Fever eve

Канун нового года. Хлопковый снег валил за окнами такси, в котором Джон ехал к этому дурацкому клубу. Снег был густой, липкий, и казалось, он должен был приглушать все звуки, но внутри машины стояла оглушительная тишина, прерываемая лишь воем метели за стеклом. Холод, пронизывающий изнутри, не имел ничего общего с температурой за бортом. Это было привычное, глухое чувство тоски, которое накатывало каждый год в это время. Он смотрел, как люди носятся туда-сюда по тротуарам, закутанные в куртки, с подарками и бутылками в руках, и чувствовал себя посторонним наблюдателем с другой планеты. Пробки на дорогах были адскими, и его такси пялилось в багажник впереди стоящей машины уже десять минут без движения. Клуб? Как раз то место, где в итоге оказался Джон. Ну и, разумеется, все его коллеги по работе. Его компания, где он работал офис-менеджером, решила отметить корпоратив в этом самом клубе «Гравитация». Решение, по его мнению, идиотское. Вместо того чтобы спокойно поужинать в нормальном ресторане, всех согнали в это бетонное корыто с затемненными стеклами, откуда еще за километр доносился однообразный грохот. Войдя внутрь, его сразу ударило по голове. Не физически, но почти. Пестрили разноцветные огоньки, мигающие так бестолково и резко, что через пять минут начинали болеть глаза. Воздух был густой, тяжелый, и пахло алкоголем, разными парфюмами, смешанными в одну удушливую массу, и потом. Сладковатый, кисловатый запах человеческих тел, разгоряченных танцами и выпивкой. Все здание, вернее, все его внутреннее пространство, тряслось в такт битам громкой музыки. Басы пробивали насквозь, отзываясь неприятной вибрацией в грудине. Под этот грохот в центре зала, на танцполе, дергались, тряслись и подпрыгивали люди. Сотрудники из бухгалтерии, программисты, менеджеры по продажам - все они сейчас выглядели как марионетки на невидимых нитях, одержимые ритмом, который Джон находил примитивным. Он сразу же, не задерживаясь у входа, пробился к бару, отвоевав себе крохотный участок стойки. Он заказал какой-то высокоградусный напиток, даже не вникая в название. Бармен плеснул в стакан жидкость цвета темного янтаря. Джон взял бокал, повернулся к стойке спиной и принялся наблюдать. Он пил свой крепкий, обжигающий горло коктейль, болтая о чем-то скучном с коллегами, которые периодически подходили к бару. Разговоры были всегда одни и те же. О работе, которую все здесь, по идее, должны были забыть. О планах на отпуск, которые никто никогда не осуществит. О погоде, о детях, о новых автомобилях. Пустая, бесполезная болтовня, которую Джон поддерживал на автомате, вставляя односложные реплики или короткие, отточенные саркастические замечания, которые его собеседники, кажется, даже не слышали или не понимали. Было невероятно скучно. Алкоголь его обычно не брал и не опьянял, по крайней мере, в таких дозах. Он лишь притуплял остроту раздражения, переводя его в глухую, фоновую форму. Коллеги были скучные и странные, никогда он с ними не заводил разговор по своей воле. Они были частью этого декора, частью этого ежегодного ритуала самоистязания. Каждый год одно и то же. Одни и те же поддельные улыбки, одинаковые пьяные слезы уборщицы Тамары Ивановны, один и тот же идиотский конкурс от начальства на самый оригинальный новогодний костюм. Скука. Сплошная, зеленая, беспросветная скука. Хоть бы какое-то разнообразие. Хоть бы что-то случилось, что выбило бы его из этого привычного, отвратительного ритма. В этой компании он работал уже… около 3-4 лет. Достаточно долго, чтобы понять, что ничего здесь не изменится. Достаточно, чтобы изучить всех этих людей вдоль и поперек и понять, что ни с кем из них ему по-настоящему не по пути. Он сделал еще глоток, почувствовав, как тепло разливается по желудку, но голова оставалась мертвецки трезвой. Он обвел взглядом зал, и его взгляд, скользя по танцующей толпе, случайно зацепился за высокую, чуть сутулящуюся фигуру у стены, в тени. Тут, пока он выслушивал какой-то очень несмешной и пошлый анекдот от мужчины-коллеги из отдела логистики, чье лицо уже расплылось в пьяной улыбке, Джон за его спиной, поверх его плеча, увидел новенького. Тот стоял в другом конце бара, поодаль от него, почти в тени, где заканчивалось освещение от полок с бутылками и начиналась мрак и давящая толчея танцпола. Лололошка. Так его звали. Совсем недавно, месяца два, не больше, он устроился на менеджера по работе с клиентами. Интересная личность, Джон сразу это подметил. Не в плане какой-то особой дружбы или симпатии, а чисто профессионально. На летучках-совещаниях, где все откровенно тупили и перекладывали ответственность, тот сидел, немного сгорбившись, слушал, и задавал вопросы, которые были неглупы и попадали точно в цель. В нем чувствовался острый ум, хорошая образованность и та самая гибкость в работе, когда человек не упирается в правила, а понимает их суть и может их обойти для результата. Тот, Лололошка, просто сидел один на барном стуле, отгороженный от всего этого безумия, и пил какой-то… что это? Похоже на сок. В высоком стакане, с плавающим льдом. Сок? Серьезно? В новогодний корпоратив, в клубе, где все вокруг напиваются до потери пульса, и он пьет сок. Обычно все, даже те, кто обычно не пьет, хотят напиться и веселиться, отмечая праздник, влиться в коллектив, забыться. Но тот, похоже, не желал этого? По его скучающему, отстраненному виду это было понятно. Он не смотрел на танцующих, не искал взглядом кого-то в толпе, его взгляд был направлен куда-то внутрь себя. Он просто сидел, изредка делая маленький глоток из своего стакана, и его пальцы медленно вращали основание стакана по полированной поверхности стойки. Интересно, почему он тогда не уйдет? Зачем приходить на мероприятие, если тебе настолько неинтересно? Хотя да, Джон тоже почему-то не уходил. Он стоял здесь, слушал идиотские анекдоты, тратил свой вечер. Может… Может, они оба ждали одного и того же? Какого-то знака, какого-то толчка, который выдернет их из этой рутины. Коллега из логистики закончил свой анекдот и ждал реакции, глупо ухмыляясь. Джон дежурно, одним уголком рта, рассмеялся, делая вид, что ему смешно. Он даже фыркнул, для убедительности. Хотя, черт возьми, кажется, это была худшая, самая плоская и неостроумная шутка, которую он слышал за последние несколько лет. В голове он уже прокручивал, как бы поизящнее слиться. - Бездна остроумия, - произнес Джон сухим тоном, от которого было непонятно, шутит он или нет - Прямо чувствую, как пересыхает горло от такого концентрата юмора. Пойду, пожалуй, разбавлю его чем-нибудь крепким. Он не стал дожидаться ответа, просто повернулся и пошел, оставив коллегу в легком недоумении. Он сказал другим, что отойдет на минутку, и протиснулся сквозь группу коллег из маркетинга, которые орали друг другу что-то о предновогодних скидках. Он направился к Лололошке. Может, хоть какое-то разнообразие он нашел в этом лице? Хоть какая-то альтернатива слушать, как твой начальник пытается петь караоке. Уже подойдя совсем близко, Лололошка все еще его не замечал. Он сидел, повернувшись к танцполу, и смотрел куда-то вглубь толпы, но взгляд его был расфокусированным, отсутствующим. Его каштановые, вьющиеся волосы отбрасывали легкие тени на лицо в мигающем свете софитов, а голубые глаза, обычно спокойные, сейчас