На полях его души

Путь от библиотеки до гриффиндорской башни показался Гермионе бесконечным. Каменные стены, обычно такие надежные и знакомые, будто сомкнулись вокруг нее, шепча обрывки только что прочитанного. «Грейнджер... Слишком умна для своего же блага...» Щеки ее пылали, и она была благодарна пустынным в этот час коридорам. Она не замечала проходящих мимо портретов, не слышала отдаленного эха голосов из Большого зала. Весь ее мир сузился до хаоса в голове, где обрывки язвительных комментариев о зельях сталкивались с нервным, почти неистовым почерком, выведшим ее имя. И эти обрывочные, полные боли мысли о Лили. Каждое ее воспоминание о Северусе Снейпе – каждый взгляд, полный ненависти, каждая ядовитая насмешка – теперь переворачивалось и представало в новом, шокирующем свете. Это была не ненависть. Это была отчаянная, искаженная маской попытка... чего? Защитить? Приблизить? Оттолкнуть, чтобы не причинить большей боли? Она не знала. Знала лишь одно – она прикоснулась к чему-то настоящему, хрупкому и запретному, и теперь не могла просто отойти в сторону. Огонь в гостиной Гриффиндора мерно потрескивал, но Гермиона не чувствовала его тепла. Она сидела, уставившись в раскрытый учебник по истории магии, но строки расплывались перед глазами, превращаясь в острые, знакомые закорючки на полях потрепанной книги. «Проклятая любознательность.» «Почему она их терпит?» «Лили... прости. Она...» Она зажмурилась, пытаясь прогнать навязчивые фразы, но они врезались в память глубже, чем любое заклинание. Сидеть сложа руки было невозможно. Ее ум, тот самый «проклято-любознательный» ум, требовал ответов, системы, логики. Она должна была понять, должна была посмотреть ему в глаза и увидеть правду – ту самую, что он так яростно пытался скрыть в библиотеке. Страх быть отвергнутой, осмеянной или наказаной отступил перед жгучей необходимостью докопаться до сути. Она не будет прятаться и строить догадки, она пойдет и потребует ответов. Это решение, родившееся из смятения, принесло странное успокоение. Путь был ясен. С этим решением она поднялась в спальню. Даже тревожные мысли не смогли помешать накопившейся усталости взять свое. Погружаясь в сон, она уже мысленно готовилась к завтрашнему разговору, который мог перевернуть всё.

***

Снейп стоял посреди своего кабинета, дышал ровно и глубоко, отработанными движениями восстанавливая порядок с помощью волшебной палочки. Осколки вазы собрались воедино, пятна крови исчезли с пола. Внешне – все было как прежде. Внутри – все еще бушевал ураган. Его план был прост и жесток: стать для нее тем монстром, в которого верил весь мир. Оскорбить, унизить, заставить ее содрогнуться и отступить. Это был щит и меч одновременно. Но когда он попытался представить ее лицо – не гневное и растерянное, как в библиотеке, а раненное, с глазами, полными боли и разочарования, – его собственное сердце сжалось так, будто его снова кусала Нагайна. Он схватился за край стола, костяшки пальцев побелели. «Слабак. Сентиментальный дурак, – прошипел внутренний голос, так похожий на голос его отца. – Ты всегда был слабаком, когда дело касалось их». «Их». Мысленно он всегда делил женщин своей жизни на две категории: Лили... и ОНА… Грейнджер… И сейчас, готовясь причинить боль одной, он не мог не вспомнить другую. Его разум, предательский и неумолимый, отбросил его в самый унизительный момент его жизни. Не в объятия Темного Лорда. Не в момент убийства Дамблдора. А в ту ночь в Хогвартсе, когда он, окровавленный, умирающий, стоял на коленях перед тем мальчишкой. «Возьми... Возьми это...» «Нет, – мысленно застонал он сейчас, чувствуя, как та же жгучая беспомощность заливает его. – Только не это». Но память была безжалостна. Он снова чувствовал холодный камень под коленями, липкую теплоту крови на шее. Он видел лицо Поттера, этого вечного символа его позора, и ощущал, как из него вырывают самое сокровенное – его любовь, его боль, его вину – все, что делало его человеком, а не просто орудием. Он оставался голым и опустошенным, а в руках у того мальчишки оставались не только слезы по Лили, но и обрывки чего-то еще, чего-то нового и непонятного, связанного с Грейнджер. И теперь история, казалось, повторялась. Сначала Поттер – ворвавшись в его мысли, как в запертую комнату, – увидел самое сокровенное. И среди этого сокровенного, в самых потаенных уголках, хранились уже тогда мельком брошенные взгляды, мимолетные мысли, еще не осознанные самим им, но уже посвященные ей. Поттер, этот вечный свидетель его унижений, наверняка видел и это. Возможно, не придал значения, а возможно и запомнил. И теперь, если эта пронырливая девочка начнет задавать вопросы, если она свяжет записи в книге с тем, что когда-то видел Поттер... Он представил их разговор, ее догадливый взгляд, его неловкие попытки что-то объяснить – и содрогнулся. Это будет цирк. Унизительный, жалкий цирк, где он станет посмешищем. Герой войны, влюбленный в ученицу, в лучшую подругу сына его погибшей любви. Мысль о том, что его тайна, даже не названная вслух, уже известна Поттеру и может вот-вот стать достоянием ее любопытства, была невыносима. Она грозила не просто вырвать память, а выставить на всеобщее обозрение все его жалкие, неприкаянные чувства. «Нет. Никогда». Воспоминание сжалось как пружина и выстрелило в настоящее ледяной яростью. Он выпрямился, дрожь в руках исчезла, глаза стали пустыми, как два обсидиановых осколка. Он не позволит ей этого. Он не даст ей разорвать его на части, как это сделал ее знаменитый друг. Если нужно стать чудовищем, чтобы защитить последние остатки своего достоинства, он им станет. Он нанесет удар первым.

