Скрещенные звезды

— Иногда мне кажется, будто все это нереально, — тихий голос растворился в сумраке спальни. Воздух в комнате замер, будто и вправду ожидая ответа. Пылинки, кружащиеся в луче единственной настольной лампы, застыли на месте. Свет от абажура падал на разбросанные по столу листы исписанной бумаги, выхватывая из полумрака нервные, угловатые буквы. Не отрываясь от стекла, за которым медленно гасли городские огни, Женя провела пальцем по холодному стеклу, рисуя незамысловатый узор в виде сердца. — Может, это потому что так оно и есть? ———•𖤐•———• 𓅪𓅫 •———•𖤐•———  Византия Портовый квартал Неорион Х век Воздух на базаре был густым и тяжёлым, пах пылью, жареным нутом и человеческим потом. Женем, прижавшись спиной к глиняной стене эргастирия, вполглаза следила за сестрой. Мари скользила меж прилавков, как тень, её пальцы незаметно коснулись разваленного на блюде сыра, и ломоть исчез в складках её простого хитона. Потом её ладонь мелькнула у лотка с финиками. Ещё мгновение — и у грушевого торговца. — Эй, девица! — зарычал торговец, хватая Мари за запястье. — Куда спешишь? Платить будешь? Глаза Мари, широкие и ясные, будто омуты, смотрели на него без единой искорки страха. Она без колебаний потянула руку на себя. — Руки убери! — рыкнула Женем, резко вынырнув из толпы и встав меж них, как щит. Её стриженые волосы торчали ёжиком, а во взгляде горел знакомый огонь дерзости. — Дочку свою не узнал? Она же к тебе с поклоном, а ты её — хвать! Торговец опешил, на мгновение отпустил хватку. Этого мига хватило. Мари вырвалась, а Женем с размаху толкнула лоток. Деревянная стойка с грохотом рухнула, зрелые груши покатились по пыльной мостовой. — Держи их! Воры! — завопил торговец, но его крик утонул в общем гвалте. Сестры без промедлений рванули прочь, ловко лавируя меж возов и горластых горожан. За спиной нарастал гул погони. — К бочкам! — скомандовала Женем, грубо подталкивая сестру вперёд. Мари мчалась, не оглядываясь, прижимая к груди добычу — краюху сыра и пригоршню фиников. Дыханье свистело в ушах в такт тяжкому стуку сердца. Они уже почти достигли спасительного поворота к гавани, где в грудах сетей и канатов можно было легко скрыться. И тут из-за угла, из-под тёмных сводов стег, появилась небольшая процессия. Впереди шли двое стражников, расчищая путь, а за ними, важно восседая на муле, покачивался тучный мужчина в дорогих, но покрытых пылью одеждах. Звали его Никифор — сборщик податей. Его имя в квартале Неорион произносили шёпотом, с ненавистью и страхом. Он облагал налогом не только товар, но и воздух в амбарах, и тень от парусов, и сам факт существования честного труженика. Стоило ему заметить малейший достаток — и семья в одночасье могла лишиться всего по надуманному обвинению в неуплате. В его руках судьбы ломались, как сухие ветки. Его улыбка была слаще мёда, а слова — острее кинжала. Мари, обернувшись на крик сестры, не успела свернуть. Она с разбегу врезалась в бок упитанного мула. Тот фыркнул и шарахнулся в сторону. Сестра отлетела назад и грузно шлёпнулась на камни, рассыпав украденную снедь. — Ах ты, дрянь! — взревел седок, едва удержавшись в седле. Его жирное, обрюзгшее лицо побагровело от ярости. Он медленно, с трудом сполз с мула и тяжёлой поступью направился к ошеломлённой девушке. — Смотри-ка, — прошипел он, и его голос, низкий и маслянистый, заставил содрогнуться даже некоторых зевак в толпе. — Не только воровать мастерица, но и дорогу благородным гражданам перебегать. Видно, подати для твоего притона слишком малы, коли на такую наглость силы хватает! Или, может, ты — беглая рабыня какого-нибудь несостоятельного должника? На твою поимку, быть может, назначена награда? Из-за спины сборщика налогов появился тщедушный человек в темном, но опрятном хитоне. Его лицо было непроницаемым, а глаза, маленькие и острые, как буравчики, впились в Мари. Это был Макгаффин, правая рука и тень Никифора. — Тысяча извинений, сахир, — его голос был тихим, но