Superheros Never Die.

///

Виктория не спала. Вообще. За последние пару дней она проштудировала около восьми отелей, хостелов и гостиниц, просмотрела пациентов всех больниц города и провела около тридцати часов за рулём, объезжая самые злачные места, надеясь наткнуться на брата случайно. И все эти дни она не ложилась. Не потому, что не хотела: не могла. Ей начинало казаться, что только она закроет глаза, с Максом что-то случится, если ещё не случилось. Эта мысль помогала ей искать дальше, не останавливаясь на сон. Это всё определённо убивало внимательность, но по-другому не получалось. Девушка смотрела в экран: на нём открыты сайты моргов. Она сглотнула. Ни в одном никого с фамилией Ферстаппен. К облегчению. Чем больше вариантов она откидывала, тем уже становились источники. Это должно было помогать, но по сути, лишь только сильнее разочаровывало с каждым пустым вариантом. На часах в столовой было около трёх утра, когда раздался звонок в дверь: протяжный и громкий, словно кто-то упал на него всем весом. Когда Вик отперла замок, она застыла. Мираж. Галлюцинация от недосыпа, очень реалистичная. Она проморгалась. Ничего не изменилось. «Галлюцинация» шагнула вперёд и навалилась на неё обезвоженным касанием. Только тогда девушка отмерла, сжимая его так, словно он правда мог растворится, рассыпаться дымкой по холодному порогу. — Я готова тебя убить, слышишь? — дрожащим голосом пролепетала Эласти, обнимая брата всей длиной рук. Макс почти лежал на ней, но Вик было всё равно. — Убить на месте, ты хоть знаешь, как я переживала!.. Она утащила его внутрь закрывая дверь. Прихожую наполнил запах немытого тела и безумства. На предплечье разболтанная наполовину повязка, джины порезаны и висят клочком, от футболки несёт помойкой. Это всё было шумом. Самым страшным был не запах и не порванная одежда. Её до жути напугало его лицо, бледное, почти синеватое. Как у мертвеца, пролежавшего в пруду. Вытерев накрапавшие слезные полосы на щеках, Виктория взяла его за руку, как ребёнка, и повела в гостинную. Он поддавался, как кукла на шарнирах: скрипуче и безвольно. Упало на кресло мёртвым грузом. Она села напротив, боясь даже начать спрашивать. Голубые прежде глаза окрасились серым. Макс глубоко вдохнул, поднял ладони к лицу, будто те весили тонну, и прошептал, так тихо, что, если бы Виктория не сидела всего в метре, то и не услышала бы: - Пообещай, что не возненавидишь меня. — сердце супергероини сжалось в комок. Девушка собрала себя в кулак, невозмутимо положила руку на его бедро. — Обещаю. — Ферстаппен согнулся пополам и положил лицо между коленями, пряча от сестры и от себя самого. Что же там такое, что он так себя изводит? Неужели, что-то настолько отвратительное, что он сомневался в её преданности? Внутри она напомнила себе, что они самые близкие друг другу. Ничто не заставит её отречься от этого мальчишки. Даже на грани смерти. — Я предал его. — едва слышно скрипит Макс, опускаясь ещё ниже и закрывая затылок руками. — Я предал его дважды. Она задержала дыхание. Прокрутила его слова трижды про себя. Картинка сложилась. Виктория присела перед ним на колени. Близко, достаточно, чтобы было удобно поднять голову из