовательное рукопожатие учителя физкультуры или на редкие, формальные объятия матери. Это прикосновение было вопросом и ответом одновременно. Оно согревало изнутри, разливая по телу странное, щекочущее спокойствие. И поцелуи. В щёку. Быстрый, украдкой, от которого всё внутри замирало и потом взрывалось фейерверком из тысяч трепещущих бабочек. А потом… потом в губы. Тот первый, неловкий и бесконечно нежный поцелуй в переулке между гаражами. Помнил, как дрожали его собственные пальцы, когда он коснулся щеки старшего. Помнил, как потом, придя в свою комнату, он ещё час сидел на кровати, прикасаясь к своим губам, пытаясь сохранить и запечатать в себе это ощущение хрупкого счастья. Он не хочет его бросать. Он не может. Он хотел быть с ним. Не в тайне, не украдкой, а просто быть. Сидеть рядом в столовой, не боясь косых взглядов. Гулять, держась за руки, и не искать пустынных аллей. Чувствовать его тепло, его дыхание, его присутствие не как что-то запретное, а как нечто естественное. Но как? Дверь же заперта. Он в западне. В клетке, стены которой выстроены из чужих предрассудков и разбитых надежд приёмной матери. Отчаянная, липкая паника снова начала подползать к горлу. Джисон зажмурился, пытаясь отогнать её. И в этот момент его взгляд, блуждающий впотьмах, уловил слабый отсвет уличного фонаря за стеклом. Окно. Он медленно повернул голову. Квартира находилась на втором этаже. Прямо под его окном, почти вплотную к откосу, проходила металлическая пожарная лестница. Старая и скрипучая, покрытая облупившейся краской и ржавчиной. Они с Минхо иногда смеялись над ней, говоря, что это их «путь к отступлению» на случай, если родители застанут их за чем-то запретным. Это была шутка. Нелепая подростковая шутка, которая перестала ей быть в сию минуту. Мысль ударила в виски, заставив сердце забиться с бешеной силой. Побег. Не завтра, не когда мать остынет, а сейчас. Прямо сейчас, пока дома тихо, пока она, возможно, плачет в своей комнате или звонит кому-нибудь с жалобами на своего испорченного сына. Он представил это. Осторожно, чтобы не скрипнула рама, откинуть шпингалет и открыть створку. Высунуться в прохладную ночь. Почувствовать шершавый, холодный металл лестницы под ладонями. Перенести вес тела на неё, найти ногой первую перекладину. И потом вниз. Быстро и не оглядываясь. А дальше? Куда бежать? К Минхо? Сказать ему всё? Увидеть в его глазах не страх, а решимость? Или, может быть, увидеть ужас и отторжение? Риск был чудовищным. Гнев матери, которая обнаружит побег, скандал, который станет в тысячу раз громче. Но Джисон сидел и смотрел на смутно белеющую в темноте оконную раму. Она была больше не границей его тюрьмы. Она стала билетом на свободу. Шансом не отречься от того единственного, что делало его по-настоящему счастливым. Он медленно поднялся со стула. Ноги были ватными, слёзы на щеках начали высыхать, оставляя стянутость кожи. В груди бушевала буря из страха и надежды. Он сделал шаг к окну. Потом ещё один. Его рука дрожала, когда он потянулся к холодной металлической ручке.