прорезал шум толпы, как тонкое шило. — Позвольте мне. Эти уличные крысы недостойны и пыли с ваших сандалий. Никифор, всё ещё пыхтя от ярости, кивнул, скрестив руки на груди, с наслаждением ожидая развязки. Макгаффин сделал шаг вперёд и присел на корточки перед Мари. Его маленькие, острые глаза, лишённые ресниц, с неумолимым любопытством буравили её. Девушка, чувствуя на себе этот пронзительный, почти физический взгляд, отчаянно старалась скрыть лицо, уткнувшись взглядом в трещину между камней, сжимая в кармане кулаки так, что ногти впивались в ладони. — Полно, полно, дитя, — произнёс Макгаффин с притворной, леденящей душу мягкостью. — Не прячь свой лик. Позволь нам взглянуть. Такая юная… а в глазах… нет, это не просто страх. Это что-то иное. Господин Никифор, без сомнения, прав. В этих глазах читается не простая участь. Может, ты дочь опального стратига? Или потомственная гадалка, скрывающаяся от закона? Его тонкая, почти бескровная рука медленно потянулась к её лицу, чтобы откинуть выбившиеся пряди. Мари инстинктивно отшатнулась, сердце заколотилось, словно пытаясь вырваться из клетки рёбер. Женем, стоявшая в нескольких шагах, сжала кулаки и сделала стремительный шаг вперед, но её остановил предостерегающий взгляд сестры. И тогда, отчаявшись, чувствуя, что её вот-вот схватят, Мари сделала единственное, что оставалось. Она резко подняла голову и прямо, в упор, встретилась взглядом с Макгаффином, а потом перевела его на Никифора. В её широких, ясных очах не было ни мольбы, ни подобострастия — лишь яростный, животный вызов. И в этот миг её взгляд, скользнув по багровеющему от гнева лицу Никифора, неожиданно зацепился за маленькую деталь. На его могучей, отягощённой яствами груди, поверх дорогого, но испачканного пылью хитона, на тонкой серебряной цепочке висел кулон. Неброский, потускневший от времени, но отчётливо видимый. Пятиконечная звезда. Она не помнила, чтобы видела его раньше. Ни в кошмарах, ни наяву. Но при виде этого кулона время для неё остановилось. Шум рынка, крики, тяжёлое дыхание Никифора — всё это утонуло в оглушительной тишине, нахлынувшей изнутри. В груди что-то сжалось, заставив перехватить дыхание, и по телу разлилась странная, щемящая теплота, смешанная с необъяснимой болью и тоской. Это было чувство глубже памяти, сильнее страха — безмолвный зов крови, отзвук забытой клятвы. — Что с ней? — фыркнул Никифор, раздражённый её внезапной неподвижностью. —  Испугалась? Иль красота моя её сразила? Он самодовольно поправил складки на хитоне, и это движение заставило серебряную звезду качнуться, сверкнув в солнечном луче. И в этот самый миг, пока все взгляды были прикованы к Мари и Никифору, Женем, действуя на чистом инстинкте и ярости, метнула руку к ближайшему лотку. Её пальцы нащупали что-то мягкое и упругое. Не целясь, с силой, рождённой отчаянием и ненавистью, она швырнула это. Переспелый помидор, алый и сочный, описал в воздухе короткую дугу и с глухим, сочным шлёпком размазался по затылку и шее Никифора. Алые брызги и липкий сок заляпали его аккуратно подстриженные волосы и воротник дорогого хитона. Наступила та самая, выстраданная секунда полного, абсолютного ступора. Никифор замер, его спина выпрямилась, а плечи одеревенели. Он медленно, будто с огромным трудом, повернул голову, разглядывая красные капли, капающие с его волос на его же плечо. Лицо, ещё недавно багровое, стало точь-в-точь как прилетевший несколькими секундами ранее помидор. Это было не просто пятно. Это был плевок в его власть, в его статус, в саму его неприкосновенность, нанесённый исподтишка, что делало оскорбление в сто крат унизительнее. — СХВАТИТЬ ИХ! ВЯЗАТЬ ВСЕХ! — прохрипел он, уже не помня себя, срываясь на визгливый, истеричный крик, вращая налитыми кровью глазами и не зная, куда именно бросаться. Но те несколько мгновений, что он и его стражники провели в параличе, оказались бесценными. Мари, всё ещё сидя на земле, встретилась взглядом с Женем. В глазах старшей сестры