Под маской

В старенькой съемной квартирке в Питере было как-то по-тревожному уютно. Стены, окрашенные краской в несколько слоёв, осыпались, обнажая весь спектр цветов – от самого яркого зелёного, до самого бледного, старого, выцветшего ещё под советским солнцем. Слава находился здесь впервые. И быстро осознал, почему его так долго отказывались приглашать. Один только вид этого жилища нагоняет тоску, ностальгическую, однако невыносимо глубокую. Тут есть всё, что должно быть в квартире Овсянкина. Слава примерно о таком и думал, когда пытался представить, где тот сочиняет свои тексты. Шум холодильника, тихое тиканье настенных часов и приглушенное вещание новостного канала через стенку – аккомпанемент лирической мысли. Кухонька небольшая, пятиметровая. Несмотря на весьма скромные размеры, на ней смогло поместиться всё самое необходимое. Оцарапанный и пожелтевший от времени гарнитур был отмыт в пределах возможного, ведь некоторые вещи начисто уже не ототрёшь. В углу, рядом с раковиной, стояла кофеварка. Маленькая такая, чёрная, капельная. Пока Кирилл возился с ноутбуком, заряжавшимся на краю обеденного стола, стеклянный чайничек стремительно наполнялся. Слава невольно размашисто зевнул, наблюдая за падающими каплями. – Долго варит, знаю. – Да всё окей, я не тороплюсь, – отмахнулся Карелин, зевнув ещё раз. – Нашёл то, что хотел показать? – В процессе. Кирилл был сегодня тихим, отвечал коротко и редко. Это был первый его гость за всё время съема этой квартиры, то есть за десять месяцев. Маска всё ещё служила барьером между ним и Славой, однако это не меняло того, что в его личном пространстве находился “чужак”. Пусть он и сам его позвал. Свои наработки он мог бы показывать где угодно, или и вовсе просто скинуть сообщением. Зачем он пригласил Карелина? И зачем тот согласился прийти? – Вот, – Овсянкин развернул ноутбук экраном к Славе. – Черновики с той недели. Тот проникся всей неловкой обстановкой, и потому просто молча кивнул. На экране его встретило обилие текста, неравномерные колонки тянулись, уходя далеко далеко вниз. В нижней строке Ворда – страница первая из шести. Шрифт мелковат, Слава щурится, старается внимательно разглядеть каждое слово. В скобках после некоторых строк помещены краткие заметки: другие варианты слов, забавные примечания. Работы Кирилла ему нравились всегда, это самобытно ровно настолько, насколько может быть самобытен текст. Второго такого Кирилла нет и не будет. И в этот раз знакомство с чужим творчеством было особенным. Пока ещё не было ни бита, ни голоса, только текст. Сырой, напечатанный одним целым массивом, с опечатками и сомнениями. Карелин улыбнулся. – Нравится? – спросил Кирилл, ставя на стол две чашки кофе. Конечно же, разных. Одна насыщенно-синяя, широкая и низкая, в крупную белую точку. Другая напротив, повыше, блекло-жёлтая, а из узоров только царапина наискось от верха ручки до донышка. – Ага, только я ещё не дочитал, – говорит Слава, на автомате выбирая жёлтую чашку. Делает глоток. – Блять, сахар есть? – Наверное, – пожимает плечами Овсянкин. – Давно не пользовался. Вздохнув, он начинает рыться в кухонных шкафчиках. Сахар он давно не трогал. Чай без сахара, кофе без сахара, ну и зачем он тогда на виду? Для блинов и для гостей, но в первую очередь для гостей, потому что блины – это слишком много мороки. Наконец он достаёт красный бумажный пакет с разорванным уголком, а после ищет чайную ложку. Слава невольно отвлекается от чтения. Больно интересно, что хранится во всех шкафчиках Кирилла, ведь если он открыл почти все, значит почти во всех что-нибудь лежит. Стопки кухонных полотенец, плотно запаянный в плёнку подарочный набор специй, ещё несколько кружек, блок сигарет. Самое удивительное, пожалуй, это целая, не открытая бутылка водки в самом крайнем ящике. Рядом с ней и стоял сахар. Странно. Впрочем, это ведь Овсянкин, у него множество своих приколов и привычек, которые сколько не пытайся, всё равно полностью не поймёшь и не прочувствуешь. Говоря о привычках, как только он нашел сахар и ложку, он с облегчением удалился курить, оставляя гостя наедине с кухней. А Слава бросил, всё бросил. На кухонном подоконнике стояла пепельница, но хозяин ей не воспользовался, и Слава был благодарен, нечего лишний раз душу травить. Подсластив кофе, он потихоньку дочитал файл до конца. Кирилл не возвращался. Курить захотелось так, как давно не хотелось. Запах табака в воспоминаниях казался сладким. Карелин опрокинул всю чашку разом, и пошёл искать балкон – в квартире он был впервые, и ориентировался плохо. Коридор был оклеен синевато-зелеными обоями в крупный ромб. Квартира двухкомнатная: вдоль коридора всего две двери. Дальняя, ближайшая к ванной, плотно закрыта. Другая распахнута настежь, за ней небольшая гостиная. Слава заходит осторожно, боясь потревожить эту безжизненную советскую атмосферу. В противоположной стене белая пластиковая дверь на балкон, чуждая всему интерьеру. Он