***

Дождь. Он не просто шёл, он обрушился на город сплошной ревущей стеной. Крупные, тяжёлые апрельские капли хлестали по лицу, по рукам, моментально пропитывая свитер, превращая его в тяжёлый холодный комок, тянущий вниз. Он спускался быстро и цепко, почти не глядя под ноги. Пальцы закоченели, но сжимали ржавые поручни с силой отчаяния. Соскользнув с последней ступени на мокрый асфальт двора, он перевел дух и рванул вперёд. К калитке, к улице, к нему. Город был пустым и призрачным. Под светом редких фонарей дождь казался бешено несущимися серебряными иглами. Вода хлюпала в кедах, ветер пробирал до костей. Он бежал, прижимая к груди единственный источник тепла — мысль о встрече. Он видел впереди этот подъезд, этот тёплый свет из окна его комнаты… И вдруг сквозь шум ливня до него донесся другой звук — тонкий, жалобный, отчаянный. Он замер, замедлив бег. Прислушался. Снова. Звук был сверху. Он поднял голову, зажмуриваясь от дождя, и в свете фонаря увидел его. Маленький, промокший до нитки комочек, прижавшийся к стволу старой липы у самого края тротуара. Котёнок. Он сидел на средней ветке. Слишком высоко, чтобы спрыгнуть, и слишком низко, чтобы его не слышали. Его жалобное мяуканье было полным такой же безысходности, что висела в его собственной комнате несколько минут назад. — Иди дальше, — прошептал себе парень. — Ты мокнешь, ты замерзаешь. Он ждёт. Иди же. Но ноги не слушались. Он смотрел на этого несчастного дрожащего зверька, брошенного на произвол судьбы в ледяном аду, и видел себя. Себя, сидящего в темноте запертой комнаты. Такого же напуганного и не знающего, что делать. — Чёрт возьми, — выдохнул он и, свернув с пути, подбежал к дереву. Ветки были мокрыми и скользкими. Кора отсырела, не давая надёжного зацепа. Он вскарабкался, цепляясь пальцами, чувствуя, как мокрый свитер наливается ещё большей тяжестью. Дождь хлестал ему в лицо, застилая глаза. Котёнок, увидев его, замяукал ещё громче, испуганно прижимаясь к стволу. — Не бойся, глупыш, — пробормотал он, карабкаясь выше. — Сейчас я тебя… Джисон протянул руку, чтобы подцепить котёнка за шкирку, но в тот же миг потерял равновесие. Нога соскользнула с мокрой ветки. Инстинктивно он рванулся вперёд, чтобы ухватиться за ствол, и острая, сухая ветка, торчавшая в сторону, с силой провела ему по щеке. Боль была резкой и жгучей. На мгновение в глазах потемнело. Он почувствовал, как по его коже, смешиваясь с дождевой водой, потекла тёплая густая жидкость. Кровь. Но он уже держал котёнка — тот вжался в его свитер, спрятав мокрую мордочку под его подбородком, и затих, лишь мелко дрожа. Спускаться было ещё страшнее. С залитым дождём лицом, с горящей щекой, с одной свободной рукой. Но он сделал это. Сполз по стволу, спрыгнул на землю и прислонился к дереву, переводя дух. Зверёк сидел у него на груди, согревая мокрой шерсткой небольшой участок свитера. Щека пылала. Он прикоснулся пальцами — глубокий порез, длиной с мизинец. Кровь сочилась упрямо. Путь к Минхо казался вдвое длиннее. Он посмотрел в ту сторону, где был его дом, его спасение, его любовь. А потом посмотрел на маленький тёплый комочек, прильнувший к нему в поисках защиты. Он не мог бросить его одного в этом ливне. — Ладно, — мысленно сказал он Минхо. — Подожди ещё немного. Прижимая котёнка под свитер, чтобы уберечь от дождя, он снова шагнул в кромешную тьму ночи, оставляя за собой на мокром асфальте редкие капли своей крови, которые дождь тут же смывал. Он был изранен, замерз и несчастен, но в его груди, под мокрой тканью, билось два сердца вместо одного. И это придавало ему сил идти дальше.

***

Джисон стоял в тёмном пропахшем сыростью подъезде, прислонившись лбом к прохладной поверхности двери. Вся его одежда представляла собой одно сплошное мокрое пятно. Вода с свитера с оленями стекала на пол, образуя тёмную лужу у его ног. Под мокрой тканью, на груди, шевелился маленький дрожащий комочек — рыжий котёнок, единственный источник тепла в этом ледяном мире. Парень сгрёб его в охапку, словно это был не зверёк, а украденное сокровище, и поднял дрожащую руку, чтобы постучать. Ему не пришлось делать этого во второй раз. Дверь распахнулась почти сразу, будто за ней кто-то стоял и ждал. И этот «кто-то» был Минхо. Но это был не тот Минхо, которого он знал. Не улыбчивый, не с горящими озорством глазами. Перед ним стоял подавленный и бледный парень. Его волосы были всклокочены, словно он тысячу раз проводил по ним рукой, а глаза были красными и опухшими. На нём был старый растянутый худи, и он казался таким же потерянным и выброшенным за борт, как и он сам. Его взгляд скользнул