читался не только испуг, но и дикое, торжествующее ликование. Этого было достаточно. Мари, как пружина, сорвалась с места. Женем, оттолкнув зазевавшегося стражника, бросилась за ней. Они, как две тени, нырнули в ближайший тёмный проулок, оставив позади себя орущего от бессильной ярости Никифора, вытирающего томатный сок с лица, и его помощника. Макгаффин же не кричал и не метался. Он стоял неподвижно, и его холодный взгляд провожал беглянок. ———•𖤐•———• 𓅪𓅫 •———•𖤐•———  Убежищем сестрам служило заброшенное помещение под лестницей в одном из портовых складов. Воздух здесь был спёртым и пах старыми канатами, рыбой и пылью. Сквозь щиты в стенах пробивались тонкие лучи заходящего солнца, в которых кружилась мошкара. Мари сидела, поджав колени, и смотрела в одну точку перед собой. Её пальцы нервно теребили край одежды. — Ну, выкладывай, — хрипло проговорила Женем, разламывая украденную краюху хлеба пополам и протягивая сестре большую часть. — Что там за звезда, что ты в себя не приходишь? Мари медленно подняла на неё глаза. В них не было прежней ясности — лишь тёмная, незнакомая одержимость. — Мне нужен этот кулон, Женем. — Её голос звучал глухо, но с неумолимой убеждённостью. — Он должен быть у меня. — Должен? — фыркнула старшая сестра, с силой откусывая хлеб. — Он на груди у Никифора висит! У Сама-Знаешь-Кого! Ты сегодня видела, чем это чуть не кончилось? Помидором в спину — это ещё цветочки! В следующий раз он велит нас высечь на той же площади! — Я знаю, — прошептала Мари. — Но я не могу объяснить. Это… это как зов. Как будто кто-то шепчет мне, что без него я не найду того, что ищу. Я и сама не понимаю. Но я должна его заполучить. Женем смотрела на неё, и её собственное сердце сжималось от странной тоски. Она видела в сестре не каприз, а нечто большее — глубинное, почти мистическое стремление, которое пугало своей силой. — И что ты предлагаешь? — наконец, спросила она, сдаваясь под напором этого взгляда. — Пролезть в его дом? Нас и так едва не скрутили, а теперь он нас в лицо знает! — Тогда подкараулим, — с горячностью выпалила Мари. — Узнаем, где он бывает, по каким улицам ходит. Он же не всегда окружён стражей. Можно устроить засаду. Или… или подкупить кого-то из его слуг. Женем снова фыркнула, на этот раз с горькой усмешкой. — Подкупить? На что? На наши украденные финики? Мари, очнись! Это безумие! — А ты предлагаешь просто забыть? — голос девушки дрогнул. — Бросить это? Я не могу! Я не смогу! Она смотрела на сестру с такой отчаянной мольбой и такой непоколебимой верой в свою правоту, что Женем почувствовала, как её собственное сопротивление тает. Она видела в этой затее верную гибель. Каждое слово разума кричало ей, что нужно бежать из города, пока не поздно. Но она также видела, как дрожит подбородок сестры, и понимала: оставить Мари одну — значит предать её, что куда страшнее, чем любая погоня. Она тяжело вздохнула, сдаваясь. — Ладно, чёрт с тобой. Любой ценой, говоришь? Значит, любой. Но с моими условиями. Никаких пиров. Никаких слуг. Мы следим. Ищем слабое место. И если шанса не будет — мы уходим. Я не позволю тебе полезть на верную смерть. Договорились? Мари кивнула, и её лицо внезапно озарилось такой яркой, безудержной надеждой, что Женем на мгновение показалось — ради этого света и правда можно рискнуть всем. Даже собственной шкурой. — Договорились, — выдохнула Мари, и впервые с момента их побега на её губах дрогнуло подобие улыбки. — Спасибо. — Да уж, — буркнула сестра, отворачиваясь и делая вид, что снова занята хлебом. — Спасибо говори, когда живыми из этой затеи выберемся. Если выберемся. ———•𖤐•———• 𓅪𓅫 •———•𖤐•——— Перевоплощение было не из приятных. Грубые повязки туго стягивали грудь, заставляя дышать поверхностно и часто. Сажа, растёртая по лицу и шее, липла к коже и пахла пеплом. Их собственные, коротко стриженные волосы торчали беспорядочно. В поношенных, но чистых хитонах они походили на двух тощих, перепачканных работой юнцов. — Смотри и