сверкали и меркли, подчиняясь хаотичному ритму разноцветных огней. Он был полностью погружен в себя. - Привет, - произнес Джон, подсаживаясь на соседний барный стул. Его голос прозвучал громче, чем он планировал, перекрывая общий гул, но Лололошка, похоже, не услышал. Он продолжал смотреть в никуда. Джон кашлянул. - Привет, - повторил он, уже почти прямо ему в ухо. Лололошка медленно, как будто с трудом возвращаясь из далекого путешествия, перевел на Джона взгляд. Его голубые глаза на секунду встретились с карими, и в них не было ни удивления, ни радости, просто легкое узнавание. - Привет, - так же просто ответил он. Джон кивнул на его стакан. - Отмечаешь? Сок - это сильно. Сразу видно профессионала. Лололошка пожал одним плечом. - Не люблю алкоголь. Сливает мозги. А тут и так шумно. - Скучаешь? - спросил Джон, откинувшись на стуле и скрестив руки на груди. Риторический вопрос, конечно. Лололошка снова уставился в толпу, его лицо выражало легкое недоумение. - Да, - он сделал паузу, подбирая слова. - Шумно. Все пьяны. И я не понимаю, чего они все потные танцуют, даже не зная, кто с ними рядом. Просто трутся друг о друга под этот грохот. Джон вскинул брови. Удивительно. Прямо зеркальное отражение его собственных мыслей, только выраженное более простыми, прямыми словами. Не он один так думает. Да, Джон прекрасно понимал, что у многих, наверное, такая же точка зрения на корпоративы, но здесь, в этой конкретной точке пространства и времени, абсолютно все вокруг, от стажера до генерального директора, были в той или иной степени пьяны, неадекватны, раскрепощены алкоголем. Все, кроме него, Джона, который пил из чувства долга и скуки. И кроме этого парня, Лололошки, который пил сок и видел ту же самую уродливую картину, что и он. Это было… интересно. Джон наблюдал, как Лололошка отхлебнул свой вишневый сок, и его собственный крепкий напиток вдруг показался ему грубым и безвкусным. Эта тихая, отстраненная фигура на фоне всеобщего безумия вызывала странное раздражение, смешанное с любопытством. Почему он здесь, если ему ничего не интересно? - А чего бы и не выпить? - почти крикнул Джон, перекрывая музыку. - Немного расслабиться. В конце концов, Новый год же. Хотя бы для вида. Лололошка медленно перевел взгляд с бокала на глаза Джона. Он посмотрел в них пристально, несколько секунд, не моргая, будто пытаясь прочитать что-то на их карих глубинах. Его лицо оставалось невозмутимым. - Не по моей части, - наконец ответил он, и его голос, тихий, но четкий, каким-то образом пробивался сквозь грохот басов. - Не такое развлечение мне нравится. Уголок рта Джона дрогнул в усмешке. Отказ его не задел, скорее подстегнул. Это было уже куда интереснее, чем покорное согласие. - А какое же тебе нравится? - спросил он, наклоняясь чуть ближе, чтобы не кричать. Он вложил в вопрос легкий, едва уловимый подтекст, намек, выходящий за рамки банального «хобби». Лололошка не ответил сразу. Он провел взглядом по лицу Джона, скользнул по линиям скул, по насмешливому изгибу губ, задержался на глазах. Потом его губы тронула короткая, едва заметная ухмылка. Казалось, его голубые глаза, обычно такие спокойные, на секунду блеснули в отражении мигающих огней, уловив и этот намек, и сам вопрос, и причину, по которой он был задан. Молчание затянулось, став ответом красноречивее любых слов. Джон почувствовал, как в груди что-то щелкнуло. Мысль промелькнула быстрая и ясная: было бы чертовски хорошо, если бы их интересы, их понимание «развлечений» в этот вечер, действительно совпали. Они простояли в молчании еще пару минут, бок о бок, повернувшись к беснующемуся залу. Но это молчание было совершенно иным, чем та тягостная пауза, что висела между Джоном и его коллегой из логистики. Оно было густым, тягучим, насыщенным невысказанными мыслями и взаимным изучением. Атмосфера между ними сгущалась, становясь куда более плотной и значимой, чем весь этот шум и суета на танцполе. Она была живой, и она пульсировала. В конце концов, Джон вновь повернулся к Ло, склонив голову набок, его медовые глаза сузились. - Знаешь… - начал он, и его голос теперь звучал тише, интимнее, предназначенный только для одного человека. - Мне так все это не нравится. До тошноты. Каждый год одно и то же: этот дешёвый алкоголь, который дерет горло, этот притворный, истеричный смех и все эти потные, липкие тела, которые пытаются изобразить, что им весело и что это праздник. Лололошка тихо посмеялся, низко опустив голову и разглядывая дно своего почти пустого стакана. Кажется, это была первая искренняя эмоция, которую Джон у него увидел. - И что предлагаешь тогда? - спросил Ло, поднимая на него взгляд. Он снова отпил последний глоток вишневого сока, и его горло плавно сдвинулось. Джон пожал плечами, сделал последний, большой глоток своего крепкого напитка, морщась от послевкусия, и поставил пустой стакан на стойку с глухим стуком. - Ну… - протянул он, играя с опустевшим бокалом. - С интересной компанией можно и здорово поговорить. Без всего этого. Там, где не болят уши от дурацкой музыки. Там, где есть дорогой и вкусный алкоголь, который пьешь ради вкуса, а не чтобы забыться. Лололошка не отводил взгляда. Его голубые глаза, теперь без помех со стороны мигающих огней, были ясными и внимательными. В них, кажется, проскользнуло что-то живое, пробудившееся от долгой спячки - интерес, азарт, вызов. - Где же это место? - спросил он просто. Джон расплылся в медленной, уверенной улыбке. Он почувствовал, что крючок зацепился. - У меня, в квартире. - Он произнес это легко, как нечто само собой разумеющееся. - Как раз недавно купил дорогое вино, выдержанное. Собирался встречать Новый год в одиночестве, с хорошим вкусом и без идиотов. Но… - он сделал театральную паузу, - можно и с кем-то интересным. Если, конечно, тебе не страшно. Лололошка не отвечал. Он просто смотрел в его лицо, изучая каждую черту, каждое микровыражение, не произнося ни слова. Его пальцы все так же медленно вращали пустой стакан. Джон выдержал паузу, давая ему обдумать. Он видел, что его слова не отторгаются, не встречаются стеной. - Просто поболтаем, - продолжил Джон, его тон стал мягче, убедительнее, почти деловым. - Узнаем друг друга получше. Ведь с твоего устройства на работу нам так и не удалось нормально поговорить. Все время какие-то совещания, авралы. Ло медленно облизнул губы, на которых осталась сладость от сока. На его лице не было ни испуга, ни отказа, ни даже особого удивления. Была лишь та самая, знакомая теперь Джону, отстранённая задумчивость. Но теперь Джон начинал понимать, что эта отстраненность - не пустота. Она скрывала за собой живой, острый ум и, что было самым интригующим, возможно, готовность к неожиданной авантюре. Молчание Лололошки было красноречивее любого согласия. Лололошка посмотрел на дно своего пустого стакана, затем резким, решительным движением опрокинул в себя последние капли вишневого сока, словно выпивая не детский напиток, а стопку чего-то крепкого для храбрости. Он поставил стакан на стойку с глухим стуком, и по его лицу скользнула легкая, почти невесомая улыбка, которая на мгновение смягчила его обычно отстраненное выражение. - Звучит как единственный адекватный план на этот вечер, - произнес он, и его голос был ровным, но в нем слышалась твердая решимость. - Ладно. Давай