по мокрой фигуре, по луже на полу, по бледному, замерзшему лицу. — Ты что… прямо под дождём шёл? — выдохнул он, и в его голосе не было удивления, лишь какая-то горькая констатация факта, отчаяние за него. — Выхода другого не было, — он кивнул головой, сжимая котёнка чуть сильнее. Голос его дрожал, зубы стучали о зубы. — Ты один? — Родаки в ночную смену, — быстро ответил тот. Его взгляд на секунду метнулся вглубь пустой и тёмной квартиры, словно проверяя, не соврал ли он сам себе. — Впустишь? Вопрос прозвучал так же тихо и неуверенно, как и его собственный стук в дверь. Минхо молча отступил, пропуская его внутрь. Дверь закрылась с глухим щелчком, отсекая рёв дождя с улицы. В прихожей стало тихо. Слышно было только частое дыхание парня и мерное капанье воды с одежды на пол.Они стояли друг напротив друга в тесной прихожей, два мокрых, несчастных изгнанника. И вот тогда тот увидел. Его взгляд прилип к щеке. — У тебя вся щека в крови… — он произнёс это шёпотом, полным ужаса, и его рука сама потянулась дотронуться, но замерла в сантиметре от кожи, будто боялась причинить ещё больше боли. Джисон дотронулся до щеки пальцами, снова почувствовав липкую влагу, смешанную с дождевой водой. — Его спасал, — коротко бросил он, кивнув на котёнка, который наконец высунул из-под свитера мокрую мордочку и жалобно мяукнул. Старший перевёл взгляд на маленькое рыжее создание. В его глазах мелькнуло что-то тёплое, жалостливое. Первая искорка чего-то человеческого за этот вечер. — И куда ты его? — спросил он тихо. Тот безнадёжно покачал головой, и на секунду ему снова захотелось плакать. От усталости, от боли, от беспомощности. — Не знаю. На улице я его не оставлю, дома мать… приёмная мать убьёт за него. Он произнёс это с такой горькой иронией, что Минхо вздрогнул. Он понял. Понял всё. Про слухи, про скандал, про запертую дверь. Его собственное лицо исказилось гримасой боли. — Меня тоже… — прошептал он, глядя в пол. — Только что закончили орать. О том же. Говорили… вещи. — он махнул рукой, не в силах повторить. — Придумаем что-нибудь. Сначала… сначала надо тебя и его обогреть. Он повернулся и пошёл вглубь квартиры, жестом приглашая следовать за собой. Они прошли в маленькую кухню. Минхо щёлкнул выключателем, и под тёплым светом люстры все их беды проявились ещё ярче. Джисон был не просто мокрым — он был грязным, в земле, с листьями в волосах, а на щеке алел длинный некрасивый порез, из которого всё ещё сочилась кровь. Котёнок, оказавшись на свету, жалко съежился на линолеуме, оставляя за собой мокрые следы-лапки. Воцарилась тягостная пауза. Они избегали смотреть друг другу в глаза, будто боялись увидеть в них отражение собственного стыда и страха. — Они всё знают, — наконец, обрывая молчание, тихо сказал один, уставившись в стену. — Мама сказала, что завтра пойдет в школу, к директору. Чтобы… не знаю… всё плохо, — плохо точно также, как и ему. — Моя… моя сказала, что это болезнь. Что надо лечить, — его голос дрогнул. Парень сглотнул комок в горле. Его сердце упало и замерло где-то в районе колен. — Заперла меня. Я… я через окно. По пожарной лестнице. Ли резко поднял на него глаза, и в них вспыхнул настоящий ужас. — Ты с второго этажа? По этой ржавой хреновине? В такую погоду? Ты мог упасть! — А что мне надо было делать? — голос Джисона вдруг сорвался, в нём прорвалась вся накопленная боль и ярость. — Сидеть и ждать, пока она сведет меня к психиатру? Пока тебя от меня не отлучат? Пока нам не внушат, что мы… что мы ошибка? Он замолчал, тяжело дыша. Зверёк, напуганный повышенным тоном, снова жалобно мяукнул. Тот отвернулся. Он подошел к холодильнику, достал пакет молока, стал греть его на плите. Движения его были резкими, отрывистыми. — А что мы будем делать? — спросил младший, почти не надеясь на ответ. — Завтра? — Не знаю, — глухо ответил он, помешивая молоко в кастрюльке. — Я… я не знаю. Мне страшно. — Мне тоже. Они снова замолчали. Минхо налил тёплое молоко в блюдце и поставил на пол. Котёнок, почуяв еду, неуверенно подошёл и начал лакать, громко и торопливо. Этот простой, жизнеутверждающий звук был самым нормальным явлением в этом сумасшедшем вечере. Парень вздохнул, прошёлся рукой по лицу. Он посмотрел на парня, на его окровавленную щеку, на мокрые, испуганные глаза. — Давай… давай сначала протрём тебе лицо, а то страшно выглядишь, — он попытался шутить, но получилось неубедительно. — И переоденем во что-нибудь сухое. А потом… потом придумаем. Хорошо? Тот молча кивнул. Не было никакого «потом». Не было никакого «придумаем». Были только эта кухня, тёплый свет лампы и вкусный запах молока.