запоминай, — Женем, сжавшись в тени арок напротив дома Никифора, жестом указала на богатый особняк. — Вон там вход и выход, стоят стражи. Сегодня мы за ними проследим и уйдем. Всё, как договаривались. Тихо. Сейчас не время для... Она не договорила. Мари замерла, уставившись на подъезжающие к дому носилки и повозки. Факелы уже зажигали в преддверии вечера, освещая дорогие одежды гостей. Из распахнутых дверей лилась музыка и доносился смех. — Пир, — прошептала она, и в её глазах вспыхнул тот самый опасный огонёк, что так пугал Женем. — Сегодня пир. Все будут пьяны и веселы. Шум, суматоха... Это идеальный шанс. — Нет! — резко прошипела Женем, хватая её за локоть. — Это идеальный шанс угодить в темницу! Мы договаривались на тихую слежку, а не на пляски в логове льва! — Я не могу ждать! — голос Мари дрожал от нетерпения. — Он там! Я чувствую! И если я упущу этот момент, другой может не случиться! Я сказала — любой ценой. Так вот она, цена. — Цена — это наша жизнь, глупая! — Женем с силой сжала её руку, пытаясь встряхнуть. Но её младшая сестра вырвалась. — Тогда оставайся. Я справлюсь одна. И прежде чем Женем успела что-либо предпринять, Мари выпрямилась, откашлялась, и её осанка изменилась. Плечи расправились, взгляд стал наглым и самоуверенным. Она шагнула из тени и направилась к сверкающему дому, оставив Женем с комом отчаяния в горле. У резных дверей, охраняемых двумя дюжими стражниками в блестящих кирасах, её путь преградило копьё. — Стой! Куда, грязь уличная? Мари не смутилась. Она вытянулась в струнку и сделала вид, что вытирает грязные руки о свой хитон. — К милостивому господину Никифору, — её голос прозвучал чуть выше обычного, но уверенно. — Мы... я, Марин, и мой брат Жаном, торговцы из Антиохии. Привезли для господина диковинный товар, о котором его слуга извещал. Шёлк, что мерцает, как лунный свет! Благовония, что пьянят, как сама Кирена! Боимся, как бы не перехватили конкуренты. В этот момент к ним подскочила запыхавшаяся Женем. Лицо её было бледным под сажей, но она тут же подхватила игру, ударив себя по лбу. — Бежим, братец, бежим, а ты тут задерживаешься! — она обратилась к стражникам с подобострастной ухмылкой. — Простите его, благородные, юнец он ещё, от вида такого дома глаза разбежались. Товар-то у нас на повозке, но образцы господину Никифору лично показать велено! Стражи переглянулись. Один из них, поморщившись, буркнул: — Ничего про какой шёлк нам не известно. — Так это же тайна! — живо воскликнула Мари, делая вид, что оглядывается по сторонам. — Сам господин Макгаффин наставлял — тише воды, ниже травы! Упоминание имени всевидящего помощника возымело действие. Второй стражник, пожилой и более уставший, махнул рукой. — Ладно, проходите. Но прямо в приёмную, к управителю. И без образцов ваших! Господа пируют, не до вас. Он отступил, пропуская их. Сердце Мари заколотилось так, что, казалось, было слышно в тишине, наступившей за спиной стражников. Она переступила порог, и роскошный, наполненный музыкой и говором дом поглотил её. Женем последовала за ней, бросив последний взгляд на уходящую свободу. Они были внутри. Ловушка захлопнулась. Воздух в пиршественном зале был густым и сладким, словно мёд. Он состоял из запахов жареного ягнёнка, дорогих мирровых благовоний, винных паров и человеческого пота. Мари, прижимаясь к стенам, залитым фресками, медленно продвигалась вдоль зала. Её взгляд был прикован к возвышению, где, откинувшись на подушки, восседал Никифор. Он был похож на разжиревшего паука в центре своей паутины, и его грудь, украшенная тяжёлыми золотыми нитями, манила и пугала одновременно. Но расстояние и мелькающие слуги не давали разглядеть детали. Тем временем Женем, исполняя свою роль, уже влилась в толпу. Она размахивала руками, изображая из себя заезжего молодчика, и голос её, нарочито хриплый, нёсся над гамом: — ...