спасительного лукошка и заставить его смотреть прямо. — Теперь говори. — Её руки были нежны, но слова стучали как гвозди. — Повтори. — Я предал Джорджа. — выдавил он, почти падая в обморок от усилия. Глаза налились красным, пряди липли ко лбу. Виктория держала его щёки на весу, но если бы отпустила, то голова бы просто повалилась. — Я… Она кивнула. Притянула его и поцеловала в переносицу, между бровей. — коротко и сухо. Затем встала и вздёрнула Макса на ноги, до треска оттягивая ткань на плечах. — Сходи в душ, ради Бога. — голос был теперь резче, но в разы мягче. Вик не смотрела на него. Ферстаппен помедлил, но спустя долгую паузу зашоркал ногами в сторону ванной. Только когда дверь за ним тихо закрылась и зашумела вода, Виктория громко выругалась в ладони. «Ты обещала себе не возненавидеть его.» — услужливо напомнил внутренний голос. Воздух со скрипом зашёл в лёгкие. Она повторила это ещё раз, мелко шевеля губами. Затем схватила телефон со столика и помчалась на задний двор, задвигая стеклянную дверь. Гудки были невыносимыми: ещё секунда, и она передумает. Ещё секунда, и её любовь к брату перевесит жажду справедливости. Ну же, подними, подними. — Что стряслось, Виктория? — раздался вполне себе бодрый голос на том конце. Она обняла локти, прячась от ночного ветра, босиком стоя на террасе. — Ты должен меня послушать, Джордж. — проговорила она, всё ещё уговаривая себя. — Это очень важно. — Да? Я слушаю. — Девушка сжала зубы в последний раз перед прыжком. — Макс тебе изменил. Повисла густая тишина. Только ветер и сверчки гудели на периферии, ловя остатки её слов в воздухе. Сердце стучало под грудью. В телефоне шуршало чужое дыхание. — Я не понимаю. Почему ты это говоришь? — неверяще переспрашивает диспетчер. Вик смотрит вверх, глубоко втягивая воздух носом. — Я бы не стала так шутить, пойми это. — начала девушка, кусая кутикулу на большом пальце. — Я уважаю тебя, как никого другого, потому и говорю это. Ты заслужил знать правду. Я просто знаю, что ты не услышишь это от него. — Откуда ты это вообще взяла? — ломаясь на середине фразы, надавил Джордж. Он ей не верил. — Где Макс? — Я не могу сказать. — обрезает она. Виктория настраивает голос. — Это для вашего же блага. Джордж умолкает опять, переваривая. Сомневаясь. Она готова выть. — Виктория… я знаю, что нам всем сейчас тяжело. Но это не повод строить безумные, да и к тому же безосновательные теории. — Он не верил ей. Совсем. Считал, что она просто выдумывает. Господи, да когда уже женщине не надо будет доказывать своё слово миллиардом улик? — Если ты его видела, то скажи мне. — Твоё дело. — психует девушка, находя на садовом столике пачку сигарет. Нужно покурить, чтобы у Макса не было вопросов. — Я знаю с кем он это сделал. Джордж на том конце испугано втягивает воздух. Значит, он храбрится. Пытается отрицать, пока это возможно, но кому будет от этого лучше? — Мы сами разберёмся. — отрезает Рассел, в голосе звенит жёсткость. — Хотя бы скажи, он в порядке? — Физически. — Она своё дело сделала. Джордж был прав: они с Максом как-нибудь разберутся. Не стоит ей лезть дальше. — Это всё. Связь незамедлительно обрывается. У него не должно быть причин не верить ей.