***

Они перебрались в гостиную, оставив котёнка доедать молоко на кухне. Минхо нашёл какую-то старую мазь и заклеил пластырем длинную царапину на щеке. Прикосновения его пальцев были осторожными, почти невесомыми, и от этого в горле снова вставал ком. Потом он принёс сухую футболку и штаны, укутал его в одеяло. Вещи были чуть великоваты, но пахли им — неуловимо родным. Они сели на диван, обитый потёртым вельветом. Свет торшера отбрасывал мягкие тени, сглаживая остроту переживаний, но не мог унять дрожь, что изнутри выедала их обоих. Джисон сидел, поджав ноги, глядя в одну точку на ковре. Минхо наблюдал за ним, его взгляд был тяжёлым и полным такой тоски… ни одним словом нельзя описать. И тогда он медленно, будто против своей воли, положил руку ему на колено. — Иди сюда, — тихо сказал он. Тот послушно, как во сне, перебрался к нему, устроился на коленях, прижавшись спиной к его груди. Руки обняли его, притянули ближе, и на мгновение ему показалось, что так они могут защититься от всего мира. Он чувствовал сквозь ткань худи биение сердца того. Частое, тревожное. За спиной раздался его голос. Тихий, усталый, лишённый всяких эмоций, кроме одной горькой, выстраданной правды: — Нам нельзя любить друг друга, Джисон. Имя прозвучало слишком грубо с его уст. Он сжался внутри, но не стал возражать. Он просто слушал, чувствуя, как с каждым словом в его собственной груди вонзаются тонкие, острые иголки. — Отец сказал… — Минхо сделал паузу, собираясь с силами. — сказал, что я больше не его сын. Что он не для того «мужика из меня растил», чтобы я… — он сглотнул, — чтобы я «в пасть другим совался». Говорил, что я позорю его имя. Что все его друзья теперь будут показывать на него пальцем. Мама… мама плакала. Говорила, что это она виновата, что слишком мягким меня вырастила. Что нужно было отдавать меня не на волейбол, а на более серьёзные секции. Что я сломал ей сердце своим… извращением. Каждое слово было ударом хлыста. Джисон чувствовал, как напрягается спина того, как сжимаются его руки. Он закрыл глаза, представляя эту сцену. Не истерику, как у его матери, а холодное мужское презрение и женские слёзы, от которых, может быть, было ещё больнее. — Они сказали, — голос парня стал намного тише, стал почти шёпотом, — что если я не «образумлюсь», они вышлют меня к бабке в глухую деревню. Или в кадетский корпус. Куда угодно. Лишь бы… лишь бы этого не было. Иглы в сердце младшего вонзились глубже, доходя до самой сути. Его мать грозилась лечением, а его — настоящим изгнанием. Разлукой на сотни километров. Полным отчуждением. — Они не понимают, — прошептал Минхо, и в его голосе впервые прорвалась дрожь. — Они не понимают, что это не выбор. Я не выбирал это. Я просто… я просто люблю тебя. И от этого мне не больно. Больно от их слов. Больно от того, что мы должны это прятать. Больно от того, что мы… что мы неправильные. Он замолчал, и в тишине гостиной было слышно, как тяжело они оба дышат. Грудь Джисон вздымалась в такт груди старшего, и эта синхронность была одновременно и спасением, и пыткой. — Хани… — снова начал Минхо, и его голос сорвался, стал беззвучным, полным окончательной, беспросветной безнадёги. — Нам нужно… Он не договорил. Он не смог. Но «Хани» услышал невысказанное. Нам нужно прекратить. Нам нужно расстаться. Нам нужно забыть. И тогда он, не поворачиваясь, перебил его, и его собственный голос прозвучал таким же мёртвым и уставшим. — Я понял… я пойду. Он сказал это, потому что не мог вынести, чтобы эти слова произнёс Минхо. Лучше уж самому. Лучше уйти сейчас, сохранив в памяти тепло его объятий, чем услышать приговор из его рта. Джисон сделал движение, чтобы подняться с его колен, но в тот же миг почувствовал, как