рейверы умершего блонда

– Как думаешь, это ему так понравилось или реально стоит сменить? – Ам.. Давид? Я прошу тебя об этом с первого дня, как увидела, так что да. Наверное, стоит. В грязной подсобке змея с гетерохромией накрасится и обовьёт гланды задрота, слегка придушив. Убьёт не сразу: сначала феминно похихикает, треща мокрым языком; хорошенько всё обдумает, попутно стараясь заглотить целиком (стихотворное сочинение) – и, в очередной раз, оставит в живых, растянув слюну в бесконечность. Несуразная забота и преданность от хищницы. Ему в любом случае не удалось (не захотелось) бы сбежать, а так совсем неинтересно. На первом этаже общежития всегда пахнет сыростью, вешаются мыши в холодильниках, течёт кран на кухне, гниют половицы, и шатаются ручки дверей. А ещё страшно гудит стиральная машинка, и временами не работает смыв туалета.  Зато в комнатах всегда кто-то есть и не один. И это до боли знакомое сообщество этих «кто-то» что-то пьют, курят, вводят, нюхают, делают. Их неуместно жалко. Они смеются с пчёл. Руслана последний раз взмахивает пушистой кистью, с одной стороны, не изменив ничего за это ненужное действие, с другой, закончив всё наводить марафет, и небрежно кидает её в гранёный стакан из-под джема «Махеевъ». Тихо-мирно приближается к спинке – уже почти не кожаного, скорее паралонового – дивана; складывает руки на плечах, шее, груди патлатого. Всё в порядке вещей. – Ты серьёзно закинул ему двадцать тысяч? Сколько прислал отец? – Это неважно. У меня остались деньги, так что не бери вечернюю смену. Нам хватит. – Хватит на что? – всплеск ладонями; она почти зааплодировала грубости. – Давид, я не хочу опять всю неделю есть порошковые каши и доширак, ты понимаешь? Нет, теперь она была готова пустить мальчонке яд по венам. Желательно где-то возле сонной артерии, а лучше – сразу в неё.  – Бля, да он уже меня заметил. Я клянусь, я ещё чуть-чуть и уже сам напишу ему. – Всё, хватит! Сейчас свершится непростительное преступление.  Смартфон вылетает, делает пересадку из лап противных в дивные, самолёт на грани крушения, у пассажира возгорается нутро. Брюнетка с выбеленной чёлкой активно роется пальцами в дисплее, пока оставшиеся части её верхних отростков скребут под корень огрызанными ногтями. Боль сохраняется. Уши взвинчиваются перед каждым: «Эй, отдай! Отдай, блять, Руслана, кому говорю?!» В течение установления зрительного контакта в радужках обоих можно было заметить всю историю эволюции и даже дальнейшего конца света. Это пугает. Безумно. Теория большого взрыва уже не теория. Аккуратные, в отличие от других составляющих рук ладони всучивают коробок с микросхемами изначальному соседу по месту. Яростно, злобно, неохотно, непонимающе. – Я спасла тебя от дальнейших размышлений. На, держи. И больше не смей пренебрегать мной.  Всё-таки вернулся на родину.  Девушка обиженно шмыгает конкретно левой ноздрёй, подкидывает задние пряди волос, наивно предполагая, что в жизни это автоматом будет выглядеть так же, как и в гаджетных слоумо, разворачивается, топает восвояси. Упущением было не включить “Quest Pistols Show”. Хлопок. Один такой повторный и коридор станет частью их комнаты. – Сука.. Теперь ревность не имеет места быть. Но ведь потухшие угли сияют ещё какое-то время после залива? Их можно раздробить кочергой, но тогда маленьких пламень станет в превосходящие любые числа разы больше. Вы ничего не добьётесь. Позвольте им погибнуть с мучениями. Парню дозволено сердиться, хамить, дерзить, ругаться, полагаться на чудо и ожидать доброжелательности от нового собеседника в минуту назад появившемся чате. Делай что хочешь. Благословить бездумную. Наверное, без казни. Мы же не в мультфильме. Нас не поругают за невыученные уроки. Руся вбила совершенно ненормальное: «сап, есть советы по поводу ника?))» для стримера. Для Ария. Для любителя разносить самооценку в ебеня и гоготать над депрессивными жизненными последствиями. Тупое предательство на грани падения. От партнёрши по бегству в оазис. От молодой