///

Макс стягивает носки: под ними сбитые в кровь пальцы и стопы. Выкидывает испорченную одежду на пол, выкручивает кран, затыкает пробкой слив. Зеркало смотрит на него с осуждением. К сожалению, слишком чистое, чтобы разглядеть царапины на шее и разбитую губу. Он плескает ледяной водой, пытаясь смыть хотя бы часть грязи. Оставшись без одежды, Макс осматривает повреждения: снимает пропитавшуюся кровью повязку на бедре, стараясь не тревожить сломанное предплечье. Сука, всё ещё слишком болит. Наплевать. Заслужил. Вода в ванной лишь слегка тёплая. Мышцы сводит, он зажмуривается, опуская себя вниз. Жидкость обволакивает измождённое травмами и ходьбой тело, давая временное обезболивающее. Он устал. Устал настолько сильно, что едва не опускался под воду с носом, потому что вероятность утонуть была слишком высока. Очень глупая смерть. Какой он жалкий. Лежит тут, как израненное животное, пытаясь отмыть грехи, хотя всё, что он натворил — его ответственность. Никто его не вёл за ручку. Да и возможно ли что-то сейчас исправить? Слишком быстро всё полетело под откос. Дверь в ванную скрипит: Виктория кидает на раковину одежду и полотенце, закрывает крышку унитаза и садится напротив. Смотрит на свои скрещенные руки, сковыривая кутикулу под ноль. Макс откидывает голову на плитку. Спустя мгновение помещение наполняется горьковато-ментоловым запахом. Девушка пихает сигарету между его расслабленных пальцев на бортике и поджигает. Дым отправляется к кружку вентиляции под потолком. — Знаешь, мне очень хочется тебя сейчас ударить, но ты итак еле дышишь. — хрипло бросает она, присасываясь к сигарете и выдыхая. Макс кисло усмехается, притягивая свою порцию никотина с противным мятным привкусом. У сестры всегда был плохой вкус. — Это ведь тот парень, да? — Ферстаппен кашляет. — Он спрашивал, не встречаемся ли мы. Я посчитала это странным, но сейчас всё кажется абсолютно логичным. Макс хмурится и сбрасывает пепел прямо в воду. Он итак много сказал, лучше будет, если он проглотит язык нахуй. Внутренности жмутся к друг другу, вызывая ежесекундную тошноту от малейшего вздоха. Девушка щёлкает пальцем по керамическому краю, вытирает взмокший лоб ребром ладони. — Я… не ненавижу тебя, Макс. — хрипло говорит она спустя долгую минуту давящего молчания в плиточной клетке ванной, ловящей и усиливающей любое слово. — Но не понимаю. Ферстаппен погружается в воду до уровня носа, закрывая глаза. В ушах шумит рой запутанных эмоции, разрывающий голову на мелкие бесполезные осколки. Он сам себя не понимал. — Я люблю тебя. Макс переводит взгляд на сестру. Она не смотри в ответ, сигарета тлеет в холодных пальцах. Он не заслужил этого. Он понимал, что не заслужил, и был полностью согласен со своей совестью, но эти три коротких слова позволяют слезе незаметно скользнуть в воду. В груди давит. Нарастающее ощущение недостатка кислорода. Вода слишком красная. — Макс? — Виктория подскакивает, заметив, как ванная наполняется кровью, пульсирующей с бедренной артерии. — Блять, блять… Подними голову. Она хватает его за волосы на затылке — он откашливается от воды в легких, ватными руками пытаясь ухватится за бортики. Взгляд мутнеет. Опять. Это повторяется опять. Мог ли он пытаться спасти других, если его собственное тело желало ему смерти? — Только не отключайся… — Сквозь плотную пелену шума он разбирает истерично поднявшийся голос сестры. — Марко в пути. Держи себя в руках, братик… Он старался изо всех сил, но ярко-зелёная трава становилась всё выше и выше, пока не закрыла потолок и лампочки. Колючая и длинная. Ноги сами ведут по знакомому маршруту: почва под пятками мокрая и мягкая. Холодная. Макс не помнит, кто разбил зеркало. Оно стояло в рамке, испещренное трещинами. Он провёл пальцем: на подушечке выступила алая капля, скатившись по стеклу. Отражение было чужим, он не мог узнать себя в белобрысом мальчишке с красными глазами. Небо над головой — грозовое, опухшее облаками. Кости мёрзнут от ветра, пока кто-то не трогает его за плечо. — Нам нужно уходить. — шепчет голос. Макс не может различить лица: оно похоже одновременно и на его отца, и на Джорджа, и на Викторию. Это его пугает, и он отшатывается, врезаясь в зеркало. Оно падает с грохотом, рассыпаясь на более мелкую крошку и впивается в стопы. — Разве ты не должен пойти со мной? Макс не знает. Его тянет назад: к разбитому стеклу, к таинственной тропе, открывшейся за ним. Он не может сопротивляться, внутренности кричат слишком громко, заставляя бежать прочь от существа, зовущего в траву. Он чувствует, что назад дороги уже нет. Сердце, живое, настоящее, которое он получил при рождении, почти не бьётся в его ладонях. Кровит, стонет, но Макс не знает, как помочь тому, что уже давно перестало быть его спутником. Темнота глотает его очень быстро.

