Черный шрам

Гарри Поттер, как и почти каждый вечер с начала учебного года, сидел на подоконнике башни астрономии. Здесь, на самой высокой точке замка, ветер был особенно холодным и злым: он хлестал по щекам, будто хотел выдуть из головы всё, что там поселилось той ночью на кладбище Малого Хэнгелтона. Звёзды горели равнодушно, как тогда, когда над могилой вспыхнуло зелёное пламя. Гарри сжимал и разжимал кулак. Костяшки уже давно перестали кровить — кожа затвердела, как старая кора, но боль оставалась. Приятная, честная боль. Единственное, что напоминало: он ещё жив. А Седрик — нет. — Как я мог это допустить… — прошептал он в пустоту, и голос сорвался. Кулак снова врезался в каменную стену. Раз. Ещё раз. Звук был глухой, как удар по гробу. Друзья видели сбитые руки, видели тени под глазами, но ничего не могли поделать. Рон сначала таскал ему еду из Большого зала, пытался шутить, но каждый раз, когда Гарри отводил взгляд, лицо друга темнело. Когда шутки кончились, Рон стал говорить только «привет» и «пока», и даже это звучало виновато. Гермиона же атаковала по-другому. «Ты должен жить дальше, Гарри», «Седрик бы не хотел, чтобы ты себя уничтожал». Её голос звенел, как всегда, когда она была права — и именно это бесило больше всего. В тот вечер в гостиной Гриффиндора она перешла черту. — …и если ты наконец возьмёшься за «Теорию защитных чар», то хотя бы… — Сумка с книгами пролетела через всю комнату и ударилась о стену в сантиметре от её головы. Пергаменты разлетелись белыми птицами. — Заткнись! — вырвалось у Гарри хрипом. — Просто… заткнись, Гермиона. Он выскочил за портрет, пока она стояла, прижав руку ко рту. С тех пор гостиная стала для него минным полем. Он приходил только спать — и то когда все уже спали. Сегодня боль в кулаке стала совсем тупой, почти привычной. И вдруг — как вспышка в темноте — мысль. Дамблдор. Только он. Только он видел Волан-де-морта собственными глазами, только он знает, что значит потерять кого-то из-за собственной ошибки. Дамблдор не будет учить жить. Он просто… поймёт. Гарри спрыгнул с подоконника, поправил треснувшие очки и накинул мантию-невидимку. Ткань холодно скользнула по плечам, будто сама напоминала: ты можешь спрятаться от других, но от себя не спрячешься. Лестницы крутились, как всегда, будто издеваясь. Гарри бежал, не разбирая дороги, пока не остановился перед горгульей. Сердце колотилось так, что казалось — сейчас выскочит и убежит само. «А если Дамблдор сейчас занят... А если скажет, что ему и дела нет до меня?» Гарри мотнул головой так резко, что очки чуть не слетели. — Шоколадные лягушки? Лимонные леденцы? Кислотные драже?.. — Он перебирал всё, что помнил за последние годы. Ничего. — Профессор Дамблдор! — крикнул он наконец, стуча кулаком по камню. — Это Гарри! Пожалуйста… Тишина. Только ветер в щели завывал, будто смеялся. — Ладно… — Голос сел до шёпота. — Значит завтра. Обратный путь был длиннее. Мантия цеплялась за углы, будто не хотела отпускать одиночество. Портретная дыра открылась со скрипом — Полная Дама уже дремала, пробормотала что-то про «несносных подростков» и снова захрапела. В гостиной тлел камин, отбрасывая длинные тени. Два первокурсника всё ещё играли в волшебные шахматы — один из них взвизгнул, когда ферзь взорвался у него в руках. Гарри прошёл мимо, став невидимкой даже без мантии: они его не заметили. В спальне было тихо. Рон храпел за занавеской, Невилл что-то бормотал во сне. Гарри забрался в свою кровать, не раздеваясь, задёрнул полог так плотно, что стало темно, как в шкафу под лестницей на Тисовой улице. Он лежал, глядя в тканевый потолок, и снова видел: зелёный свет, крик Седрика, холодные пальцы Волдеморта на своём лице. «Ты выжил, Гарри. Опять выжил». Но в этот раз выживать было тяжелее всего.

***

Утро пришло солнечное, безжалостно яркое. Лучи пробивались сквозь высокие окна Большого зала, отражались от полированных столов и золотых тарелок, будто весь мир решил сегодня праздновать жизнь — и именно сегодня это выглядело как издёвка. Гарри чувствовал себя чужим на этом празднике. Гриффиндорский стол шумел, смеялся, заедая тостами и запивая всё тыквенным соком. Рон сидел спиной, его плечи были напряжены, будто он сейчас лопнет. Гермиона что-то быстро писала на пергаменте, одновременно жуя. Место между ними пустовало — никто не садился, будто оно было проклято. Гарри прошёл в самый конец и сел один. Первокурсники рядом тут же замолчали и уткнулись в свои тарелки. На возвышении сидел Дамблдор. Живой. Здесь. Гарри не сводил с него глаз. Он ждал. Ждал хоть одного взгляда, хоть одного знака. Дамблдор спокойно завтракал: отрезал кусочек бекона, поговорил с Флитвиком, улыбнулся Хагриду. И ни разу — ни единого раза — не посмотрел в сторону гриффиндорского стола. Будто там просто не было никого по имени Гарри Поттер. Во время завтрака Гарри сидел как на иголках. Когда все начали расходиться Гарри бросил взгляд на Стол преподавателей, но Дамблдора за ним уже не было. Он быстро посмотрел на выход из большого зала и увидел острую шляпу директора. — Профессор Дамблдор! — Крикнул Гарри и побежал за ним. На выходе было много людей и он пытался протолкнуться сквозь них. Они будто нарочно не хотели пропускать его и толпились всё сильнее. Когда Гарри наконец вышел к лестницам, Дамблдора уже не было. Он находился посреди огромной толпы учеников. Но он был один. Совершенно один.