женщины. От подруги. Возможно, это план по спасению и она сожалеет сейчас, но это неправда в глазах смотрящего и оправдывать и защищать грёбаную мать Терезу совсем не хочется. Связать, избивать, пытать. Лучший выбор – сохранять молчание. Так безопаснее, комфортнее: ничто не давит, и никто не манит. Но, к величайше-огромному сожалению шатена, воображаемый судья спокойно ударяет своим воображаемым молоточком по воображаемой подставке, и в воображаемой церкви звенят воображаемые колокола. Оглушительно громко, напряжно и до внутреннего кровотечения неприятно. Дилинь. Нет, нет, нет. Пожалуйста, нет. Всё слишком плохо, душа приобретает очертания наихудших романтических фильмов с открытым концом. Уведомление сияет пассивно-агрессивным: «ты чё, даун?» Ладно, может быть, всё всего лишь-то ужасно. Давид неудачно резко запрокидывает голову назад, в багровое отчаяние так, что булькают все внутричерепные жидкости. Вдавливает белки глаз куда подальше через тонкие закрытые веки: вдыхает, выдыхает, максимально медленно придумывает ответ. Грядушка дивана отпечатала мягкий паралон на месте острой петли. Обжигает, туго. В мозгу комично загорается лампочка Ильича (там, видимо, горючий коктейль), буквы на клавиатуре всплывают одна за другой, отображаются текстом прямо перед патлатым. Не менее шизоидным и паранойным, но зато его. Тяжкое «отправить». Выдох, вдох, скоро сдохнет. Цветное облачко гласит: «да бля, сорян, у меня подруга просто сумасшедшая, это она написала, не я». Как хотелось бы отделаться просто исправительными работами. В цеху, на заводе, да хоть гномом становись и копай бриллианты в шахте, только не мусолить вопрос с противоположной стороной. У Давы нет права на адвоката. И денег. Он всё кому-то отдал. Но всё-таки самая неадекватная паранормальщина заключается в том, что тут собирается разворачиваться целый грёбаный небосклон. Сторона идёт на компромисс, сбивая с толку и ног, стремительно быстро. Смартфон виновника жужжит в руке вибрацией в очередной раз. Последнее, по чему ещё в здравом уме пробежится трясущимися зрачками невростеник: «ничего себе у тебя друзья🤨🤨. но реально, смени юз, мне глаза режет эта хуйня. побыстрее». И мы не узнаем, что было дальше. История (причём всемирная, России, Казахстана, любая) умалчивает. Всё, что известно лично мне, – так это то, что его найдут дремлющим, распластанным на кожаной, надутой пружинами и чем-то до успокоения мягким подстилке, с воспламенившимся гаджетом в ладони: потного, грубо сопящего и после пробуждения до невозможности счастливого. Найдёт эмо-девочка. Перестанет дуться и тихо обрадуется. Настрадалась.                                        *** Неистовый грохот. Дверь открывается на распашку, её ручка железно бьётся о стену. Живая пуля в мгновение ока влетает в комнату до этого сладко дремлющего парниши, оставляя за собой нежный белёсый шлейф с запахом хлопьев с молоком, детского мыла и пальчиковой гуаши. Устраивает полнейший хаос, облетая всё пространство и так и не замедляется. Не в её планах. – Арий, мама сказала, что если ты сейчас же ей не ответишь, то она заберёт у тебя компьютер, – крохотная бестия вынимает клубничный чупа-чупс из-за щеки, хрустяще облизывает сахарные губы. – И телефон. И ещё что-нибудь, в чём ты можешь сидеть до полуночи. За окном противно щебечут птицы, а самые безжалостные из них пытаются вломиться в комнату стримера-бедолаги, агрессивно долбя по стеклу и карнизу клювами. Тупоголовые мрази. Автомобили визжат шинами и моторами, где-то переливчато сигналит то ли скорая, то ли полиция, в пробках давят на сердцевину руля. Ой. Там, походу, кто-то разбился. На младшеклассников летнего школьного лагеря, идущих из бассейна соседнего учебного заведения в своё на обед, орёт классный руководитель. Они опять нарушили строй и не разбились по парам. Сколько раз ей повторять, чтобы вели себя достойно? Бля, я вроде не на первом этаже живу. Ладно, он встаёт, встаёт. Под одеялом зарождается недовольное ворошение. Блондин сминает постельное