рейверы умершего блонда

Давид замирает. Непринуждённо, но до смеху палевно. Ему, наверное, сейчас немного жутко, стыдно и – до холодного – обжига неловко. В этот момент скелет будет выбивать трясучку из мурашек, конвульсий, припадка какого-нибудь неизвестного. Надо уточнить в Википедии, что чувствует эпилептик при узревании наиярчайших светодиодных вспышек? Патлатый тоже может вот так упасть и бубнить о никогда не произошедшем спасении. Потому что вот он. Распахнул рот весь такой неприятненький, щуплый хитрюга, у которого с языка только какая-то скрипучая ересь слетает, и также стремительно уносится сквозь таламус. Метеоритный дождик. Тут ни о романтике не почешешь, ни Кассиопею с Лебедем не найдёшь. Короче, астрономам лучше продолжать лить мелодии в советских сказках. Толку никакого. В потоке разума эхом доносятся обрывки: «ну и чё ты встал?», «иди, куда шёл», «да не подойдут они, больно нужен».  Неприятные какие-то отголоски. Таким только уста малярным скотчем давить и держать подальше от покрытого геосферами земного шара. Ну, чтоб наверняка. Пройти босса за раз. Ватное везде так не думает: ему добрый Гудвин дал капельку мозгов. Ай.. Пора бы вернуть уже все части этого психоделического температурного кошмара в кабинет начальной библиотеки. Чтобы точно осудили, наорали там, выбили всю дурь, размазав по плинтусу. Что есть, тому не миновать. А всё-таки дёргается, вне зависимости от сезонности и прочих пунктуальных разделов. Дурачок, бедненький. Хищники надвигаются медленно – пока больше походят на задумчивых травоядных антилоп, и это немножечко так напрягает. Натягиваешься тонюсенькой струной на грани хлопающего разрыва, наблюдаешь, как синхронно топают, улавливаешь волны переглядок и шепотков. Боишься. Съёживаешься. Опять боишься. Сейчас начнёшь посылать по азбуке Морзе. – Здарова, масачоса, – это тянется кремовая ладонь, на запястье бежевые разводы. – Здорóво, – её Дава пожать может. В состоянии прикоснуться, сжать, пробить свой кожный барьер ледяной тканью чужой кисти. Попытаться отдёрнуть из-за наплывшего снежного паралича посреди лета, но погрязнуть в сугробе из вежливости. Может скосить уголок губ в кривой ухмылке. Может метнуть невзрачные стрелы во взгляд. – Ам.. – перекусывает жвачку, скатывает её шариком под язык, прилепляет к передним зубам, как пластинку, старается выплюнуть, но некультурно. – Привет, мы с тобой списывались. Вроде. Вчера. Говорит и делает очень много. Прям чересчур. Разрушает границы, режет ленты этикета, провозглашает себя невесть кем, зато качественно и структурировано. В своих лучших обычаях. Это Арий. Давид не может ничего.  С оторопением вглядывается в подвижную мимику, каждую неловкую складку лица, обтянутого идеальной кожей; читает эмоции по тёмно-каштановым глазницам. Облизывает собственные, иссушенные грубыми трещинами, губы, подмечая блестящие и пухлые чужие; хочет вытянуть ягодно-фруктовую резинку прямо из полости рта – язык сплетён с языком. Ошарашенно часто промаргивается, наконец-то. Не то что-то бы уже заподозрили, натравили подноготных гиен и распрощались без толики сожаления в песчаном карьере. – Ты плачешь? – Серафим точечно умеет отрезвлять. Аря беспорядочно прокарабкивается в туманное нутро, рыщет где-то в волнах, захлёбывается, глотает соль, слизывая с нижних век, уже почти тонет, но ждёт. Гордость и предубеждение – высший пьедестал. – Что? Я? – под ступнями грязная выжженная трава, поглощённый пустыней пластиковый трактор и фантик от сосательной конфеты с жидкой начинкой. – Не, просто глаза высохли. Слишком долго смотрел на солнце. Капли есть у кого-нибудь? – У Ари есть всё, – кивает куда-то по соседству, бьёт шею и плечи своими седовласыми косами. Сима спокойный, уравновешенный