валить отсюда. Джон не смог сдержать широкой, довольной ухмылки. Азарт, который он почувствовал, был похож на вкус победы после долгой и скучной игры. Он тоже допил до дна свой крепкий, уже тепловатый напиток, ощущая, как последняя порция алкоголя разливается по венам приятным, согревающим жаром. Это было уже не от скуки, а от предвкушения. Они, не сговариваясь, направились ко входу, протискиваясь между пьяными группами коллег, которые уже не обращали на них никакого внимания. Воздух в гардеробе был густым и влажным от распаренных курток. Они молча получили свою верхнюю одежду - Джон свой стильный, но тонкий плащ, Лололошка - простую, темную дубленку. Натягивая ее, он показался Джону еще более высоким и немного более неуязвимым. Когда они вытолкнули тяжелую дверь и вышли на улицу, их обоих на мгновение ослепило. Хлопковый снег, тот самый, что шел всю дорогу, теперь падал густо и тяжело, большими хлопьями, которые кружились в свете фонарей и неоновых вывесок, создавая ощущение нереальности, будто они вышли из одного кино в другое. Тишина после клубного грохота была оглушительной. Снег приглушал все звуки города, окутывая мир мягким, пушистым одеялом. Джон, доставая телефон из кармана, чтобы вызвать такси, на секунду отвлекся от экрана и взглянул на своего спутника. Лололошка стоял, запрокинув голову, позволяя снежинкам падать на его лицо. И Джон заметил, как неожиданно, почти по-детски мило смотрятся эти крупные, идеальные снежинки, застревая в его густых, вьющихся каштановых волосах, словно живая диадема. Он быстро отогнал эту мысль, сосредоточившись на заказе машины. Через пару минут, которые показались вечностью в новообретенной тишине, такси прибыло. Они молча уселись на заднее сиденье, и эта немая договоренность продолжилась на протяжении всей поездки. Сорок минут в пробках, которые из-за снега и праздничного потока машин стали еще хуже, они провели, глядя в свои окна. Но это молчание уже не было неловким. Оно было насыщенным, полным невысказанных мыслей и вопросов, которые витали в воздухе салона, пахнущего ароматизатором и морозом. Наконец, они приехали в высокий, современный жилой комплекс на окраине центра, где Джон снимал квартиру. Подъем на лифте на один из верхних этажей тоже прошел в тишине, нарушаемой лишь гулом механизма. Когда они вошли в квартиру, Джон первым делом щелкнул выключателем. Зажегся мягкий, теплый свет, выхватывая из полумрака интерьер - строгий, минималистичный, но не лишенный уюта. Он снял свой плащ и аккуратно повесил его на деревянную вешалку в прихожей, затем, не спрашивая, жестом взял у Лололошки его дубленку и повесил рядом. Это простое действие - развешивание одежды рядом - почему-то показалось очень интимным. Затем последовали необходимые формальности, которые немного разрядили обстановку. - Туалет там, мой руки, если хочешь, - кивнул Джон в сторону коридора. - Спасибо, - коротко бросил Ло и скрылся за дверью. Пока тот мыл руки, Джон быстро прошелся по квартире, смахнул случайные бумажки со стола в гостиной, поправил подушку на диване. Потом он провел для Лололошки краткую экскурсию: - Это кухня, это гостиная, вон там спальня, - он говорил немного быстрее, чем обычно, чувствуя легкое, странное напряжение. Их разговор начался на кухне. Джон достал ту самую бутылку дорогого красного вина, которую упоминал, и два больших бокала. Он откупорил ее с профессиональным щелчком, налил по бокалу, и они, стоя у кухонного острова, сделали первые глотки. Вино и правда было отличным - плотным, сложным, с долгим послевкусием. Сначала они говорили о нейтральном: о пробках, о том, как изменился город за последние годы, о работе, но только в общих чертах. Потом, словно по негласной договоренности, с бокалами в руках они переместились в гостиную. Комната была затемнена, лишь свет от окна и мягкое свечение гирлянды на елке освещали пространство. Они остановились у большого, но не панорамного окна, глядя на ночной зимний город. Сверху это было гипнотизирующее зрелище: огни улиц, подсвеченные снегом крыши, темные прямоугольники парков. Где-то вдалеке мерцали разноцветные гирлянды на официальных зданиях. В отражении в стекле, как в зеркале, виднелась их собственная, домашняя сказка. Елка Джона, которую он так тщательно выбирал, была действительно красивой - высокая, пушистая, украшенная минималистичными игрушками в оттенках оранжевого и золотого. Они не пестрили, а мягко переливались в свете гирлянды. А на самой вершине изящно красовалась четырехгранная звезда, собранная из тонких медных проволок, внутри которой мерцал маленький светодиод. Джон, глядя на отражение Лололошки в окне, а не на него самого, задал вопрос, который витал в воздухе с самого их знакомства. - Так, где ты до этого работал? - спросил он, делая глоток вина. - До нас. Лололошка тоже смотрел в окно, но его взгляд был направлен куда-то далеко, в прошлое. - В одной маленькой компании, - начал он медленно, его голос прозвучал глуховато. - Контора из пятнадцати человек, не больше. Но… - он замолчал, собираясь с мыслями, его пальцы сжали ножку бокала чуть сильнее. - Но меня там совсем не ценили. Вкладываешь душу, силы, а в ответ - равнодушие. Почти не давали нормальные, сложные задания, одни рутинные поручения, которые и обезьяна бы выполнила. И, конечно, не давали нормальной зарплаты. Обещали рост, перспективы, а на деле - потолок из стекла, выше которого тебя никогда не пустят. – Жалкие люди, – отрезал Джон, сделав неспешный глоток вина. Он стоял так близко, что их плечи, одетые в тонкую ткань рубашек, почти соприкасались. Тепло от его тела было почти осязаемым в прохладном воздухе комнаты. – Они видели алмаз и использовали его как дешевый стеклорез для бытовых нужд. Даже не попытались разглядеть огранку. Типично для мелких контор. Лололошка тихо, беззвучно рассмеялся, лишь плечи его слегка вздрогнули, но в этом звуке, едва слышном, явственно слышалась застарелая, приглушенная горечь. – Алмаз? – переспросил он, все еще глядя в свое вино. – Это лестно. Слишком лестно, наверное. – Я редко ошибаюсь в людях, – заявил Джон, оттолкнувшись от косяка окна и повернувшись к нему всем корпусом. Он прислонился спиной к холодному стеклу, скрестив руки на груди. Его карамельные глаза, казалось, утратили всю свою привычную насмешливость и теперь пристально, почти физически ощутимо изучали каждую черту лица Ло в тусклом, мерцающем свете гирлянд. – Я видел, как ты работаешь. На тех летучках, помнишь? Когда все несли чушь, а ты задавал один единственный вопрос, который ставил всех в тупик и сносил все их хлипкие построения. Ты умён. Не заучено, а гибко. И… чертовски недооценён. – Он на секунду замолчал, давая словам дойти, а затем кивнул в сторону новогоднего дерева. – Прямо как вот эта ёлка. Лололошка невольно повернул голову, следуя его взгляду. – Со стороны, из коридора, кажется – ну, ёлка и ёлка, – продолжил Джон, его голос стал тише, но приобрел металлическую плотность. – Огоньки, шарики, мишура. Стандартный набор. Но подойдёшь ближе… – он сделал паузу, – и видишь каждую иголку, чувствуешь ее хвойный запах, замечаешь, что каждая игрушка подобрана не абы как, а в общей цветовой гамме, что провода гирлянды аккуратно спрятаны. И понимаешь, что вся эта красота – не кричащая, а в этой вот совершенной, продуманной простоте. Он