его запястья сжала стальная хватка. Тот не отпускал его. Он не сказал ни слова, но его пальцы, впившиеся в тонкие кости, кричали громче любых слов. И тогда младший, всё ещё не глядя на него, наклонился. Он прикоснулся губами к его шее, чуть ниже мочки уха, в то место, которое знал лучше всего. Он вдохнул его запах, пытаясь запечатлеть его в памяти навсегда, и уткнулся носом в его тёплую кожу, чувствуя, как по его собственным щекам снова текут слёзы. Минхо не отпускал его запястья. Его пальцы, белые от напряжения, впились в Джисона, словно боялись, что тот рассыплется в прах, едва его выпустят из объятий. — Не уходи, — его голос сорвался, став хриплым шёпотом, полным такой первобытной мольбы, от которой сжималось всё внутри. — Прошу… Останься со мной… Тот замер, не в силах пошевелиться, чувствуя, как по его спине пробежала дрожь. Он слышал, как его парень сглатывает комок в горле, пытаясь взять себя в руки. — Давай просто… просто фильм посмотрим, — выдохнул он, и слова его прозвучали как заклинание, как попытка вернуться в нормальность, которой для них больше не существовало. — Любой. Просто… чтобы ты был здесь. Джисон медленно повернул голову и встретился с его взглядом. Глаза Ли были огромными, влажными, и в отсвете торшера в них ярко блестели невыплаканные слёзы. Они стояли на краю, готовые хлынуть одним лишь движением ресниц. В этом взгляде был весь страх пятнадцатилетнего мальчишки, потерявшегося в жестоком мире, и вся отчаянная надежда взрослеющего юноши, цепляющегося за единственную соломинку. И в этот миг Джисон осознал это с новой, пронзительной силой. Он любил его. Не просто симпатизировал, не просто «встречался». Он любил его бесконечно, всем нутром, каждой клеткой, каждым вздохом. Он любил его руки. Длинные бледные пальцы, которые умели так нежно касаться его губ и шеи и так яростно сжимались в кулаки, чтобы защитить его от обидчиков во дворе школы. Он любил его смех — этот заразительный хохот, от которого становилось светло даже в самый пасмурный день. Он любил его глупые шутки, его упрямство в спорах о комиксах, его застенчивость, когда он показывал свои новые рисунки на асфальте. Он любил то, как Минхо слушал, когда он рассказывал о своих страхах, о призраках прошлого, о боли быть не таким. Он не перебивал, не давал советов. Он просто был рядом, и его молчаливое присутствие было крепче любых объятий. Джисон боялся. Боялся до тошноты, до ледяных мурашек по коже. Боялся не криков матери, не насмешек в школе. Он боялся потерять его. Потерять его руку в своей. Потерять его взгляд, полный понимания. Потерять право приходить к нему, когда становится невмоготу. Ли Минхо был не просто парнем. Он был всем его смыслом. Той точкой опоры, которая не позволяла ему рухнуть в пустоту. Тем, ради кого хотелось просыпаться по утрам, терпеть все эти унижения и злые слова. Ради одного лишь мимолётного прикосновения под партой, ради украдкой перекинутой записки, ради этого вот тепла его коленей под собой и его рук на своей талии. Мысль о том, что всё это могут отнять, была невыносимой. Она была страшнее падения с пожарной лестницы, страшнее любой царапины, страшнее ледяного дождя. Потому что дождь заканчивается, царапины заживают. А жизнь без него… это была бы не жизнь. Это было бы просто существование. Серая беззвучная пустота. Джисон не мог уйти. Не мог, даже если бы захотел. Его воля, его сердце, его душа — всё было приковано к этому парнишке на диване, который смотрел на него мокрыми от слёз глазами и умолял просто посмотреть фильм. Младший медленно, будто боясь спугнуть хрупкое мгновение, расслабился в его объятиях, позволив голове откинуться ему на плечо. — Хорошо, — прошептал он, закрывая глаза. — Останусь.