///

Пальцы на смартфоне дрожали крупными импульсами. Свет в спальне был выключен. Одеяло сбито лежало в углу кровати, позволяя простыням остывать. Горло стянуло цепью, не позволяя вдохнуть. Джордж смотрел на гаджет. Слова Виктории резали его слух фантомным эхом, с каждым разом вплавляясь в его разум непреложной истиной. На полке стояла их фотография: сделанная в поездку в Остин. В деревянной рамке, со стороны Макса. Он спал на его половине, потому что она хранила его запах. Она казалась теплее собственной. Счастливый Ферстаппен смотрел на него с картинки — забавный и расслабленный, прижимающийся щекой к его собственной. Джордж помнил, сколько труда стоило выбраться из забитого графика в одну и ту же дату без подозрений. Макс так боялся, что отец узнает о их отношениях. Они были вместе с семнадцати. Прямо с его выпуска из Академии, с начала стажировки в Департаменте. Семь лет. Это обязано было что-то значить для него. Для Джорджа оно значило абсолютно всё. Виктория ошиблась, она имела на это право, пока искала его днями и ночами. Пускай даже если её фантазия было такой жестокой, Джордж смог бы её простить. Но что-то скреблось под рёбрами. Сомнение. Страх. Нет, это всё… Неправда. Неправда. — Чёрт. — Джордж закусывает губу. Кидается к шкафу, надевая первое попавшееся и выходит из квартиры, не запирая. Оставляя постель незаправленной. Ему нужно с кем-то поговорить.

///

Офис ГСД стоит бетонной крепостью. Крепостью с огромными расщелинами, в которых завелась плесень. Бывший дом для всех тех, кто хотел быть полезен, теперь — гнездо правосудия: жестокого и незыблемого. Кто-то скажет, что так должно было быть с самого начала: никакого самоуправства, неоспоримая легитимность и расширение штата сотрудников с левыми взглядами на природу «существ», рождающихся по забавной случайности рядом с людьми. Теперь по всему городу — настоящая революция. Плакаты о равенстве рас заменились на громкие вывески с просьбой сообщать о неподобающем поведении сверхлюдей; таблички «рады всем» — на карикатурные изображения суперов с перечёркнутыми значком и требованием маркеров безопасности. Люди ходят по улицам с нервным тиком, заставляющим их искать опасность в каждом встречном. Настроение вокруг настолько душное, что знаменитое Лос-Анджелесское лето давно курит в сторонке, приговария молитвы, чтобы это закончилось. Банды активизировались: мониторы диспетчеров — новых и старых, кого не сократили, — орут без умолку. Беспорядок становится всё более безжалостным и неконтролируемым. Полиция патрулирует двадцать четыре часа в сутки, но это мало чем помогает. Законы улиц поменялись: ты либо «свой» — подчиняющийся законам и молчащий в тряпочку о каких-то там правах, чтобы не попало, либо «чужой» — и тогда тебе вряд ли сладко, потому что каждая минута грозит арестом или смертью в потасовке между районами. И всё это, всё либеральное государственное устройство пало благодаря лишь одному человеку: Пантере. Он смог убедить, что все, кто ступает по этой Земле, делится на «пригодных» и «лишних». Сколько десятилетий прошло с момента, когда законы позволили суперам стать не притеснёнными членами общества? Сколько труда было вложено, чтобы вбить людям в головы мысль, что нет чистой и грязной крови? И сколько действий положило всему этому конец. Джордж припарковал Хонду на служебной парковке. Талон всё ещё был у него. Главные двери раздвинулись перед ним едва ли приветственно, скорее вынужденно. Плитка под кроссовками была натёрта на блеска: чего раньше не случалось никогда, разве что на Рождество. Потому что смысла не было — супергерои постоянно приносили всякую грязь с заданий, не успевая переодеться между заданиями и выбирая выпить кофе вместо этого. — Предъявите Ваш маркер или человеческую лицензию. — грузная рука охранника остановила, не дав сделать и двух шагов. Рассел медленно, чтобы не привлечь внимания, достал пластиковую карточку из рюкзака. Чернокожий мужчина в строгом костюме щепетильно проверил все данные и несколько раз взглянул вверх, проверяя схожесть фотографии. — Проходите. К стойке. Джордж поёжился, натянув вежливую улыбку. Он почувствовал себя словно на полицейском досмотре. Регистратура не поменялась. Почти. За высокой тумбой не было знакомо женского лица. — Где Ханна? — на него лениво и недовольно вскинул взгляд парень с широким лицом и подбородком. — Шмитц перевели в архив. — Джордж скрыл недоумение. Вот как. — Что Вы хотели? — Мне нужно к доктору Риккьярдо. — Парень надул губы и наклонился к экрану, уверенно создавая впечатление бурной деятельности. Часы над его головой отбили шесть часов вечера. — Напомните ваше имя? — Рассел. — он покопался в компьютере ещё немного. Джордж нервно стучал ногой. — Ээм… У Вас истек срок доступа во внутренний корпус отдела. — Это просто смешно. Его, вообще-то, по документам, давно перевели в другой штат. Ладно. — Я не могу Вас пропустить мистер… Рассел. — Не может быть, проверьте снова. — он сложил локти на стойку. Даже с его ростом это было неудобно сделать. — Дружище, я же сказал: не положено. — Джордж криво усмехнулся на обращение. Парень откинулся на стуле, закидывая руки за голову, отчего рубашка с эмблемой натянулась а бейджик покосился. — Приходи когда одобрят продление — Я главный диспетчер, «дружище», — прошипел Рассел, теряя терпение. — если не хочешь проблем с Ферстаппеном, лучше пропусти меня внутрь. Парень поднял одну бровь и прыснул. — С Йосом? Пф, не смеши меня. — его глаза сверкали высокомерием. — Он тут уже давно ничего не решает. Рассел отшатнулся. Точно. Сейчас вообще не то время, а он по привычке пригрозил бывшим начальством. Чёрт. Нужно было как-то выкручиваться: Даниэль не смог бы вынести инжекторы со склада без его помощи, Йос был слишком подозрительным, а все остальные вообще кто под розыском, кто в бегах. Он не справится один, а они необходимы для их плана. — Слушай… — Джордж хлопнул ресницами, понизил голос и опустил взгляд на бейджик. — Лэнс. Ты кажешься довольно милым и добрым парнем, правда? Мне очень нужно внутрь, а ты сделал бы мне услугу. Я не остаюсь в долгу. Парень задумчиво оглядел его сверху вниз. Мерзость какая. Джордж потянул губы шире и откинул чёлку лёгким движением. Вдох-выдох. — Ладно… — он взглянул на наручные часы. — Моя смена заканчивается через полчаса так что… Если ты задержишься, это будет уже не моя проблема. Не хочу разбираться с тобой, а ты явно такой же прилипчивый, как и смазливый. Бинго. Регистратор потянулся к стационарному телефону, не отрывая от Джорджа масляного взгляда. — Риккьярдо? К тебе тут посетитель. — он поправил причёску. — Встреть. Спустя минут пять в проёме появилась фигура в очках и белом халате. Даниэль взволновано оглядел Джорджа и кивнул сотруднику. Рассел улыбнулся ему искренне, слыша сзади настойчивый кашель. Они поспешили скрыться в коридоре, ведущем в мед блок. По пути их оглядывали охранники, потому приходилось молчать. — Господи, Северная Корея какая-то. — выдохнул Джордж, оказавшись в шлюзе перед складом. — Да. Строго всё только с виду: своих покрывают только так, особенно, если жалобы от сотрудников-суперов. — морщится Доктор, прикладывая ключ-карту к датчику. Дверь