сделал еще одну паузу, намеренную, дав этим словам повиснуть в тихом воздухе комнаты, смешаться с ароматом вина и хвои. – Ты странный, Джон, – тихо, почти вполголоса произнёс Ло, наконец оторвав взгляд от ёлки и снова уставившись в его глаза. В его голубых глазах плескалось непонятное волнение, смесь недоверия и любопытства. – Говоришь такие вещи… так прямо. – Правду? – Джон медленно, без лишней суеты, поставил свой полупустой бокал на широкий подоконник. Он не отводил взгляда, словно гипнотизируя. Воздух в гостиной снова сгустился, стал тягучим, как густой мёд, и каждый вдох давался с некоторым усилием. – Или тебе просто никогда не говорили правду? Ту, что лежит на поверхности. Что ты – не просто один из многих серых менеджеров в открытом пространстве. Ты – другой. И в этом вся соль. И тогда Джон медленно, очень медленно, давая Ло все время мира отпрянуть, отшатнуться, резко одернуть его, поднял правую руку. Он приблизил кончики пальцев к лицу Лололошки, к его вьющимся каштановым волосам, спадающим на лоб. Движение было плавным, почти невесомым. Пальцы едва коснулись кожи, всего на мгновение, просто чтобы отодвинуть непослушную прядь. Но в этом мимолетном, нарочито нежном прикосновении проскочила такая мощная электрическая искра, что оба мужчины вздрогнули, будто их одновременно ударило статическим разрядом. Это было настолько простое и в то же время настолько интимное действие, переходящее все негласные границы. Лололошка не отстранился. Он не оттолкнул руку. Он лишь прикрыл на секунду свои голубые глаза, длинные ресницы опустились на щеки, и он словно прислушался к этому ощущению, к теплу чужих пальцев на своей коже, к тому, как заныла где-то в глубине груди. Его собственная грудь под тонкой тканью рубашки медленно, прерывисто вздымалась, выдавая внутреннее напряжение, которое больше нельзя было скрыть. Он стоял неподвижно, и это молчаливое принятие было красноречивее любых слов. – Ты знаешь, какое развлечение мне на самом деле нравится? – прошептал Джон, его голос стал низким и густым, почти не слышным под тихую музыку. Он наклонился так близко, что его губы оказались в сантиметре от мочки уха Ло, и каждое слово сопровождалось теплым, влажным выдохом, пахнущим дорогим, терпким вином. – То, где есть настоящий вызов. Не рабочие задачи, а нечто большее. Где можно наконец перестать притворяться примерным сотрудником или приятным собеседником. Где можно… – он сделал крошечную, почти звериную паузу, – позволить себе потерять контроль. Полностью. Но только с действительно интересным собеседником. Он отклонился назад, ровно настолько, чтобы видеть его лицо, чтобы наблюдать за каждой реакцией. Голубые глаза Ло, обычно такие ясные и спокойные, теперь были почти черными, зрачки расширились, поглотив радужную оболочку под влиянием темноты, близости и внезапно вырвавшегося наружу напряжения. В них не было ни тени страха, ни капли сомнения. Был лишь вопросительный, ждущий, невероятно сосредоточенный взгляд. Молчаливое, но абсолютно четкое разрешение. Согласие, данное без единого слова. Джон больше не ждал. Он не спрашивал. Он действовал, повинуясь инстинкту и тому немому приглашению, которое читал во всем существе Лололошки. Его рука, та самая, что только что отодвигала прядь волос, теперь скользнула сзади шеи Ло, его ладонь, горячая и сухая, плотно прижалась к коже у самого основания черепа, пальцы вцепились в каштановые завитки. И он потянул, втягивая его в поцелуй. Это не был нежный, вопросительный, исследующий поцелуй. Это было столкновение. Жесткое, властное, без каких-либо прелюдий, полное скрывавшейся весь вечер, с самого момента их встречи у бара, жажды. В нём был весь сарказм Джона, вся его самоуверенность, его насмешки над миром, и в то же время вся та уязвимость, которую он ни за что бы не показал при свете дня и которую он теперь выплескивал наружу, передавая через прикосновение. Лололошка не сопротивлялся. Не было ни секунды колебания. Наоборот, его собственные руки, которые до этого висели вдоль тела или держали бокал, резко поднялись и вцепились в тонкую ткань рубашки Джона на его спине, сминая дорогой материал, с силой притягивая его ещё ближе, стирая и без того ничтожное расстояние между ними. Он отвечал с той же силой, той же яростью. Его обычная спокойная отстранённость, его привычка витать в облаках, рассыпалась в прах за один миг, сменившись яростной, живой, агрессивной отдачей. Он откинул голову еще дальше, не пассивно позволяя, а активно требуя большего, глубже. Когда они на секунду, одновременно, будто по сигналу, оторвались, чтобы судорожно перевести дыхание, в комнате стояло лишь приглушенное хриплое, прерывистое дыхание. Бокал с недопитым вином, принадлежавший Ло, был забыт и одиноко стоял на подоконнике, отражая мерцание гирлянды. Джон прижал свой лоб ко лбу Лололошки, его карие глаза горели в полумраке, как раскаленные угли. – Так чего ты хочешь, Лололошка? – его голос сорвался на низкий, хриплый шепот, в котором слышалась и насмешка, и неподдельная жажда. – Поболтать, как джентльмены? Или…? – Он не договорил, оставив предложение висеть в воздухе, полным намеков и обещаний. Ло не ответил словами. Слова были сейчас лишними, ненужным шумом. Он снова, с еще большей силой, потянул его в поцелуй, и в этом резком, почти отчаянном движении был яснее любого словесного подтверждения ответ. Молчаливое, полное, безоговорочное и абсолютное согласие на всё, что будет дальше. На всю неизвестность этой ночи. Поцелуй был еще более ненасытным, голодным, почти животным. Их языки сплелись в горячем, влажном движении, по уголкам губ стекала слюна, теряя всякие границы приличия. Руки Джона, не теряя ни секунды, начали быстро и умело, с практичной легкостью, расстёгивать пуговицы на рубашке Ло, одну за другой, сверху вниз. Ткань с шелестом расходилась, обнажая бледную, горячую кожу, под которой проступали четкие контуры ключиц и мышц груди. Когда последняя пуговица была расстегнута, и рубашка беспомощно повисла на плечах, Джон провел ладонями по обнаженным бокам Лололошки, ощущая под пальцами мурашки и напряжение каждого мускула. Его большие пальцы скользнули вверх, по груди, и слегка, почти небрежно, но очень точно задели соски, которые уже затвердели от возбуждения. Лололошка резко, глухо застонал прямо в его рот, и все его тело дёрнулось, как от удара током. Он обвил Джона за шею, вцепившись в его волосы, и притянул еще ближе, почти вдавливая в себя, и теперь они оба отчётливо чувствовали, как их напряженные, твердые члены давят друг на друга сквозь слои ткани брюк, при каждом движении, каждом толчке бедер. Лололошка, оторвавшись от поцелуя, перевел свои руки с плеч Джона ниже, к его поясу. Его пальцы, которые обычно так ловко управлялись с клавиатурой, сейчас казались немного неуверенными, но решительными. Он расстегнул пряжку ремня Джона, металл издал глухой щелчок, затем принялся за свою собственную пряжку. Оба ремня, расстёгнутые, болтались на брюках, как ослабленные поводья. Джон помог ему, стягивая сначала свои брюки вместе с боксерами до середины бедер, а затем, наклонившись, сделав то же самое с одеждой Ло. Ткань тяжело сползла вниз, и наконец их возбужденные, напряженные члены освободились от последних преград, упруго столкнувшись друг с другом кожей к коже. Горячие, влажные от