Крест и Лотос

Воздух в долине у подножия храмового комплекса Хонгандзи был густым и сладковатым от запаха крови и гари. Свинцовое небо плакало мелким, назойливым дождем, превращая землю в кровавую грязь. Жулиану, прижавшись к валуну, смотрел, как отряды Нобунаги, эти «бешеные псы» в черных лаковых доспехах, с методичным безумием шли на штурм позиций повстанцев Икко-икки. Грохот аркебуз, доносившийся со стороны лагеря Оды, где находился Педру, смешивался с воинственными криками самураев и яростными молитвами защитников храма. «Domine, in manus tuas...» — шептал Жулиану, сжимая распятие, но слова застревали в горле. Его сердце, воспитанное в строгих католических догматах, почему-то сжималось от жалости к этим «язычникам». Он видел, как женщины и старики вместе с монахами-сохэями подносили камни и стрелы на стены, их лица были искажены не злобой, а странным, светлым отчаянием. — Смотри, Жулиану! — восторженно кричал Педру, появившись рядом. Его глаза горели фанатичным огнем. — Видишь мощь и дисциплину дона Оды? Это орудие в руках Господа! Секира, что срубит корни язычества! Но в этот миг из ворот храма хлынула контратака. Это были не регулярные войска, а обезумевшие от веры крестьяне, монахи с посохами и мечами, их голоса сливались в единый, жутковатый гул: «Наму Амида Буцу! Наму Амида Буцу!». И этот гул, подобный шуму моря, опрокинул стройные ряды «бешеных псов». Началось паническое отступление. Жулиану и Педру бросились бежать, смешавшись с толпой отступающих самураев. Внезапно португалец почувствовал удар в спину, острую боль, и мир поглотила тьма. Последнее, что он ощутил, — это грязь под щекой и тяжелые сапоги, едва не раздавившие его череп. Очнулся он от запаха сандалового дерева и влажной травы. Боль в боку была тлеющей уголькой, но чистая повязка из белого полотна сдерживала ее. Он лежал на простой татами, а перед ним в полумраке комнаты мерцал золотом буддийский алтарь — буцудан. Воздух был тихим и спокойным. И сквозь тонкую сёдзи доносился тихий, мелодичный напев, похожий на колыбельную: — Наму Амида Буцу... Наму Амида Буцу... Эти слова, незнакомые и странные, почему-то успокаивали душу, словно обещали что-то светлое и далекое. Ширма отодвинулась, и в комнату вошел молодой человек в темном монашеском одеянии. Его лицо было лишено суровости, присущей воинам, а глаза, миндалевидные и темные, светились добрым, почти озорным огоньком. — Вы... живой? — спросил он на ломаном, но понятном португальском. — Я... Рюсукэ. Монах. Мы вас нашли и принесли сюда. Жулиану кивнул, с трудом приподнимаясь. — Спасибо. Что это за молитва? Та, что ты пел? Глаза Рюсукэ вспыхнули. Он подсел ближе, и его движение было плавным и бесшумным. — Это не молитва. Это... благодарность. Нэмбуцу. Он сложил ладони вместе. — Это слова благодарности Будде Амиде за его великое спасение! И он начал рассказывать. О Будде Амиде, который в незапамятные времена дал Великий Обет — спасти все живые существа, невзирая на их грехи и заблуждения. О мастере Синране, который открыл, что в нашу эпоху упадка, маппо, люди слишком слабы, чтобы достичь просветления своими силами. Единственное, что от нас требуется — это искренне принять милость Амиды, произнося его Имя с верой и благодарностью в сердце. — Представь, — говорил Рюсукэ, его голос был тихим и завораживающим, — ты тонешь в бушующем океане своих страстей и кармы. Амида Будда — это капитан на прочном корабле. Он уже протянул тебе веревку — это его Обет. Тебе нужно лишь ухватиться за нее и позволить ему втянуть себя на борт. А слова «Наму Амида Буцу» — это твоя благодарность капитану за спасение. Разве это не прекрасно? Разве это не милость? Жулиану слушал, завороженный. В его душе, воспитанной на страхе перед вечным проклятием и необходимости заслужить спасение через добрые дела и таинства, эти слова прозвучали как откровение. Безусловная любовь? Спасение для самых грешных? — Но... ваши храмы... ваши обеты... — попытался возразить он. Рюсукэ мягко улыбнулся. — Синран-сёнин учил, что монахи и миряне равны перед милостью Амиды. Можно быть женатым, есть мясо... главное — вера в сердце. Обеты — это костыли для тех, кто не доверяет кораблю капитана. Амида спасает именно акунина — злого человека, того, кто осознает свою греховность. Как ты, когда лежал раненый на поле боя и не мог спасти себя сам. Сердце Жулиану сжалось. Он вспомнил свое отчаяние, свою беспомощность. И ту странную умиротворенность, которую он почувствовал, услышав пение Рюсукэ. Без всякой воли с его стороны, губы сами прошептали: — Наму Амида Буцу... И случилось нечто. Не гром с небес, не видение, а тихое, теплое ощущение, разлившееся по всему телу. Словно камень, который он носил в душе всю жизнь, вдруг растаял. Это было пробуждение веры. Веры не из страха, а из благодарности. Рюсукэ, сидевший совсем близко, увидел это преображение на его лице. Его глаза наполнились светом. Он тихо повторил: — Наму Амида Буцу... Их плечи соприкоснулись. Жулиану почувствовал исходящее от японца тепло. Затем Рюсукэ начал напевать нэмбуцу снова, и на этот раз Жулиану присоединился к нему. Их голоса, низкий европейский и высокий японский, слились в странную, но прекрасную гармонию. В полумраке комнаты, при свете масляной лампады перед буцуданом, их пальцы нечаянно переплелись. Жулиану почувствовал, как по его спине пробежали мурашки. В глазах Рюсукэ он увидел не только духовную радость, но и человеческую нежность. Это было запретно. Это было грешно. Но в этом новом, сострадательном мире, открывшемся ему, это чувствовалось единственно верным и чистым.