бельё и высовывает невесть насколько лохматую макушку наружу. С большим усилием раскрывает очи, щурясь от дико слепящих лучей, которые навязчиво лезут из-под жалюзи. Хмурится, чмокает сухим языком. – Златочка, солнце моё, ты зачем меня так рано будишь? – ворчит, как слепой котёнок. Выглядит так же. – Уже час дня. – Да ну. – Вот это у тебя колтуны, конечно. Активно перекатываясь с пятки на носок, девчушка оценивающе пробегается глазами по старшему брату и сама для себя пожимает плечами: «Ну а мне-то что?», засовывает леденец обратно. – Настолько всё плохо, да? – вяло мямлит парень и вновь бессильно падает на перьевой матрас. Разрушительница покоя на удивление спокойно (до поры до времени) приближается к нишевому стеллажу, рыщет короткой рукой по одной из полок. Бросает сонному оборванцу небольшое ручное зеркальце, себе игриво хватает лежащий по соседству ядерно-красный пенопластовый самолёт. Это она его забрызгала синей краской. – Спасибо, заяц, – чучело-мяучело совершает вторую попытку приподняться, пока вроде успешно. Завидев своё отражение, Аря тихо ужасается. Потом с болью проглатывает страх, долго кошмарит волосы на затылке, со стонами переходит к чёлке, которую просто раскидывает по бокам, щупает кожу на наличие каких-либо проблем (их, хвала небесам, нет), обнажает все тридцать два идеально ровных зуба. Для белоснежности только почистить. Фух, ну теперь вроде не страшно(ый). – Мы с Лерой уже пообедали, она оставила суп на плите, перезвони маме. Пока! Вместе с дешманским летательным аппаратом крохотное создание исчезает. – Сүйемін! Ох, бля.. Ладонь нащупывает в пододеяльнике телефон, там же лаймовую одноразку. Короткая тяга. Ого, и вправду 13:12.  А ещё четыре пропущенных от мамы, пятнадцать сообщений от неё же и двадцать пять от «чурки-репера». Ничего хорошего, доброе утро. Туу.. – Алё, мам? – Ты чего не отвечаешь, я тебе столько раз писала и звонила! – Я спал, анашым. – Я у тебя все гаджеты поотбираю. Ночью он не спит, а днём нате пожалуйста, ни слуху ни духу. – Мм.. – повторный впуск кислого дыма в глотку. Это приятно расщепляет лёгкие. Как тархун. – Так ты чё звонила-то? – Сообщения почитай. – Ага, – пальцы неторопливо тыкают по экрану, безнадёжно листают смски до конца, свайпают обратно наверх. Теперь действие выполняет Арий. Читает. – Уа ием, куплю я твою гречку. – И хлеб. – И хлеб. – И фарш говяжий. – Да, и молоко, и смесь замороженных овощей, и сырки Злате, и посмотрю, чтоб всё было свежее. – Так бы сразу. Жүр, мне ещё работать надо. – Әзірге. Тун-тун-тун.. Блонди заламывает кости, разминает суставы, пережимает сухожилия, пускает кольца дыма в потолок. Когда позвоночник с хрустом изгибается, он громко и грубо выругивается и в утешение тяжело плюхается обратно в кровать. Пластичность горностая. Телефон сгребли в охапку, после чего ничтожное мерцание узоров переставили задумчивые пазлы. Бесполезные, но необходимые. В нижней строке дисплея нажимается FaceTime, мучитель выбирает поиздеваться над Серафимом и не то чтобы сильно, но всё-таки ждёт установления соединения.  Тревожно мигают грязно-белые точки. Пилиньк. – Я встал не в ангельское число. – Ты ебанутый? – Проснись и пой. Сходишь со мной за продуктами? Мы одинаково лежим. – Аря, я тебя прибью когда-нибудь. – Через полчаса у жёлтых качелей. Я опоздаю. – Тва.. С перебойным глитчем динамика паразит сбрасывает трубку. А на кого я вчера потратил столько времени?                                       *** Под весом афро-эйжн боя назойливо скрипят качели, измазанные обшарпанной жёлтой краской. Её можно отколупывать, хрустеть подушечками пальцев. Ломать костяшки и прозрачный воздух между ними. Карманы рваных чёрных джинс до голенищ шершаво трутся о досчатую сидушку. Низ ворошится по глиняному песку, обвисая бахромой. Это мода, стиль такой. Андеграунд гранж.  Ладони до неконтролируемого тремора боятся обнимать поручни или перила из ржавого железа. Воспламениться и сгореть, обуглившись докрасна. Потом же ещё мозоли натрут. Легкомысленные невежи. Лето – киллер с бомбардирующим дробовиком и ядерными атомами.  