***

Сердце Гермионы бешено колотилось, отдаваясь глухим, тревожным стуком в висках, но разум был ясен и холоден, словно отточенный клинок. Каждый шаг по знакомым, ведущим вниз каменным ступеням давался ей с огромным усилием воли, но отступать она уже не могла. Влажный, прохладный воздух подземелья обволакивал ее, пахнущий сыростью, целебными травами и чем-то неуловимо горьким, что было сутью этого места – и его обитателя. Дверь в класс была приоткрыта, и сквозь узкую щель струился тусклый свет. Задрожавшими, вспотевшими ладонями она сгладила складки своей мантии, делая глубокий, успокаивающий вдох, который не принес никакого успокоения. В груди все сжималось в тугой, болезненный комок трепетного ожидания и леденящего страха. Она сделала шаг внутрь, и предательский скрип половицы выдал ее присутствие. – Профессор? – тихо произнесла Гермиона, и ее собственный голос показался ей до боли хрупким и чужим в гулкой, насыщенной ароматами тишине классной комнаты. Он замер, но не обернулся. Его спина, прямая и неприступная, была обращена к ней, словно каменная стена. – Мисс Грейнджер, – его голос был низким и ровным, без единой нотки эмоций, выхолощенным и безжизненным, отчего по ее коже пробежали мурашки. – Урок начнется через пятнадцать минут. Если вы пришли за дополнительными очками за рвение к учебе, то вы опоздали ровно на семь лет. Горькая обида, острая и колючая, на мгновение подступила к ее горлу, но она подавила ее, сделав еще один неуверенный шаг вперед. – Я пришла поговорить, – сказала она, и на этот раз в ее голосе прозвучала твердая, хоть и отчаянная решимость. – О книге. Наконец он повернулся, и она едва сдержала вздох, ощутив новый, ледяной укол разочарования. Его лицо было бледной, бесстрастной маской, но не это ее испугало. Его глаза... Они были пусты. В них не было ни гнева, ни раздражения, ни той паники, что она видела в библиотеке. В них не было ровным счетом ничего. Это была стена, высокая, холодная и абсолютно неприступная, возведенная специально для нее. – Разговор окончен, – отрезал он, и его взгляд, тяжелый и безразличный, скользнул по ней, будто она была пылью на его мантии. – Вы обладаете поразительной неспособностью понимать простейшие указания. Вас попросили забыть. Единственное, что должно вас интересовать сейчас – это не испортить зелье Живой смерти и не ошпарить этим безрассудным умом своего соседа. Он повернулся к столу, демонстративно закончив разговор, и ее охватило жгучее, беспомощное чувство стыда и гнева. Его слова, отточенные и ядовитые, должны были ранить. Они и ранили, проникая глубоко внутрь, подобно лезвию кинжала. Но сквозь пронзительную боль она с поразительной ясностью увидела это... Игру. Слишком уж идеальной была эта маска. Слишком уж резким и неестественным был этот переход от вчерашней паники к сегодняшнему ледяному безразличию. Она не знала, что он задумал, но она смотрела в эти пустые, черные глаза и понимала одно – все, что он сейчас делал, было ложью. Сплошной, отчаянной ложью. – Хорошо, профессор, – сказала она тихо, но так, чтобы он точно услышал, вкладывая в свои слова всю оставшуюся твердость. – Как скажете. На сегодня... Она развернулась и вышла из класса, чувствуя на спине его пристальный взгляд. Взгляд, в котором, ей показалось, на секунду мелькнуло нечто, совсем не похожее на лед. Нечто похожее на ярое, почти паническое разочарование.