предэякулята. Лололошка резко выдохнул, его глаза на мгновение закатились, и он свел брови вместе, будто от внезапной, пронзительной волны удовольствия, смешанной с легкой болью от переполняющих ощущений. Они оторвались друг от друга, чтобы перевести дух, и Джон с наслаждением наблюдал за тем, как выглядит Лололошка сейчас: его лицо было раскрасневшимся, губы запекшиеся, влажные и слегка опухшие от поцелуев, а в глазах стоял тот самый, порочный и потерянный блеск, который Джон хотел в нем видеть. Его обычная отстраненность была сметена, замененная животной, чистой физиологией. Не говоря ни слова, Джон мощным, но контролируемым движением подхватил Лололошку под бедра и приподнял, усадив его на широкий, прохладный подоконник. Стекло было холодным даже через ткань рубашки, и Ло резко, коротко ойкнул, вздрогнув от контраста температур - его разгоряченная кожа встретилась с холодной поверхностью, хотя в квартире и работал обогрев. Джон припал к его обнаженной груди губами, а затем и зубами. Он не церемонился, оставляя на бледной коже багровые, заметные и болезненные засосы, метки, которые будут напоминать завтра. Лололошка приглушенно мычал, его рука бессознательно легла на макушку Джона, не отталкивая, а скорее прижимая, его пальцы впивались в светло-каштановые волосы. После каждого нового засоса Джон проводил по воспаленному, красному пятну кончиком языка, как бы успокаивая боль, и тут же поднимал взгляд, чтобы увидеть реакцию на лице Ло - затуманенный взгляд, приоткрытый рот, учащенное дыхание. Его руки поползли вниз по спине Лололошки, ощупывая каждый позвонок, каждую напряженную мышцу, пока снова не сомкнулись на упругих, желанных ягодицах, сминая их в ладонях, раздвигая. Через пару секунд, оценив обстановку, Джон слегка, но настойчиво надавил на плечи Ло, заставляя того откинуться назад, так чтобы он полулежал на подоконнике, опираясь на поясницу. Поза была неудобной, уязвимой, но зато теперь перед Джоном открывался полный, ничем не загороженный вид на его промежность и то самое узкое, розовое отверстие, сжатое от напряжения и холода стекла. Тогда Джон, не отводя взгляда от цели, сунул руку в задний карман своих спущенных брюк и достал оттуда небольшой, тонкий квадратный пакетик с прозрачной смазкой. Лололошка, наблюдавший за его действиями сквозь полуприкрытые веки, хрипло выдавил: – И всегда ты носишь в заднем кармане брюк смазку? На всякий пожарный? Джон опустился перед ним на колени, его лицо оказалось на уровне бедер Ло. Он наклонился и прижался губами к нежной коже на внутренней стороне его бедра, оставив там короткий, горячий поцелуй, а затем поднял взгляд, его карие глаза блестели с примесью привычного сарказма. – Нет, – ответил он с коротким смешком. – Только тогда, когда у меня с утра есть стойкое предчувствие, что сегодня может выпасть шанс по-настоящему поразвлечься. Интуиция, знаешь ли, редко подводит. Лололошка в ответ лишь скептически приподнял одну бровь, но возражать не стал. Его внимание было уже полностью приковано к тому, что делали руки Джона. Тот ловко, одним движением, вскрыл маленький квадратик и вылил холодное, скользкое содержимое прямо на напряженное мышечное кольцо Ло, а затем остатки – на указательный и средний пальцы своей правой руки. Подставив кончик смазанного пальца ко входу, Джон замер на секунду, смотря снизу вверх на Ло. Он видел, как на его красивом, волевом, а сейчас таком растерянном и чистом лице играли отсветы оранжевых огней гирлянды. Видел, как его взгляд темнеет, наполняясь смесью страха, предвкушения и абсолютного доверия. Видел, как длинные, темные ресницы Лололошки слегка, почти незаметно дрожат в такт его учащенному пульсу, выбивающемуся на шее. Воздух был густым, и каждый звук - их дыхание, шипение смазки, отдаленный гул города - казался оглушительно громким. Медленно, с постоянным давлением, Джон ввел указательный палец в узкое, сопротивляющееся отверстие. Гладкие, упругие мышечные кольца сжимались, не пуская его внутрь, но он продолжал движение, не останавливаясь, пока палец не скрылся полностью в теплой, плотной глубине. Пока он делал это, его губы и зубы не бездействовали. Он прижимался ртом к нежной коже на внутренней стороне бедра Лололошки, оставляя новые, багровые засосы, чередуя болезненные укусы с успокаивающими поглаживаниями языка. Лололошка резко зажмурился, его пальцы впились в плечи Джона, ногти вдавились в кожу сквозь ткань рубашки. Он задержал дыхание, все его тело напряглось, как струна. Когда один палец был полностью внутри, Джон замер, давая ему привыкнуть. Он чувствовал, как невероятно плотно и горячо сжимаются внутренние стенки Ло вокруг его фаланги, словно пытаясь вытолкнуть чужеродное вторжение. Он не двигался, просто ждал, наблюдая за лицом Лололошки, за его сжатыми веками, за подрагивающими губами. Он чувствовал, как под его ладонью, лежащей на животе Ло, напряженные мышцы постепенно, медленно начинают смягчаться. Когда спастическое давление на его палец наконец начало уходить, и тело Лололошки чуть расслабилось, Джон начал двигать одним пальцем. Медленно, сначала просто вперед-назад, затем меняя угол, аккуратно надавливая на разные участки внутренних стенок, исследуя пространство. Лололошка начал дышать глубже и чаще, его грудь поднималась и опускалась в ускоренном ритме. Пока Джон выцеловывал всю внутреннюю поверхность его бедра, оставляя на коже влажные, красные следы, и продолжал методично двигать пальцем внутри, тихие, прерывисто-хриплые звуки начали вырываться из его горла. Когда сопротивление практически исчезло, и тело Ло, казалось, даже стало поддаваться навстречу движениям, Джон, не вынимая первого, подвел к растянутому входу второй палец и, усиливая давление, начал вводить и его. Он снова почувствовал, как внутри все резко сжалось, напряжение вернулось в тело Лололошки, лежавшее на подоконнике. Джон уже хотел сказать что-то вроде «расслабься» или «дыши», какая-то банальная, но работающая в таких случаях фраза, но не успел. Внезапно Лололошка резко дернулся всем телом, его пальцы так больно впились в плечи Джона, что тот чуть не вскрикнул сам. Из груди Ло вырвался не тихий стон, а громкий, звонкий, почти крик, короткий и обрывистый. Его глаза, которые он до этого зажмурил, теперь широко распахнулись, и зрачки взметнулись вверх, под самые веки, закатившись от шквала неожиданного ощущения. Джон замер, мгновенно сообразив, что произошло. Он наткнулся на то самое место. Он подождал секунду, давая Ло прийти в себя от первого шока, а затем, целенаправленно, еще раз надавил подушечками двух пальцев на тот же бугорок внутри. Реакция последовала незамедлительно: тело Лололошки снова дернулось, будто по нему пропустили разряд тока, и из его горла вырвался новый, сдавленный, но такой же громкий стон, полный неподдельного, дикого удовольствия. После этого Джон уже не сдерживался. Он участил движения пальцами, теперь уверенно и регулярно проходя через чувствительную точку, наращивая скорость и амплитуду. Затем, убедившись, что проход достаточно подготовлен, он добавил третий палец, растягивая тугую плоть, чувствуя, как Ло стонет уже практически беспрерывно, его бедра вздрагивают, а спина выгибается. По всей комнате, заглушая тихую фоновую музыку, разносились эти голые, неприкрытые стоны Ло и влажные, непристойные, чавкающие