***

Они выбрали какой-то старый голливудский фильм, который шёл по телевизору. Никто не следил за сюжетом. Было лишь важно мерцание экрана в полумраке комнаты, приглушающее остроту пережитого, и тепло друг друга. Джисон всё так же сидел на коленях у Минхо, завёрнутый в одеяло, а его спина плотно прижималась к груди того. Руки старшего были обвиты вокруг него, ладони лежали на его животе, и тот чувствовал, как сквозь ткань худи передаётся ровный, успокаивающий ритм его сердца. Прошло, может быть, полчаса. На экране герои, пройдя через череду недоразумений, наконец признались друг другу в любви. Камера крупно показывала их лица, их взгляды, полные страсти. И вот они уже целуются. Страстно, без оглядки. Кадр сменился, и действие перенеслось в спальню. Началась та самая откровенная сцена. Стали слышны тяжёлые вздохи, закадровый шёпот, музыка заиграла томно и чувственно. Минхо сзади замер. Его дыхание, только что ровное, стало чуть слышнее. Джисон почувствовал, как мышцы его рук непроизвольно напряглись. В воздухе, ещё недавно наполненном лишь их общей болью и усталостью, повисло что-то новое. Что-то плотное, тревожное и одновременно манящее. То, о чём они оба думали, но боялись даже прошептать. Внезапно ладонь старшего мягко, но настойчиво закрыла ему глаза. — Не смотри, — его голос прозвучал хрипло, почти приказом. Тот на мгновение застыл в темноте, ощущая под веком тепло его кожи. Потом до него донёсся щелчок пульта, и комната погрузилась в оглушительную тишину. Мерцание экрана погасло. Остался только тусклый свет из коридора, падающий полосой на пол. Он медленно… очень медленно поднял руку и убрал ладонь Минхо со своего лица. Он не стал отстраняться, не отодвинулся. Он просто повернул голову и посмотрел на него через плечо. В полумраке его черты были смазаны, но глаза горели. В них не было ни намёка на смущение или стыд. Был вопрос. И была та же самая знакомая до дрожи тоска. Они смотрели друг на друга в тишине, которая гудела в ушах, как натянутая струна. Никто не произносил ни слова. Пальцы старшего, всё ещё лежавшие на его животе, слегка пошевелились. Потом его рука, движимая неосознанным импульсом, медленно, с бесконечной, почти мучительной осторожностью, скользнула вниз. Она проделала путь под краем одеяла и оказалась на ляжке того, поверх тонкой ткани чужих штанов. Прикосновение было горячим, почти обжигающим через ткань. Ладонь легла на бедро, пальцы слегка сжали мышцу, ощупывая и изучая её упругость. Это было не грубо, не похотливо. Это было… вопросительно. Полно такого трепетного, испуганного желания, что Джисон даже забыл, как дышать. Из его горла вырвался хриплый сдавленный стон. Негромкий, но в тишине комнаты прозвучавший громче любого крика. Звук полной потери контроля, за которым годами копились страх и жажда быть желанным. Он не оттолкнул его. Вместо этого его собственная рука, дрожа, накрыла руку того, лежащую на его бедре, и сжала её. Он держал её так, не позволяя уйти, но и не позволяя двигаться дальше. Его сердце колотилось где-то в горле, пульсируя в висках. — Хош… — его голос был беззвучным шёпотом, едва различимым. — Мы же не будем заниматься… этим? Минхо замер. В его позе и в его дыхании читалось полное недоумение. Он не понимал, о чём он. О поцелуях? Об объятиях? Они уже делали это. Или о чём-то, что показывали в том фильме? Джисон, чувствуя его замешательство, сжал его пальцы чуть сильнее, пытаясь найти слова, не произнося их. — Ну этим… — он сглотнул, чувствуя, как горит всё его лицо. — Взрослым. Слово повисло в воздухе, тяжёлое и неловкое. «Взрослым». Оно звучало так по-детски, так неуместно для той напряжённости, что сгустилась между ними. Оно было щитом, за которым он пытался спрятать свой животный страх и своё столь же животное любопытство. Словно очнувшись от сна, Минхо точно так же медленно, как и прикоснулся, убрал свою руку из-под его ладони, из-под одеяла. Его прикосновение исчезло, оставив на бедре того одно лишь воспоминание. Потом он мягко сдвинул Джисона со своих колен, встал с дивана. Его лицо в полумраке было скрыто. Он не смотрел на него. — Подожди, — тихо сказал парень и, развернувшись, вышел из гостиной в коридор. Его шаги затихли. Младший остался сидеть закутанный в одеяло, которое вдруг стало холодным и чужим. Стыд, жгучий и едкий, накатил на него волной. Он всё испортил. Своей глупостью, своей неуверенностью, этим дурацким словом «взрослым». Он отпугнул его. Оттолкнул в самый неподходящий момент.