а в гавани Александрии я видел корабль с парусами из шёлка! Капитан — великан с голубыми глазами — клялся, что привёз их с самого края света, где солнце садится в океан! Несколько гостей, уже изрядно выпивших, с интересом слушали её небылицы. Двое стражников у входа переглянулись и усмехнулись — куда безопаснее слушать сказки, чем зорко следить за каждым. Именно тогда Женем заметила мальчика. Он сидел в тени огромной амфоры, свернувшись калачиком, и его огромные, тёмные глаза, полные недетской усталости, смотрели на неё. Он был грязен и одет в лохмотья, явно чужеродный элемент в этом блеске. В его руке зажат был кусок хлеба, стащенный, судя по всему, с чьего-то блюда. Женем почувствовала внезапный укол жалости. Свой, — пронеслось у неё в голове. Она медленно приблизилась, опустилась на корточки, делая вид, что поправляет сандалию. — Эй, паренёк, — тихо прошептала она. — Тоже сюда за добычей прокрался? Мальчик не ответил. Он лишь внимательно смотрел на неё, а потом медленно, почти неуловимо, кивнул. — Я тебя понимаю, — ещё больше смягчив голос, сказала Женем. Ей вдруг до боли захотелось, чтобы у них был сообщник, хоть какой-то шанс на удачу. Глупость, вызванная симпатией и нервным напряжением. — Мы с братом... нам нужна одна безделушка. Маленькая звёздочка, на цепочке. У того, толстого. — Она едва заметно мотнула головой в сторону Никифора. — Как думаешь, реально стащить? Мальчик снова кивнул, и в его глазах что-то мелькнуло — то ли одобрение, то ли предупреждение, но Женем, ослеплённая надеждой, истолковала это как поддержку. Она улыбнулась ему и, ободрённая, вернулась к своей роли рассказчика, даже не подозревая, что только что выдала их единственную тайну первому встречному. В это время Мари, наконец, преодолела зал. Она оказалась в нескольких шагах от ложа Никифора. Теперь она видела каждую складку на его хитоне, каждую каплю пота на его лбу. Её сердце колотилось где-то в горле. Она заставила себя поднять взгляд, ища взлётом глаза ту самую серебряную звёздочку, этот символ её наваждения. И её мир рухнул. Грудь Никифора была пуста. Ни цепочки, ни кулона. Лишь дорогая вышивка да жирные складки шелка. Пустота. Её план, её одержимость, весь этот безумный риск — всё оказалось бессмысленным. — Что ты таращишься, мальчишка? — внезапно рявкнул Никифор, заметив её пристальный взгляд. — Видал, как настоящие патриции живут? Иль подарка просишь? Мари он, конечно, не узнал. Грязь, короткие волосы и мужская одежда сделали своё дело. Но её ошеломлённая, потерянная поза, широко распахнутые от ужаса глаза привлекли внимание того, кто был куда проницательнее. Макгаффин, стоявший всё это время в тени за ложем своего господина, сделал бесшумный шаг вперёд. Его взгляд, холодный и точный, как отточенный стилет, скользнул по её лицу, задержался на глазах — этих ясных, слишком выразительных глазах, которые он запомнил на рынке, несмотря на всю грязь. И его тонкие губы растянулись в узкой, безрадостной улыбке. — Не подарка он просит, ваша милость, — голос Макгаффина, тихий, но ясный, прорезал шум пира, и несколько ближайших гостей замолчали, прислушиваясь. — И не на вашу жизнь взирает с восхищением. Он ищет... кое-что другое. Не так ли, девица? Последнее слово он произнёс с убийственной мягкостью. Прежде чем Мари успела среагировать, его костлявая рука молниеносно метнулась вперёд. Холодные пальцы впились в её подбородок, с силой заставляя поднять голову. — Сними с себя грязь, и я увижу ту самую наглую мордочку с рыночной площади, — прошипел он, его глаза в упор изучали каждую черту её лица. Мари попыталась вырваться, но его хватка была железной. В борьбе её рукав сполз, обнажив тонкое, изящное запястье — слишком изящное для юноши-торговца. — И посмотрите все! — Макгаффин громко воззвал к залу, не отпуская её и демонстрируя её руку. — Взгляните на эти запястья! Разве такие бывают у парней, что таскают тюки в порту? Это женские руки! Сначала наступила тишина, шоковая и гнетущая. А потом зал взорвался. — Женщина? Под личиной юнца? — Шпионы! Клянусь Гермесом, он прав! — В моём-то доме! — взревел