с тихим вакуумным свистом отъезжает. — Такое чувство, что к нам бывших зеков засунули, а не блюстителей закона. Джордж скользит пальцем по металлическим шкафам: на каждом панель с цифрами и отпечатком пальца. Здесь хранилось почти всё, что доставали супергерои с заданий и что нужно было сохранить для дальнейших расследований. От документов до взрывных устройств. — Вот. Должны быть здесь. — Он немного подождал, прежде чем прикоснуться к панели и ввести код. — Надеюсь, что сработает. Огонёк загорается и дверца пищит. Внутри в непромокаемом пакете лежит инжектор: тот, который принёс Макс. Вернее, принёс, украл, и вернул на место. Джордж узнал об этом через систему контроля, когда у него ещё был доступ. — Не мешкай. — торопит Даниэль. Они не имели права находится на складе более трёх минут без официального ордера. Новые правила, чтоб они прокляты. Джордж открывает рюкзак, доставая реплику инжектора и закладывая её вместо оригинала. Пьер и 3д принтер постарались на славу. — Всё. — Он закрывает и проверяет пространство вокруг. Даниэль ведёт его в кабинет. Охрана на входе склада не обращает на них внимания. Видимо, если таймер не вышел, всё нормально и можно не проверять. Очень надёжно. Только когда Риккьярдо закрыл дверь и зашторил прозрачные стены жалюзями, Джордж опустил напряжённые плечи. — Чувствую себя преступником. Как же глупо. — фыркает он, натягивая рукава кофты. Даниэль роется на рабочем столе, грустно наклонив голову. — Все мы теперь своего рода преступники. — мужчина поворачивается, глядя на Рассела, примостившегося на краю койки. Повисает короткое молчание, прежде чем он продолжает говорить: — Ты как? — В целом или сейчас? — пытается пошутить Джордж, не поднимая взгляда. Даниэль закатывает рукава халата, оголяя загорелые предплечья. Просто чтобы занять руки. Неловко усмехается. — Прости. — Всё в порядке. — атмосфера теплеет всего на градус, но уже не так неуютно. — Глупый вопрос, я знаю. Просто не нашёл, что ещё спросить, когда… Ну, вот это всё. Он садиться рядом на больничную постель. Даниэль много раз реанимировал тут тяжёлые случаи. На его практике всё ещё не было ни одной смерти на столе. Что было весьма хорошим достижением за четыре года практики. — Нормальный вопрос. Я давно его не слышал, если честно. — Признаётся Джордж, ведя плечом в его сторону. — Все просто привыкли к тому, что душевное состояние сейчас последнее, о чём следует заботиться. Даниэль сочувственно выдохнул. Ему самому было не прям таки хорошо, но и не так плохо: он сохранил должность и всё ещё занимался хорошим делом, так сказать за «благое дело», хотя он уже не был уверен на все сто. — Ты хорошо держишься, Джордж, правда. — Рассел хмыкнул. Риккьярдо поболтал ногами. — Не уверен, что… я справлюсь. — голос странно надломился, заставляя мужчину повернуть голову и рассмотреть чёткий профиль. Он поджал губы, замолчал, и выдавил: — Ты можешь ответить на один вопрос? — Конечно. — Без заминки выпалил Риккьярдо, складывая руки в замок. — Ты же хорошо знаешь Макса… вернее, до отдела. В юности. — Джордж начинал издалека, боязливо ступая на нужную почву. — Можно сказать и так. — Он поднял взгляд в потолок, проецируя на него воспоминания. — Как думаешь, он мог бы… — слово застряло острой костью в горле. Джордж проглотил: — изменить? Даниэль вздрогнул. Медленно вернул взгляд на свои кулаки, стискивая зубы. Кто-то же должен беспокоится за твоего парня, Макс. Он молчит долго. Вязкое ощущение предательства рвёт его надвое: с одной стороны он не мог быть уверен, что в ту ночь сделал Макс, а с другой — не мог смотреть