звуки, которые издавали его пальцы и смазка при каждом движении. Джон на секунду отвлекся на практическую мысль: хорошо, что он не сэкономил на ремонте и сделал в квартире отличную звукоизоляцию. Иначе пришлось бы уже на следующий день выслушивать жалобы от соседей. Хотя, с другой стороны, вряд ли бы их услышали - все были заняты приближающимся Новым годом, своими застольями и телевизором. Он с силой, почти до боли, укусил мягкую кожу бедра Ло напоследок, оставляя четкий след зубов, а затем резко вытащил из него все три пальца. Лололошка ахнул, его тело дёрнулось от внезапной пустоты, и он испустил хныкающий, жалобный вздох, полный протеста против прекращения стимуляции. Джон поднялся в полный рост перед ним, его собственное дыхание было тяжелым и частым. Он сунул руку в тот же задний карман своих спущенных брюк и на этот раз достал оттуда небольшой квадратный пакетик, но на этот раз с презервативом. Он разорвал его зубами, не отрывая взгляда от Лололошки, который лежал перед ним растерянный, покусанный, разгоряченный и абсолютно готовый к тому, что должно было случиться сейчас. Ловко разорвав руками тонкую упаковку, он достал оттуда свернутое в колечко прозрачное латексное изделие и быстрым, отработанным движением натянул его на свой член, который был напряжен до болезненности, пульсируя в его руке. Процесс занял всего пару секунд. Лололошка наблюдал за его действиями, не отрывая взгляда, будто загипнотизированный. Его дыхание было неровным, грудь вздымалась, а на щеках горел румянец. Джон окликнул его, и Ло медленно, будто через силу, поднял взгляд от его промежности к его лицу. – Поэкспериментируем? – предложил Джон, и в его голосе снова зазвучали знакомые нотки насмешки и вызова. Лололошка в ответ лишь скептически приподнял одну бровь, но не успел ничего произнести, как взгляд его скользнул к рукам Джона. Тот снимал с собственной шеи темно-синий шелковый галстук, который он до этого не удосужился снять. Шелк мягко скользнул по его пальцам. Прежде чем Лололошка успел сообразить, что происходит, Джон ловким, почти фокусническим движением обмотал галстук вокруг его запястий, которые все еще лежали на коленях, и затянул тугой, но не причиняющий боли, узел. Шелк был прохладным и скользким на коже. Лололошка пару раз моргнул, глядя на свои связанные руки с выражением легкого недоумения на лице. – Мы же не хотим, чтобы ты слишком быстро сдался, правда? – пояснил Джон своим развязным тоном, как будто это было самое очевидное и логичное действие в мире. – Нужно же как-то поддерживать твой боевой дух. Лололошка, кажется, хотел что-то возразить, возможно, съязвить в ответ, но в этот самый момент Джон, стоя между его раздвинутых ног, уперся головкой члена в растянутое и смазанное отверстие и начал медленно, но неумолимо входить внутрь. Лололошка сделал судорожный, шипящий вздох, его тело напряглось, а пальцы вцепились в шелк галстука. Он чувствовал, как толстый, упругий член раздвигает его внутренние стенки, гораздо объемнее, чем пальцы, заполняя его с почти невыносимым давлением. Импульсивно, ища опору и отвлечение, он свободными пальцами схватил Джона за воротник рубашки и резко притянул его к себе в поцелуй. Джон, не сопротивляясь, ответил на этот голодный, почти отчаянный поцелуй. Их губы сомкнулись в яростном, влажном столкновении. Языки скользили по зубам, нёбу, переплетались друг с другом в горячем танце. И сейчас, в этой близости, им обоим показалось, будто вкус дорогого вина, который они пили ранее, раскрылся именно сейчас, смешавшись со вкусом друг друга. Когда Джон вошел до самого конца, упершись основанием члена в его ягодицы, он замер, давая Ло время привыкнуть к новым, гораздо более интенсивным ощущениям. Хотя внутри все его существо кричало от желания уже сейчас начать двигаться, выбивая из этого красивого рта такие же красивые, громкие стоны, он сдержался, чувствуя, как все внутренности Лололошки судорожно сжимаются вокруг него. Спустя пару секунд, ощутив, что первоначальный шок прошел, Джон медленно, почти до половины, вышел назад, а затем так же медленно, но с уже нарастающей силой, вошел обратно. Кожа с громким, отчетливым шлепком ударилась о кожу, и он намеренно направил движение так, чтобы пройти по тому самому чувствительному месту, которое нашел пальцами ранее. Лололошка резко вскрикнул, высоко и звонко, и его губы разомкнулись, разрывая поцелуй. Его голова откинулась назад, ударившись о стекло окна. Джон воспользовался моментом. Он взял его связанные запястья и закинул их себе за шею, так что руки Ло оказались зафиксированы в этом положении, а его собственная грудь оказалась еще ближе к Ло. Теперь он мог контролировать не только его тело, но и дистанцию между ними. Он начал двигаться снова. Сначала медленно, размеренно, выверяя каждый толчок, каждый уход. Но долго сдерживаться он не собирался. Скорость нарастала. Ритм становился все быстрее, жестче, неумолимее. Он вбивал свой член в податливое, стройное тело Лололошки с такой силой, что тот всей спиной и плечами облокотился о холодное стекло, которое теперь запотевало от его горячего дыхания. Джон, глядя на эту картину - на его запрокинутое лицо, на связанные руки у себя на шее, на тело, которое он покорял, - с горьковатой усмешкой подумал, что даже слегка пожалел о высоком этаже. Никто не сможет увидеть это красивое, порочное и такое редкое зрелище. От нахлынувших ощущений - невероятно плотного, горячего сжатия вокруг своего члена и от самого вида - Джон томно застонал. Это возбуждало его еще сильнее, заставляя двигаться с новой яростью. Он опустил взгляд вниз, туда, где сплетались их тела. Он видел, как его член, покрытый презервативом, скрывается в растянутом, влажном от смазки входе Лололошки, как при каждом его движении обнажается блестящая от жидкости головка, чтобы в следующее мгновение снова утонуть в глубине. Он видел, как на кончике собственного члена Ло, который стоял колом и бился в такт их движениям о живот Лололошки, капелька за капелькой собиралась и стекала прозрачная предсеменная жидкость, оставляя влажный след на его коже и рубашке Джона. Краем глаза Джон заметил полупустой бокал с вином, все еще стоявший на подоконнике рядом с бедром Лололошки. Не прерывая ритмичных, глубоких толчков, он протянул руку, взял бокал и одним движением опрокинул в себя оставшуюся темно-рубиновую жидкость. Но он не проглотил ее. Вино осталось у него во рту, прохладное и терпкое, готовое к следующему шагу. Он наклонился к Лололошке, чье лицо было искажено гримасой наслаждения, и снова прижался губами к его губам, заставляя того открыть рот. Затем он перелил вино из своего рта в рот Ло. Неожиданность, прохлада и сам акт заставили Лололошку рефлекторно сглотнуть, его горло содрогнулось. Эффект был мгновенным и ошеломляющим. Глаза Лололошки закатились, под веками, его тело выгнулось в неестественной, напряженной дуге, и с тихим, сдавленным стоном он кончил. Теплые полосы семени выплеснулись на его собственный живот и на расстегнутую, смятую рубашку, которая все еще висела на его плечах. Джон, почувствовав, как внутренние мышцы Ло судорожно и невероятно туго сжались вокруг его члена в пиковом моменте оргазма, не смог сдержаться. Волна удовольствия накатила на него, и он с хриплым, продолжительным стоном кончил внутрь