и явно чем-то (может быть кем-то) забитый. И из него хлопушкой не выстрелишь всю дурь, растерзанную в порошок. Бесит, но как-то по-родному. Дашь оплеуху и потреплешь по слабой макушке в качестве извинения. Ему хватит. До цыканья и улыбки. – Да, где-то валялись.. О, лови. Фаланги на лету схватывают пузырёк; он уже не до сколотого зуботрясения – просто прохладный. Глазеет, перебирает Оптинол между пальцев, косится то на одного, то на другого, давит что-то наподобие тихого «спасибо» и стоит. Опять. Просто стоит. Давид ненавидит молчать. Ненавидит взгляд исподлобья, ненавидит хмурить густые брови с выбритыми полосами у концов, ненавидит поджимать тонкую линию кровоточащих губ и шмыгать багровым носом. Ненавидит прижигать синюшные гематомы, ненавидит задевать ссадины занозами, ненавидит клеить лейкопластыри на мясистые костяшки кулаков.  Давид ненавидит молчать. Парни синхронизируются: как дети трясут головами, не узнают, не могут помочь. – Аа.. Так он же сам себе не закапает. Верно я говорю? – проницательная искренность, Фим. – Ну да, точно, – Арий прячет нежные ладони куда-то подмышки, косит костлявые коленки, туда-сюда. – Пошли с нами в Пятёрку? Сядешь там, где-нибудь, я тебе капну. Как надо. По три в каждый в конъюнктивальный мешок. Я знаю, я умею. – Угу, – шатен безучастно кивает, угрюмо прочищает гланды. Кого-то так легко заманить в секту беспризорных нефорят. Кого-то, кто так охотно согласен.                                     *** – Я завещаю тебе мой телефон, наш ужин и Златиных творобушков. – Я завещаю тебе не умереть от рук этого.. ворчуна. Смотри, он уже с кем-то подрался. До нас. – Нормально. Иди уже. Блонди проталкивает Фиму куда-то подальше, в толщу самородков-людей, под недовольный хрип и бряканье талисманчиков. На удачу. Китайская наклейка против изгнания духов. Толпится между беременными женщинами, стариками с костылями и заёбанными сотрудниками в потных жилетках. Им явно не хватает кондиционера в этом новородном павильоне сумасброда. Избавился, в кои-то веки. – Надеюсь, он не заблудится в морозильных камерах. Так, теперь ты. От ворот поворот – утыкается прямо в венозную протёртую шрамами шею и вырез катышкового лонга. Зрачки бегут вверх, от Ари отшатывается огромный дистрофичный громила. Взирает изучающе, как наблюдатель над подопытным кроликом. Явно не в изумительном вкусе мелкого. – Гм. Ага. Ой. – Харе мычать, ты не корова, – хихикает от недоумённого взора, утешает. – Бык. Стример приподнимается на носках, елозит подошвой кедов по кафельной плитке в волосах и пыльных разводах, съезжает стопами, как жирафёнок на катке (за дылдой-хулиганом ничегошеньки не видно). Малыши придерживаются его продолговатого основания светлой морды и борются за ассистента фигуриста, как за последнюю горбушку в хлебнице группы детского сада. Выдуют с приторным чаем за милую душу. Кофейной гущей определяет пункт назначения. Гадалка небось. – Садись вон туда. Тока быстрее, пока бабулька какая-нибудь не заняла место своей авоськой. Патлатый с большим трудом отворачивается от сверкающего любопытством янтарного взгляда, с тоской втыкает на верх железных шкафчиков хранения никому не нужных чужих покупок из других магазинов. Но возразить не представляется возможным. Роговицу проело щипление и кровяка вздутых ломаных, а бес в обличии ангела явно не намерен искать операционную покомфортнее. Придётся смириться. Слёзно ронять искупление на и без того грешный пол. Дава жёстко плюхается бронзовыми пуговицами джинсов на приятно веющее холодом зеркальное покрытие, выжидает нечто. Глядит косо – сквозь призрачного молочного мальчика – и урчит животом. Хочется сожрать с потрохами. Обязательно когда-нибудь это сделает. Трупик приближается