***

Джисон молча вышел на площадку. Сквозь тонкую ткань футболки его тут же пронзил холод. Он увидел Минхо. Он сидел на бетонной ступеньке спиной к нему, и плечи его вздрагивали в такт прерывистому дыханию. Между пальцев его руки, опущенной на колено, тонкой струйкой поднимался сизый дымок. Он закурил. Резкий и едкий запах дешёвых сигарет резал нос. — Прости, — прошептал он, замирая в двух шагах от него. Старший медленно, словно через силу, повернул к нему голову. Глаза его были сухими, но красными от бессонницы и напряжения. Во взгляде не было обиды или упрёка — лишь пустота и усталое недоумение. — За что? — голос был хриплым от дыма. Он снова затянулся, и кончик сигареты ярко вспыхнул в полумраке. Джисон сглотнул, глядя на его пальцы, привычно сжимающие фильтр. — Ты обещал бросить, — тихо сказал он, и это прозвучало глупо, нелепо, как детский лепет на фоне всего, что случилось. Минхо коротко, безрадостно усмехнулся, выпустив дым уголком рта. — Да? Ну, сегодня, кажется, день разбитых обещаний. Он отмахнулся сигаретой, словно отгоняя и его, и свои мысли, и снова уставился в грязную стену. Тот понял, что его уход был не оскорбленной обидой. Это была попытка справиться с тем, с чем невозможно было справиться внутри, в четырёх стенах. Попытка заглушить одну боль другой, более привычной и физической. Он подошёл и сел рядом на холодный бетон, прижавшись щекой к его плечу. Тот не отстранился. Они сидели молча, и только дым сигареты медленно вился между ними, как призрак их тревог. — Мне придётся уехать, — вдруг, без предисловий, сказал Минхо, глядя прямо перед собой. — Родаки… Отец договорился о переводе. В другой город. Воздух застыл. Даже ветер в пролёте, казалось, затих на мгновение. — Уже? — выдохнул Хан, и это было всё, на что хватило сил. — Да. Уже. После всего этого… после того, что сегодня случилось. Они сказали, что это единственный способ «взять ситуацию под контроль». Отец… он у меня… — он замялся, подбирая слово, — ты знаешь, кто он. У фсбшников свои методы. Свои представления о порядке. Сын-педик — это пятно на репутации. Исправимое пятно. Исправимое расстоянием. Он швырнул окурок на пол и раздавил его с такой яростью, что крошки табака разлетелись во все стороны. — Они не будут ничего слушать. Для них это приказ. Джисон сидел, не двигаясь, чувствуя, как лёд нарастает у него внутри. Это было страшнее любого скандала, любой истерики. Это была безликая железная машина системы, которая сейчас раздавит его единственное счастье. И он ничего не мог поделать. — Когда? — прошептал он. — Не знаю. Недели две. Может, три. До конца учебного года, наверное. Они всё решат без меня. Минхо повернулся к нему, и в его глазах, наконец, прорвалась вся боль, которую он пытался задавить дымом и показным равнодушием. — Я не выживу там без тебя, — его голос сорвался, стал низким и надтреснутым. — Ты понимаешь? Я не просто не хочу. Я не смогу. Я… я сойду с ума. — Не говори так, — Джисон схватил его за руку, сжимая холодные пальцы. — Мы что-нибудь придумаем. Звонить будем. Писать… — И что? — тот горько усмехнулся. — Они проследят за всеми звонками, за всеми сообщениями. Они всё контролируют. Это будет тюрьма. Другая. С виду — обычный город, обычная школа. А на деле — камера. Он замолчал, смотря на их сплетенные пальцы. — Ты был прав, — тихо сказал старший. — Мы ещё дети. Мы не должны через это проходить. Не должны решать такие вещи. Но нам придётся. Тот прижался лбом к его плечу, закрыв глаза. Он больше не мог смотреть на эту пустую лестничную клетку, на этот мир, который с такой лёгкостью отнимал у него всё. — Тогда я поеду с тобой, — отчаянно прошептал он. — Не говори глупостей. Куда ты денешься? У тебя же… — он не договорил, но Джисон понял. У него была приёмная мать, которая, возможно, в эту самую минуту звонила в соцслужбы, сообщая о его побеге. Минхо вытащил из пачки ещё одну сигарету. Его движения были медленными. Он протянул её тому. — На, — тихо сказал он. — Раз уж конец света, можно и грехнуть. Младший смотрел на тонкую белую палочку, лежащую на его ладони. Он колебался. — Я не умею, — признался он, чувствуя себя снова глупым и неопытным. В уголках губ Ли дрогнула тень улыбки. Такая же уставшая, как и всё в нём сегодня, но настоящая. — Ничего сложного, — он произнёс это с внезапной нежностью, которая согрела его хриплый голос. — Главное — не бояться. Он вложил сигарету между пальцев того, поправив её положение. — Вот так. Не сжимай сильно. Теперь