презерватива, его бедра еще несколько раз судорожно дернулись, вбивая его еще глубже. Они замерли, тяжело дыша, в облаке смешанных запахов вина, пота и секса. Воздух свистел в их легких. Прошло пару минут, прежде чем Джон смог выговорить слова. Он все еще находился внутри Ло. – Ого, – выдохнул он наконец, его голос был хриплым и разбитым. – Даже без помощи рук. Впечатляет. Он наклонился к лицу Лололошки, на котором блестели следы непроизвольных слез, вызванных интенсивностью оргазма, и провел кончиком языка по мокрым дорожкам в уголках его глаз, слизывая соленую влагу. Лололошка все еще мелко дрожал, как в лихорадке, и дышал глубоко и прерывисто, его грудь вздымалась. Через несколько секунд Лололошка пару раз медленно моргнул, и его взгляд прояснился, стал более осознанным, «трезвым». Он уставился на Джона, который смотрел на него с легкой, несколько ошеломленной улыбкой, не скрывая своего удовлетворения. Лололошка не меняя выражения лица, с тем же спокойным, почти отстраненным видом, сделал кое-что совершенно неожиданное. Он сознательно, с явным усилием, сжал внутренние мышцы вокруг все еще находящегося в нем члена Джона. Джон резко ахнул, почувствовав это внезапное, тугое и очень приятное давление на своем чувствительном члене. Лололошка опустил брови, его взгляд стал томным, тяжелым и полным вызова. Он смотрел прямо на Джона, и его голос прозвучал низко и немного хрипло: – Ты же не думаешь, что мне этого достаточно? Джон опустил взгляд на его губы, завороженно наблюдая, как эти слова выходят из его рта. Он не ожидал этого. Он был уверен, что после такого интенсивного финиша Ло будет полностью истощен и, возможно, даже попросит остановиться. И если бы он попросил, Джон, конечно же, послушал бы его, каким бы разочарованием это ни было. Но реальность оказалась иной, куда более интересной. После слов Ло, Джон медленно, с пониманием покачал головой, и его улыбка сменилась выражением возрождающегося азарта. Он аккуратно вытащил свой мягкий член из все еще тугого отверстия Лололошки, достав использованный презерватив. Он ловко завязал его узлом и, не глядя, сбросил с руки куда-то на пол. Затем он, не отрывая взгляда от Ло, снова сунул руку в тот же злополучный карман своих брюк и достал оттуда еще один, третий по счету, квадратный пакетик. Сколько он их там носит? - Пронеслось в голове у Лололошки, но было не до вопросов. Джон быстрым, отработанным движением вскрыл упаковку и натянул новый презерватив на свой член, который, казалось, от самой наглости Лололошки и перспективы продолжения уже начал снова наполняться кровью и твердеть. Не говоря ни слова, он снова встал между его ног, направил головку к растянутому, влажному и покрасневшему входу и одним мощным, уверенным движением проник внутрь, войдя до самого основания, до упора. Лололошка резко откинул голову назад, снова ударившись затылком о стекло окна, и издал долгий, глубокий стон, в котором смешались и боль, и огромное, неподдельное удовлетворение. Джон внезапно остановился, его бедра замерли, хотя его член все еще был глубоко внутри Лололошки. Он убрал его связанные руки со своей шеи, затем, одним ловким движением, развязал узел на своем темно-синем галстуке, освобождая запястья Ло. Шелк скользнул по коже, оставляя легкие красные следы. Лололошка наблюдал за этим с нахмуренным, немного недоумевающим видом, его грудь тяжело вздымалась. Он не понимал, к чему эта внезапная пауза и это освобождение. Не говоря ни слова, Джон взялся за полы его расстегнутой рубашки и одним резким движением стянул ее с его плеч, скинув на пол. Теперь Лололошка сидел на краю подоконника полностью обнаженный, его кожа была покрыта легким слоем пота и блестела в свете, пробивающемся из гостиной. Джон смотрел на него - на это стройное, с четкими, но не грубыми мышцами, такое сексуальное и в своем смущении и растерянности такое сладкое тело. Сладкое… Слово застряло в его сознании, и тут же, как вспышка, в голове возникла идея. Идея, которая идеально соответствовала его насмешливому, любящему эксперименты характеру. Он снова подхватил Лололошку под бедра, заставив того инстинктивно обхватить его талию ногами. Джон перекрестил его лодыжки у себя на пояснице, создав более надежную опору. Затем, без предупреждения, он сильным движением оторвал его от подоконника, подняв на руки. Лололошка теперь висел в воздухе, полностью поддерживаемый Джоном, и его тело под собственным весом глубже, чем когда-либо, насаживалось на его твердый член. От неожиданности и интенсивного ощущения заполненности Ло громко, с надрывом простонал. – П-подо… подожди… - вырвалось у него, его пальцы впились в плечи Джона. Но Джон не стал его слушать. Вместо этого он облизнул его мочку уха, чувствуя, как все тело Ло содрогнулось, и коротко бросил: – Тихо. Доверься. И он понес его. Неспешными, но уверенными шагами он вышел из гостиной и направился по короткому коридору на кухню. Лололошка, боявшийся упасть, инстинктивно сильнее обвил его руками и ногами, прижимаясь к нему всем телом, и каждый шаг Джона отзывался внутри него глухими, проникающими толчками. По прибытии на кухню, Джон без лишних церемоний наклонился и положил спину Лололошки на гладкую, прохладную столешницу большого обеденного стола. В тот же момент он сделал резкое, грубое движение тазом, вгоняя в него свой член с новой силой. Лололошка дернулся на столе, его глаза широко распахнулись, и он инстинктивно ухватился руками за край стола, так что его костяшки побелели от напряжения. Джон выпрямился, смахнул тыльной стороной ладони капли пота со своего лба. Его собственная рубашка вдруг показалась ему невыносимо душной. Он быстрыми, резкими движениями расстегнул оставшиеся пуговицы, стянул ее с себя и бросил куда-то в угол кухни. Теперь он был обнажен до пояса, его мускулы напрягались с каждым движением. Не прекращая ритмичных, глубоких толчков, входя в Ло, лежащего на столе, он повернул голову налево. В полушаге от него стоял большой холодильник. Взгляд Джона стал целенаправленным. Он на мгновение приостановил движения, но не вышел из Ло. Вместо этого, крепче прижимая его к себе, он резко потянулся к холодильнику, находящемуся в шаге от стола. Дверца отворилась с глухим щелчком, и холодный белый свет осветил его напряженный торс и часть тела Лололошки. Не прерывая контакта и лишь слегка изменив угол, Джон наклонился вбок, его свободная рука порылась на полке и тут же вернулась обратно. В его пальцах зажал белый металлический баллончик с красной крышкой. Ледяной поток воздуха из холодильника обжег разгоряченную кожу, заставив обоих вздрогнуть. Держа баллончик в руке и не отрывая взгляда от затуманенных глаз Ло, Джон тут же, почти не глядя, нажал на кнопку. Холодная, густая белая струя взбитых сливок с шипением вырвалась и попала прямо на грудь и живот Лололошки. Лололошка резко ойкнул, вздрогнув от неожиданного и резкого холода на своей разгоряченной коже. Он посмотрел вниз замыленными от возбуждения глазами, пытаясь понять, что происходит. На его теле, между сосками и ниже, лежали белые, пушистые, медленно тающие горки. – Взбитые сливки? - проговорил он голосом, в котором смешались удивление и легкое непонимание. Он вскинул одну бровь, глядя на Джона с немым вопросом, в то время как его тело все еще мелко подрагивало от контраста температур