медленно, но верно, разделывается с крышкой бутылька, ползёт глазницами по крупному силуэту. – Во-первых, можно перестать на меня пялиться. Во-вторых, голову вверх и не шевелись. Хотя в глубине души я надеюсь, что с тобой не надо возиться как с маленьким ребёнком. – Возможно. Не знаю, – покорно задирает череп, прогибаясь в искривлённых косточках позвонка. Вечно упёртый, но сейчас почему-то шелковистый и покладистый. Как пёс. Аря совершенным умом и сообразительностью примечает эту дрянную схожесть, прячет губы во всплеске смешка, строчит воображаемые диджитал-заметки. «Щенячьи глазки» – есть. «Собачья услужливость» – есть. «Ластится, чтоб взбаламутили шерсть» – пока под вопросом (планирую узнать). Певчая птичка-говорун. Блонди всё же решается подойти совсем близко. Вплотную. Перекрыть кислород в и без того душной камере. Выдавить весь глицерин, чтобы радужка стала вровень с белком и перекрыла всё уродливое и алое. В другое веко поставить щелбан, теребя ресницы. Одну выдрать, провести мизинцем по щеке и оставить покоиться там. Чтоб не везло не только от чёрных дворовых котов. Но всё это потом, потом.. Пока просто ухватится за острый подбородок (пожалуйста), пощекочет безымянным челюсть (ещё раз), просияет крохами-клыками из разинутой пасти (поцеловать). Капает невесомо, почти в режиме замедленной съёмки, содрогается, жмурясь, и вновь попадает в белёсую слизь. Как будто над ним так жестоко издеваются; как будто его дразнят всеми этими приманками; как будто он так опасается лишний раз всмотреться в бурое и начать разлагаться под говор бурлящего желудка. – Ты медленно умираешь. Сдохнешь послезавтра, – окончание немое, но орфографически верное. Так истину глаголит только ребёнок, вровень ему. И прощается как-то робко, неуправляемыми подушечками пальцев, не испытывая никакущего желания действительно совершать такую глупость. Типо всё равно, но типо уложить головёшку на крепкое плечо надёжнее и не забудется. Купите парню цветы. – А это почему? – шатен шмыгает раковиной околоносовой пазухи. – Хз. В тик токе увидел. Давид прячется, снова. За обходом периметра, за согласным междометием, за раскорябанными ладонями, за тяжёлым давлением. За отхаркнутой правдой. – Но цвет глаз у тебя, конечно, бомба! Зрачок тонет в этом ночном небе. – Спасибо. – Ты смазливый. – Спасибо. – А я? Выкобенивается же. Устроился моделью в девчачьей школе на окраине района, теперь дерзит, как положено славянской бимбо, укравшей норковую шубу из секонда для бабочек и поделившей бронзер с подружкой по дням недели. Даром заразилась кожной инфекцией.  Арию не светит ничего такого, только порванная лампочка Ильича в участке на задержании. Преследующий по пятам стробоскопный фонарь. Оттуда крылатый фей тоже улетит на своих лисьих.  – Ты очень красивый. И пахнет от тебя: малиновым зефиром, шипучей кислинкой, глиттерно-липким клеем, вперемешку с кондитерской посыпкой, гвоздичным зельем, свежим кондиционером для белья и непорочностью. Так обильно срезается накал, что аж обидно. Выговориться-то не может. – Мм.. – затягивается в объектив видеонаблюдения. Жёлто-лаймовой “Lost Mary”. Выдыхает куда-то в бок. – А следишь за мной сколько? – Года три. Не меньше. Бесстрашный ты. – Ясно, – вставляет шестерёнки по местам, дуется, – окей. Разворачивается совсем куда-то не туда, корябает пышный затылок отросшими ногтевыми пластинами. Переминается с ноги на ногу, и даже спина его лучится блестящими искорками. Непорочно грешит. А из Давида скашеварят суп в пылающем котле и никогда не допустят к всевышнему. Всё из-за кого-то. Блонди спешно вращается на пятках обратно (сам становится каруселью), скидывает в бесконечный карман рандосеру противные капли, куда-то далеко, но ненадолго впихивает