Крест и Лотос

В Хонгандзи, окруженном кольцом вражеских войск, жизнь текла по-своему. Каждый день мог стать последним, и это делало каждое мгновение особенным, обостренным. Жулиану, которого все здесь звали Дзюриан, полностью принял учение Дзёдо-Синсю. Он нашел то, чего его душа жаждала бессознательно всю жизнь — не судью, а спасителя, не закон, который нужно исполнить, а милость, которую нужно принять. Он проводил дни в беседах с Рюсукэ, помогая раненым и изучая писания. Их дружба расцветала, подобно лотосу, пробивающемуся из грязного пруда войны. Они были вместе постоянно. Рюсукэ учил Жулиану тонкостям чайной церемонии, где каждое движение было медитацией, а в простоте находилась глубина. Жулиану рассказывал Рюсукэ о далекой Португалии, об океане, о звездах Южного полушария. Однажды ночью, когда тревожные крики часовых доносились снаружи, они сидели в келье Рюсукэ при свете одной свечи. — Я боюсь, — тихо признался Жулиану. — Не смерти. А того, что это... что мы... Он не мог подобрать слов, его католическая совесть все еще шептала о грехе содомии. Рюсукэ внимательно посмотрел на него. Его лицо в мерцающем свете было неземно красивым. — Синран-сёнин был женат. У него были дети. Он учил, что милость Амиды нисходит на нас в нашей земной, несовершенной природе. Она не требует от нас стать бесполыми ангелами. Она спасает нас такими, какие мы есть. Страсть, любовь... все это часть человеческого бытия. Отрицать это — значит отрицать свою природу. Главное — не цепляться за страсти, а проживать их с благодарным сердцем, помня о Нэмбуцу. Он протянул руку и коснулся щеки Жулиану. Его прикосновение было легким, как падение лепестка сакуры. — То, что между нами...Разве оно не рождено состраданием? Разве оно не учит меня любить тебя, а тебя — любить меня? Разве это не уменьшает страдание в этом мире, а увеличивает? Жулиану поймал его руку и прижал к своим губам. Запретные барьеры рухнули. В его мире это было бы пламенем геенны огненной. Здесь, в учении о Беспрепятственном Свете, это чувствовалось как естественное течение реки в океан милосердия Амиды. Он потянулся к Рюсукэ, и их губы встретились. Это был нежный, исследующий поцелуй, полный трепета и неизвестности. Потом были другие прикосновения. Медленные, почти ритуальные. Они снимали с друг друга одежды, не как грешники, спешащие утолить похоть, а как пилигримы, открывающие друг в друге священные храмы. Кожа Рюсукэ была гладкой и горячей, как отполированное солнцем дерево. Жулиану водил по ней губами, запоминая каждый изгиб, каждую родинку. Он вкушал его, как причастие, но это было причастие не страдания, а радости. Рюсукэ отвечал ему с такой же нежностью, его тонкие, но сильные пальцы скользили по мускулистой спине португальца, смывая с нее память о доспехах и битвах. Они слились в темноте, их дыхание смешалось с шепотом: «Наму Амида Буцу», который то и дело срывался с их губ. Это был танец, где не было насилия, только взаимное дарение и принятие. Когда волна накатила на них, затопив боль и страх внешнего мира, Жулиану плакал, прижимая к себе Рюсукэ. Он плакал не от стыда, а от освобождения. Он нашел свою Чистую Землю не в далеком рае, а здесь, в объятиях другого человека, в этом хрупком мгновении посреди войны и смерти. Лежа рядом, их тела, бледное и смуглое, переплетенные в лунном свете, пробивавшемся сквозь сёдзи, они были просто двумя существами, нашедшими прибежище в одном корабле спасения. — Наму Амида Буцу, — прошептал Жулиану, целуя влажные волосы Рюсукэ. — Наму Амида Буцу, — как эхо, ответил тот, прижимаясь к его груди. И колесо Дхармы продолжало свой вечный поворот, неся в своих спицах и любовь, и сострадание, и боль, и надежду на спасение для всех существ, даже для таких, как они. А в лагере Нобунаги Педру смотрел на карту Японии, утыканную теперь крестиками новых миссий, и радовался успеху своей миссии. Он не знал, что его друг не просто выжил, но нашел нечто бесконечно более ценное, чем благосклонность военачальника. Он нашел путь к собственному сердцу. Наму Амида Буцу! 🙏