Когда-нибудь обязательно взорвётся Красный Гигант. Серафим выжидает, отдаёт честь огромной звезде по имени Солнце, сильно жмурится до серо-буро-малиновых пятен в кромешной тьме. Кружится голова. Обморочная тошнота перетекает в грудь и там вязко плещется с лейкоцитами. Дрёма накрывает призрачной пеленой, как паутина из грубой шерсти. Ему хочется спать. В мозгу гремит Цой. – Чё, страдаешь? – незатейливо звенит пластиковыми брелками. Блонди является начисто вылизанным, свежим и сияющим, от него несёт ванилью, ромашками, спизженными мамиными духами и кислотным цитрусом. На плече теребится длинная сумка с серым кроликом, а на корпусе мобильника брякает такой же золотой медальон. Когда он скашивает черепушку на бок, становится более-менее терпимым. И очень красивым. Сегодня хочется нечто такое уничтожить. Целиком и полностью. – Ну и видок у тя, ты в пижаме вышел, что ли? – чавкает жвачкой. Сто процентов до зубодробления приторной.  – Это новые вещи. Бля, я ждал тебя двадцать минут и хочу спать, – Сима заваливает голову назад, глубоко дышит, пока вздымается костлявая грудь. Шею пятнистого душат тонны цепочек, подвесок, пластиковых и металлических крестов, серебряных кулонов, дешёвых шармов с массмаркетов на самодельных коричневых и серых нитях. Вместе со сбитым пульсом и медленным сердцем они плавно подпрыгивают на шнурках чёрной толстовки. У Фимы разваливаются его любимые конверсы, проблемную кожу жгут шрамы, брови изламываются из-за жалости к самому себе, а у Ария до сих пор чуть тёплый от глажки джемпер поло; мило убраны пушистые пряди волос, и он сверкающе улыбается, качая трендовым ремнём у оголённой ляжки. Пока все эти гниды сравнения пожирают его осознанные мысли, пестрокожего нежно благословляют лапы безмятежного ангела. Они гладят расслабленное лицо самыми мягкими фалангами во всём Млечном пути и в светлых глазах сверху напротив он не видит ни малейшей угрозы для своего эгоистичного самолюбия. Как жаль. Ты выточен из мрамора. – Я только что подумал о самой плохой вещи на свете, и мне очень-очень стыдно. – Сим, ты до безумия красивый. Дредастый ухмыляется и это ощущается как оскал. – Прекрати. – Ты самый крутой, ну, – касания продолжают леденить светлого, впуская ему топлёное бежевое молоко по капиллярам. Парниша вспоминает старый дом, детство, песенку про «Трёх медведей» на садовом утреннике и слышит свой же писклявый голос во внутреннем ухе. Там когда-то был папа. Стоял и безудержно тряс головой в такт глупому биту. Также и шея может оторваться. А Серафим всё хохотал. – Мы же идём за продуктами, да? – в спешке отталкивает чудесные ладони; здесь, наяву, даже не в своём больном воображении. – Мгм. Теперь двое топчут землю под резными подошвами, оставляя знаки и послания, словно «они тут были». Молчание сдавливает выращенную в пробирке искусственную тишину. Ребятишки трещат пластиком. Один – своих хрупких разрушающихся костей; другой – значков и аксессуаров, навешанных, как в кругу детской сонливой карусели.  Взрыв на макаронной фабрике соблюдает традиции и личный кодекс: неожиданно взлетать на воздух, содрогая всё вокруг. А ещё не умеет подолгу держать язык в клетке зубов. Нарушать принципы. В целом это конец. – О! А.. ты не с этим, случайно, вчера переписывался? – несмело трогает за плечо, череп накреняется в неоднозначную сторону. – О.. А! Пиздец? Наверное. – Чё пиздец-то. – Ну, он смотрит на нас. На меня. Может быть. Неплохо. В смысле.. Резчайший выдох, у Симы из составляющих очей видны только белки глазниц и ему явно не нравится ни-че-го в этой дурацкой ситуации. – В смысле он в твоём вкусе, я понял. Иди, подойди к нему и скажи, что готов перепихнуться или чё-то такое. Почему он тоже стоит на месте, блять, – срывается на рык. – Мен білмеймін. Ой, что, фу, нет. Да разразится буря. Под её натиском в глубину бездны потонет корабль самоуважения и любия. Случится что-нибудь ещё более непростительное, чем грабёж.