курилку и глядит. Совершенно презрительно, по-охотничьи, пытаясь разразить приставочную войнушку. Ну или не совсем, а вполне себе войну. Жестокую такую. Раздирающую дождевые доспехи и пластилиновые шлемы. Патлатый вглядывается в ответ, ища причину и ответы, явно в меньшинстве вопросов. Жертвенным оленёнком, потерянным в толще волн русалом, ошарашенным Давидом. Просто. Обычно. Попытки удержать белый флаг и не грохнуться всадником. – Пойдём в туалет, – треплет пухом на головёшке, стремительно ускоряется к узкому коридорному проходу. Мечта персоны с клаустрофобией. – Зачем? – ведь на самом деле крипово. Возможно не стоило. Слова пустышки, вырываются безобразием и ленью, порхают сквозь мозг и понимание, не имея за собой никаких последствий. Глупо. Глупо, глупо, глупо, глупо, глупо. Аря опустошённо горбится, выдыхает пар терпения и духоты, теребит лямку, натирающую хлопковое плечо. Взирает вновь и протыкает сердце, обливающееся багровым и густым сквозь скелетную клетку. Убил и не заметил. Давид боязливо топорщится, протягивает кроссы ближе к потрескавшейся плитке, но всё это за ничтожную долю секунды, туманно и незаметно, несвязно двигается к такому злому, но такому ребёнку. Пересекают узкое пространство, душу колюще режет. Царапает одежда, не видавшая роллера, натирает мозоли просящая кашу обувь. Скребутся кошки-мышки. Том и Джерри. Джерри и Том. Арий дёргает повторную измученную грешницу (ручку двери), чуть не выламывая её из кукольных шарниров, заталкивает в сортир Даву и вталкивается сам.  Месиво, сбивка, путаются конечности, трясутся пряди волос. – Это же, по-моему, для персонала? Нам пиздец, если застукают. Патлатый промывает организм ударами, солью, формой дерева с гвоздями, тискает и содрогается. Сразу и всё. Всё и сразу. Одновременно. Хотя из чёрной дыры другого измерения сбежал белый кролик. Тик-так. Не про таблетки-конфеты. Его (когда успел?) слабый волчонок в овечьей шкурке подрывается от этого окончательно. Заложенными бомбами в бронежилет и пассивной яростью. Когда очень много вопросов погладьте чужую коленку и чмокните в темя. Слегка, но в достаточной степени, чтобы пометить ожогом. Аря всегда следовал чайным инструкциям. От ворот поворот двери, отдаёт физкульт приветом в шершавую горькую губу. Только нижнюю, до верхней не дотянулся, несчастный. Магнитом притягивается и держит за вырез у шеи долго так, тянуче, совсем не романтично и спонтанно, что не отодрать ломкими фалангами. И пялит, и пялится. На реакцию, на дёргающийся подбородок, на стену позади и опять в толщу океана. Чтоб с головой и насмерть. Чтоб не страшиться, закутавшись в пододеяльник в тайне от мамы. Давид поначалу жмурится переносицей, затем междометит чем-то несвязным прямо в поцелуй и прикрывает радужки тонкостью век, оставив зрачную щель. Следит, а то вдруг выпадет иной обитатель трогательного зоопарка. Останавливается, чтобы смотреть, осознавать, различать, не словить паралич, из которого не вытащит даже папа. Я не испугался. Мантру выдают изломы в выбритых бровях и бегство микроскопических точек, снующих по скромному помещению на любой объект, кроме того, что касается. Касается смазанно, ненавязчиво, давая проявить малость инициативы, если так уж сильно захочется. Предательство. Даве не хочется ничего. Дава не может ничего. Узник отвязывается сам, а у пленника в другом плане конечности рвутся под натиском жгута и внутри что-то разбивается, ломается, крошится на каменные осколки, никем не соизволенные собрать. Родителями в том числе. – Я проверил, – пыхтит самому себе, потому что это явно не ответ или оправдание блонди. Во мне что-то упало. Расскажи что. – Зачем ты меня поцеловал? – Я проверил. В тебе нет ни-че-го. Сотрите и удалите парню память.