губами… Да, просто прикуси. Не кусай. Он щёлкнул зажигалкой. Оранжевое пламя вырвалось наружу, осветив на мгновение его серьёзное лицо и дрожащие ресницы Джисона. Он наклонился, неуверенно втягивая воздух. Сигарета не загоралась. — Слабее, — сказал Минхо, его дыхание смешалось с дымом от зажигалки. — Представь, что пьёшь коктейль через соломинку. Медленнее. Вторая попытка. Табак затлел, и младший, испугавшись, резко выдохнул, закашлявшись. Горький и противный вкус заполонил рот. Тот тихо рассмеялся. Не насмешливо, а тепло, по-доброму. — Ну вот, первый пошёл. Теперь главное — не глотай дым. Дай ему погореть во рту и выпусти. Как будто… как будто говоришь очень длинное и усталое слово. Джисон кивнул, снова поднёс сигарету к губам и на этот раз сделал всё как надо. Ядовитый дым заполнил рот, и он выпустил его облачком в холодный воздух лестничной клетки. Голова слегка закружилась, но было и странное ощущение, будто он разделил с любимым что-то очень личное, какую-то его секретную и взрослую боль. Два тонких дымных шлейфа поднимались вверх, сливаясь под потолком в одно серое облако. Минхо наблюдал за ним, и его взгляд смягчился, утратив на мгновение свою щемящую горечь. — Видишь? — сказал он. — Не так страшно. Хан снова затянулся, на этот раз увереннее. Кашель не последовал. Было только горькое послевкусие и странное, тяжелое спокойствие. Тот внимательно смотрел на своего мальчишку, на его сконцентрированное лицо, на то, как он держит сигарету — ещё по-детски неловко. Потом он медленно поднял руку и положил свою ладонь ему на затылок, нежно проводя пальцами по его волосам. Он притянул его к себе и мягко, почти невесомо, прикоснулся губами к его виску, в самое место, где пульсировала кровь. Тот закрыл глаза, чувствуя прикосновение его губ и запах табака, смешанный с его собственным, знакомым запахом. Он сделал последнюю затяжку, чувствуя, как горький дым заполняет лёгкие. После посмотрел на тлеющий кончик, затем поднял глаза на старшего. В его взгляде плескалась та же тревога, что сжимала и его собственное сердце. — А что будет завтра? — едва слышно спросил он, словно боялся спугнуть хрупкое затишье. — В школе… Все эти слухи… Вопрос повис в холодном воздухе между ними, тяжёлый и неотвратимый, как приговор. Тот парень на секунду замер, его взгляд ушёл куда-то в сторону, в темноту лестничного пролёта. В его глазах мелькнул тот самый страх, тот самый ужас перед насмешками, презрением и необходимостью снова прятаться. Но он поймал взгляд Джисона, увидел в нём отражение собственной паники — и его собственные черты внезапно ожесточились. Он выпрямил спину, и когда заговорил, в его голосе зазвучали стальные нотки, которых там не было секунду назад. — А пусть себе говорят, — произнёс он твёрдо, почти вызывающе. — Мы просто убежим от них. От всех. Он повернулся к младшему, и его глаза горели странным и отчаянным огнём. — Слышишь? Мы просто возьмём и уйдём. Куда глаза глядят. Только мы. Нас не сломят и нас не изменят. Наша любовь сильнее их никчёмных правил и их грязных сплетен. Он говорил это с такой верой, с такой яростной убеждённостью, что на мгновение Джисон сам поверил в эту сказку. Поверил, что они могут вот так просто, взявшись за руки, шагнуть в никуда и оказаться в мире, созданном только для них двоих. В мире, где не будет ни осуждающих взглядов, ни хлопающих дверей, ни приказов о переводе в другой город. Но сказка длилась недолго. Минхо закончил говорить, и его взгляд снова стал прежним. Испуганным и усталым. Он сам не верил в то, что только что сказал. Это была не уверенность, а отчаянная попытка защитить и себя, и того, кто сидел рядом, от наступающей реальности. Он боялся завтрашнего дня. Боялся до тошноты. Он резко, почти грубо, потушил окурок о бетон ступеньки и встал. Пыль пепла осыпалась на пол. — Пойдём уже, замёрзнешь тут, — буркнул он, отворачиваясь, чтобы скрыть дрожь в голосе и предательскую влагу на глазах. Он толкнул дверь в квартиру и скрылся в тёплом полумраке прихожей, оставив младшего одного на лестничной клетке. Дверь не захлопнулась до конца, она приоткрылась на несколько сантиметров. Он сидел ещё несколько секунд, глядя на эту щель, за которой был весь его мир — испуганный, отчаявшийся, но всё ещё его. А вокруг, в холодном воздухе, всё ещё витали слова о побеге и нерушимой любви. Слова, которые были красивой, но горькой ложью, придуманной от страха. Ложью, за которую в эту ночь хотелось держаться изо всех сил.