легонько постучал костяшкой указательного пальца по стеклу двери. Овсянкин, стоявший у окна, от неожиданности развернулся. Без панамки, в сдвинутой на лоб маске. Повёрнут к нему лицом. Никогда Слава не думал о том, что увидит его лицо таким образом. Ему всегда представлялось, что единственный повод, по которому он мог бы увидеть Кирилла без маски – ситуация, опасная для жизни. Например, вдруг понадобиться искусственное дыхание? С маской неудобно. Под маской было не совсем то, что он представлял. Лицо как лицо. Глаза у него грустные, но, впрочем, а у кого нет? Обычный нос, русые волосы торчат из-за ушей. Призрачное ощущение, как будто это не он совсем. Карелин на минуту застыл, но выкрутиться из этой ситуации как-то надо, и курить, кажется, хочется ещё сильнее, от того, как сердце рухнуло в пятки при виде друга без маски. – Я, это, ну, покурить с тобой можно? – сказал он, приоткрыв дверь. Кирилл, до этого такой же неподвижный, наконец моргнул, стряхнул пепел со своей сигареты. – Заходи. Пачка с зажигалкой на подоконнике, слева. Слава молча протянул руку к синей пачке, захлопнув за собой дверь. Не спеша выудил из пачки сигарету, прикурил. Овсянкин взял ещё одну. Признаться честно, Славе было неловко смотреть ему в глаза, да что там в глаза, было странно смотреть на настоящее лицо, а не на детскую маску с прорезями для глаз и рта. Но, он чувствовал, что Кирилл посматривает на него украдкой, между затяжками. Указательный палец его свободной руки постукивает по низу оконной рамы открытого балконного окошка. – Ты, это, извини, я честно случайно. Я и курить-то случайно вышел, знаешь же: бросаю. Захотелось жутко – заговорил Карелин. – Лучше сейчас одну, чем пытаться вымученно держаться и через неделю начать по пачке в день… – Да всё нормально, Слав, честно – устало отвечал Овсянкин. Слава впервые за весь перекур поднял глаза. Когда Кирилл не смотрел на него в ответ, можно было полностью поддаться внезапному интересу. Первое впечатление казалось мутным, как будто ему во сне приснилось воображаемое, еле ощутимое, абстрактно очерченное лицо. Второе впечатление было другим, но всё ещё каким-то неуловимым. Единственное, что Карелин смог заключить для себя точно – Овсянкин не урод. Кто угодно, но не урод. В первые их встречи он ещё пытался представлять себе, что конкретно скрывается под маской. Фантазия рисовала шрамы, татуировки, по-ведьмински скрюченный нос, может какая-нибудь страшная форма акне. Позже эти мысли он надолго забросил, всё-таки дружба не на этом держится. А сейчас… В некотором смысле комично, что под маской не оказалось смеси всего того “ужасного”, что Слава выдумал. – Дырку прожжешь. В целом, человеческое лицо привлекательности Овсянкину не прибавляло, но и не добавляло. Странно было стоять на его балконе, смотреть на его лицо впервые и первым делом думать о красоте. Сигарета только усиливала лирический настрой. Так бывает стоишь, куришь, и думаешь о полной херне и ничего стоящего в голову не лезет. – Серьёзно, прекращай. – А? – Карелин очнулся. Его рука пыталась нашарить пачку на подоконнике, а сам он в наглую пялился на Кирилла. Пришлось отвести глаза и взять вторую сигарету, хоть и не планировал. Щёлкнула зажигалка. – Вот поэтому носил маску. Вечно все смотрят – сказал Кирилл, присаживаясь на табуретку в углу балкона, украшенную засохшими пятнами зелёной краски. – И никто не скажет честно, что ебальник страшный, только смотрят молча. И ты тоже… – Я не… – начал Слава. Не хотелось, чтобы это звучало как оправдание. – Просто неловко немного, поэтому смотрю. Овсянкин складывает руки на груди и выдаёт тихий смешок. – Нет, правда, я просто смотрю с непривычки, без задней мысли. Нормальное лицо, Кирюх, не парься, всё окей, – сигарета потихоньку тлела в его руке. С каждым словом закапывал себя глубже. – Ты даже красивый. – “Даже красивый”? Бля, приободрил, спасибо, дружище – саркастично ответил Кирилл. Улыбка без маски оказалась радостнее. Под завесой пластика она воспринималась своеобразной горькой ухмылкой. – Я ведь серьёзно, хотя может и слова не совсем те. Может субъективно, хз, всё-таки давно знакомы. Говорю, как думаю, и всё тут. – Текста-то дочитал? – Конечно, курить хотелось не так сильно, чтобы всё бросить. Больше всего последний нравится, и свежо и в твоём духе. В общей массе: клёво – заключил Карелин, затушив бычок о крышку банки из-под огурцов, служившую пепельницей. – Я рад, – сказал Кирилл, поднимаясь с табуретки. В его руке покоилась маска, надевать которую уже не было смысла. – А не хочешь, ну, в целом развязаться? У меня водка и немного гарика. – Бля, соблазняешь. Я ведь даже не хочу отказываться. – А Саша как отнесётся, если вдруг? – Да мы пока немного… разъехались. Есть разногласия, я опять хуйни наделал, – махнул рукой Слава. – По трезвости тоже вопросики часто всплывают. Эту неделю у Замая доживаю, а дальше пока не знаю. Овсянкин покачал головой.       – Если такая хуйня, то не стоит.