Никифор, багровея. — Переодетые женщины! Какое надругательство! Шёпот, полный ужаса и возмущения, пополз по залу, превращаясь в гул. Добродушные улыбки сменились масками гнева и страха. Слово «шпионы», брошенное Макгаффином, упало на благодатную почву. — Шпионы! — кто-то крикнул уже во весь голос. — Воры! Держите их! Мари, вырвавшись из захвата Макгаффина, рванула за собой ошеломлённую Женем. Они нырнули в самую гущу перепуганных, мечущихся гостей, используя их как живой щит. Зал погрузился в вавилонское столпотворение: дамы визжали, мужчины орали, сталкиваясь друг с другом, падали подносы с яствами, а по мраморному полу растекалось вино, словно кровь. — К окнам! — прохрипела Женем, прокладывая путь локтями. Но путь к главному выходу был отрезан сбежавшимися стражниками. Тогда Мари, не раздумывая, вскочила на низкий пиршественный стол. Тарелки с мясом и фруктами полетели на пол, а она, как акробат, пробежала по нему, тяня за собой сестру. Женем последовала за ней, их грязные сандалии скользили по разлитому маслу и соусам. Стражники, отталкивая гостей, полезли на стол вслед за ними. Девушки спрыгнули с другого конца и юркнули в один из тёмных боковых коридоров, ведущих вглубь дома. За ними, словно тень, увязался тот самый мальчишка-сирота. Он не отставал ни на шаг, его босые ноги бесшумно ступали по каменным плитам. Погоня не утихала. Топот тяжёлых сапог и злобные крики преследовали их по лабиринту плохо освещённых переходов. Они метались из коридора в коридор, натыкаясь на запертые двери, пока наконец Мари не распахнула очередную створку, и они не вывалились на небольшой балкон второго этажа. Внизу, во внутреннем дворике, стояла гружёная мешками и ящиками повозка, запряжённая парой нетерпеливых мулов. Это был их шанс. Мальчишка, не теряя ни секунды, с кошачьей ловкостью перемахнул через перила, кубарем скатился по груде мешков и юркнул вглубь повозки, накрывшись куском брезента. — Давай! — крикнула Мари Женем, уже занося ногу через балюстраду. В этот миг из двери позади них высыпали стражники. Самый проворный из них сделал отчаянный бросок и намертво сгреб Женем, прежде чем та успела прыгнуть. Её крик «Беги!» был полон не страха, а яростного приказа. Мари замерла на перилах, вся напрягшись, как струна. Она видела, как мулы, испуганные криком, дёрнули с места, и повозка, скрипя, тронулась, увозя мальчишку к свободе. Она видела, как её сестру, вырывающуюся и брыкающуюся, держат двое здоровенных мужчин. Побег был так близок. Всего один прыжок — и она спасётся. Но её сердце, не слушая голоса разума, сжалось в ледяной ком. Она не могла. Не могла бросить ту, что всегда была её щитом, её частью, её вечной спутницей во тьме и свете. Она медленно, очень медленно спустила ногу с перил и повернулась к захватчикам. Глаза её встретились с полным ужаса и ярости взглядом Женем. — Я не оставлю тебя, — тихо, но абсолютно чётко сказала Мари. И в этих словах не было просьбы, не было сомнения. Это была клятва, древняя, как сама их странная связь. — Никогда. ———•𖤐•———• 𓅪𓅫 •———•𖤐•——— Повозка, подпрыгивая на неровностях мостовой, выехала за ворота богатого квартала и скрылась в лабиринте тёмных переулков. Когда крики погони окончательно отстали, брезент на её задке шевельнулся. Из-под грубого полотна выбрался мальчишка-сирота. Его лицо, не омрачённое больше маской подобострастия или испуга, теперь светилось дерзкой, самодовольной ухмылкой. Он огляделся — вокруг не было ни души, лишь лунный свет серебрил крыши домов. Тогда он сделал то, чего не мог позволить себе всё это время. Он широко открыл рот и, преодолев легкий позыв к рвоте, аккуратно достал спрятанный за щекой предмет. На его грязной ладони лежал небольшой, потускневший от времени серебряный кулон в форме пятиконечной звезды. Повозка скрылась за поворотом, увозя его и украденную реликвию в ночь, оставляя позади сестёр, обречённых на расплату за преступление, которого они не совершали, и за кулон, который они так и не получили.