и прерванного, но не угасшего возбуждения. Джон продолжал свои быстрые, почти яростные движения тазом, вбивая свой член вглубь тела Лололошки с отлаженной, безжалостной ритмичностью. Но при этом его руки действовали с противоположной, почти театральной медлительностью. Он снова взял баллончик и продолжил наносить холодные, белые взбитые сливки на его тело. Он выдавил густую струю на грудь, размазывая ее ладонью, провел по линии ключиц, затем по шее, оставляя липкие, медленно тающие дорожки. Контраст между агрессивным сексом и этим медленным, почти ритуальным нанесением был оглушительным. После, удовлетворившись своим творением, Джон наклонился над ним, его темный, сконцентрированный взгляд не отрывался от затуманенных глаз Ло. Он вытащил свой член почти полностью, до самой головки, заставив Лололошку издать жалобный, прерывистый звук, а затем, все так же глядя ему в глаза, вызывающе провел языком по его коже. Он слизал порцию сладких, холодных сливок с его ключицы. Сливки уже начинали таять и растекаться от жара их тел, смешиваясь с потом. Язык был шершавым и горячим на липкой коже. И в тот же миг, не давая Ло опомниться, он снова с громким, влажным хлопком вошел в него на полную длину, намеренно попадая в то самое чувствительное место внутри. Лололошка закатил глаза, его голова беспомощно откинулась на столешницу, и из его груди вырвался долгий, громкий, сдавленный стон. А Джон продолжал. Он продолжал показательно, с наслаждением слизывать сладкие сливки с его тела, словно десерт, не отрывая своего темного, изучающего взгляда от его лица, с каждым движением своего языка фиксируя мельчайшие гримасы удовольствия и потери контроля. Он наклонился ниже, и кончик его языка скользнул по одному из сосков Лололошки, уже затвердевшему и чрезвычайно чувствительному, кружа вокруг него, а затем слегка коснувшись. Реакция была мгновенной и мощной. Тело Ло дернулось на столе, и еще один, еще более громкий и пронзительный стон вырвался из его губ, эхом отозвавшись в тишине кухни. Джон усмехнулся уголком рта, все так же наблюдая за ним. Он наслаждался и вкусом сладких сливок, и вкусом его безраздельного возбуждения, и собственной властью над этим телом. И тогда Лололошка, доведенный до предела, его рука, до этого вцепившаяся в край стола, резко опустилась. Он потянулся к своему собственному члену, стоящему колом и покрытому каплями предсеменной жидкости, смешанной с остатками сливок, и начал быстро, почти отчаянно, надрачивать его, попадая в такт резким, глубоким толчкам Джона. Это зрелище - его потерянное лицо, его стонущий рот и его рука, работающая над своим членом - стало последней каплей. Через несколько секунд тело Лололошки затряслось в мощной, продолжительной судороге. Его спина выгнулась дугой, отрываясь от стола, и с громким, пронзительным, почти кричащим криком он кончил. Густые полосы семени выплеснулись на его живот и грудь, смешиваясь с белыми размазанными сливками. Джон, увидев эту картину и почувствовав, как внутренние мышцы Ло в пике оргазма судорожно и до боли туго сжались вокруг его члена, не смог сдержаться. Его собственное лицо исказила гримаса, перед глазами поплыли темные звездочки, и он кончил почти сразу же следом за ним, заглушив свой собственный громкий, хриплый стон тем, что с силой впился зубами в мышцу плеча Лололошки, оставляя на коже глубокий, багровый след. Джон разжал челюсти, отпуская его плечо, и тяжело рухнул всем весом на Лололошку, чувствуя, как их разгоряченные тела прилипли друг к другу. Он ощущал, как их сердца колотятся с бешеной частотой где-то в пространстве между сдавленными грудными клетками, пытаясь вырваться наружу. Воздух на кухне был спертым и густым. Теперь он пах сексом, сладковатым химическим ароматом взбитых сливок, мужским потом и чем-то еще - металлическим, первобытным запахом самого акта. Они лежали так, не двигаясь, минуту, может, две. Сознание медленно возвращалось в тела, и его первыми вестниками были звуки: их собственное прерывистое, хриплое дыхание, постепенно выравнивающееся, и далекий гул холодильника, вновь запустившего мотор. Затем вернулись физические ощущения, одно за другим, неприятные и назойливые. Холодная, твердая столешница под всей поверхностью спины Лололошки. Липкость, уже не возбуждающая, а раздражающая, на животе, груди, между пальцев. Легкая, непроизвольная дрожь в перетруженных мышцах ног и пресса. И всепроникающая, глубокая усталость. Джон первым пошевелился. Он медленно, с глухим, уставшим стоном, приподнял бедра и вытащил свой мягкий, чувствительный член. Он снял презерватив, на ощупь скользкий и тяжелый, механически завязал его узлом и, не глядя, бросил в раковину, где он мягко шлепнулся о нержавеющую сталь. Потом, опираясь ладонями о стол по обе стороны от головы Лололошки, он с усилием поднял верхнюю часть тела и посмотрел вниз. Лололошка лежал с закрытыми глазами, его лицо было расслабленным и беззащитным. Длинные, темные ресницы казались влажными и слипшимися. Губы были слегка приоткрыты, и по его щеке от виска стекала одна-единственная, чистая капля пота. Все остальное тело представляло собой живописное, но абсолютно неприличное пятно: багровые засосы и следы зубов, белые размазанные и подтаявшие сливки, прозрачная смазка, смешанная с испариной, и белесые, уже высыхающие полосы его собственной спермы. Джон молча наблюдал за этой картиной несколько секунд, а затем прошептал хрипло: - Черт… Он отстранился, окинув взглядом липкий, сладкий беспорядок на столе, на их телах, и даже брызги на полу. Чувство практичности, всегда жившее в нем где-то на заднем плане, начало пробиваться сквозь послеоргазменную апатию. - Теперь все это отмывать, - пробормотал он скорее себе, чем Ло. Он перевел взгляд на его лицо. Лололошка все еще не открывал глаз, но его дыхание стало ровнее. - Пойдем, - сказал Джон, и его голос прозвучал тише, глуше, чем он планировал, лишенный привычной иронии. - Здесь холодно. И липко. Совсем не комфортно. Он протянул руку, помог Лололошке спуститься со стола. Ноги того подкосились, и он едва не упал, но Джон успел его подхватить под руку. Они стояли, шатаясь, как два боксера после долгого, изматывающего раунда, опираясь друг о друга. Затем, босыми ногами по холодному кафельному полу кухни, они медленно, неспешно поплелись в сторону ванной комнаты. Их ступни отлипали от пола с тихим чавкающим звуком, оставляя за собой на паркете светлые, липкие следы от сливок и смазки. Они не говорили, куда и зачем идут. Это было очевидно. Тишина между ними была густой, плотной, но уже не той тягучей, электризующей тишиной от невысказанного желания. Это была новая, незнакомая тишина. В ней было место глубокой мышечной усталости, легкому стыду за собственную потерю контроля, и большому, висящему в воздухе вопросу: «И что теперь?» На этот вопрос никто из них не торопился отвечать. Где-то далеко за окном, в спящем, но неспокойном городе, начали взрываться первые, ранние, любительские фейерверки. Нерегулярные вспышки зеленого, красного и белого света на секунду пробивались в темный коридор за их спинами, освещая их бредущие фигуры и беспорядок, который они оставляли позади, призрачными, разноцветными тенями. Гулких хлопков почти не было слышно через стеклопакеты. Только свет, отмечающий неумолимое приближение Нового года.