на то, как Джордж изъедает себя из-за его исчезновения. В чём бы он не убеждал себя все эти годы, его отношение к нему оставалось прежним. — Всё возможно. — реашется он, чувствуя, как меняется воздух рядом с ним. — Никто не идеален и не честен на сто процентов. Такого не бывает. Он сам не был. И прекрасно в этом себя осознавал. — Боже. — Джордж смотрит перед собой. Сквозь материю, сквозь ощущение пространства. — Да, верно, он же… человек. Даниэль смотрит на то, как мужчина перед ним буквально рассыпается. Вина запоздало бьёт по почкам. — Джордж… — глаза у Рассела красные, когда он поворачивается к нему с энергией человека, которому разбили сердце и заставили смотреть. Дэни даже пугается, будто тот сошёл с ума от одной только мысли. — Мне жаль. Он не знал, правда ли это, и что узнал или увидел Джордж, чтобы прийти к нему с таким вопросом. Почему не к Вик или к Ландо? Потому что они стали бы защищать Макса во что бы то ни стало, а он не был так привязан? — Извини. — шепчет Рассел, прежде чем пододвинуться ближе и соприкоснуться губами. Первоначальный шок ополаскивает мозги, сменяясь глубочайшим отрицанием того, что он понял сквозь холодный поцелуй. Он осознал это сразу же, но не сдвинулся ни на миллиметр. Он не мог лгать себе, что не хотел этого четыре года. Это было кристально, как хрустальный бокал. Джордж двигался намеренно — не влюблённо, но целеустремлённо. Дэни осторожно обнял его лицо ладонью, позволяя управлять ситуацией. Фальшивой и натянутой, но неизбежной в реалиях его секретов — уж точно. — Сделай что-нибудь. — взмолился Джордж, цепляясь за халат как за последнюю надежду. На щеках блестели дорожки слёз, не прекращающие литься ни секунду, словно водопад. — Я хочу забыть всё это. Даниэль уложил его на кушетку, смотря на него впервые под таким углом. Сердце ныло. Он скинул халат под ноги, оставшись только в рубашке. Джордж лежал безвольной куклой, устремив взгляд в потолок. Риккьярдо мягко лёг сверху, обнимая за талию и прижимаясь к вырезу футболки. Руки нашли края кофты на молнии. В нос ударил одеколон с противным ярко-хвойным призвуком за пятьдесят центов, который носил только один человек на этой планете. Всё тепло, что зарождалось в солнечном сплетении, схлынуло так же быстро, как и появилось. Он вспомнил убитый взгляд Макса и его ярость при упоминании Джорджа. Пускай они не друзья и это ничего не исправит, но он не готов становится отбросом и пользоваться этим как поводом. — Это неправильно. Я не могу. — Он не говорит «не хочу» — потому что это очередная ложь. — Не нужно глушить боль чем-то таким. Рассел всхлипывает, но кивает. Обнимает за шею и плачет достаточно тихо, чтобы не мешать его мыслям. Дэни даёт ему пространство выпустить всё, но не делает шаг дальше, крепко обнимая и переворачивая их набок. Этого будет достаточно. Пускай он запомнит этот поцелуй надолго — потому что он останется единственным, пускай будет жалеть, что не попробовал, но хотя бы останется хорошим человеком. Его влюблённость не сравнится с единственной нерушимой аксиомой: Джордж любил только Макса. Любил даже сейчас. Любил когда его не было рядом — ещё сильнее, чтобы залечить одиночество. Любил настолько, что винил бы себя, если бы ранил в ответ — потому что он такой. И Дэни не станет толкать его на это. Он всё ещё не собирался оправдывать Макса. Он всё ещё сомневался, что тот заслуживал кого-то вроде Рассела, но, такова жизнь. Жизнь вообще очень часто несправедлива. Дэни не собирался играть партию предателя в этой истории и делал то, что говорила его совесть. Совесть говорила отпустить.

///