До первой пары

      Феликс проснулся с непривычным чувством. Не с той привычной тяжестью, что давила на грудь последние месяцы, а с чем-то похожим на облегчение. В памяти всплывали обрывки ночного разговора, слова незнакомца: «Мы все играем в эту игру...» На несколько минут ему показалось, что дышать стало легче.       Но стоило подумать о том, что нужно вставать, как тревога накатила с новой силой. Сердце забилось часто-часто, ладони вспотели. Он лежал, прислушиваясь к этому стуку в висках, и чувствовал, как знакомый ком подкатывает к горлу.       «Всего один раз, — уговаривал он сам себя, вставая с кровати. — Нужно просто дойти. Тот мужчина смог выслушать чужую исповедь, а я не могу даже дойти до университета?»       Одевался он медленно, будто одежда весила тонну. Каждая пуговица требовала концентрации. Феликс поймал себя на мысли, что уже представляет, как войдет в аудиторию, и от этого представления ноги стали ватными.       На улице мир обрушился на него какофонией звуков и красок. Грохот машин, визг тормозов, слишком яркое солнце… Всё резало по нервам. Ему казалось, что прохожие видят его неуверенность, читают на лице страх. Шаги давались с невероятным усилием.       Он достал телефон. Пальцы сами вывели: «Простите, я плохо себя чувствую...» Сообщение куратору было почти готово. Оставалось только нажать «отправить». Палец замер в сантиметре от экрана.       «А если это он? — пронеслось в голове. — Если тот, с кем я говорил, сейчас там, в университете?» Эта мысль заставила убрать телефон. Он сделал несколько шагов, но тревога снова накатила.       Снова телефон. Снова почти отправленное сообщение. Рука дрожала.       «Трус, — прошептал он сам себе. — Не можешь даже попробовать».       Феликс глубоко вдохнул и сунул телефон в карман, будто убирая искушение подальше. Он пошел вперед, повторяя про себя слова незнакомца как мантру.       В университетских коридорах стало еще хуже. Громкий смех, болтовня, чужие взгляды — это заставляло его внутренне сжиматься. Он чувствовал себя невидимкой, призраком, затерянным в этом кипящем жизнью пространстве.       И снова он начал искать. Его глаза с надеждой выискивали в толпе мужчин средних лет. Вот профессор математики — строгий, сосредоточенный. Мог ли он ночью говорить о звездах? А вот ассистент кафедры — молодой, уставший. Нет, не тот...       Мысль о том, что ночной собеседник может быть здесь, так близко, одновременно согревала и пугала. С одной стороны, была надежда на понимание; с другой — стоял страх, что дневная реальность разрушит хрупкую ночную связь. И вот он стоит перед дверью аудитории 304. Из-за двери доносится голос, который он боится больше всего. Ноги становятся ватными, в груди все сжимается. Перед глазами всплывает последняя встреча с профессором Кристофером: холодный взгляд через стекла очков, сухие слова о «несоответствующей уровню работе», горечь унижения.       «Уйди, — нашептывал внутренний голос. — Ты не готов. Завтра. Обязательно завтра».       «Нет, — пытался возразить другой голос. — Если не сейчас, то никогда».       Феликс сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Глубокий вдох. Еще один. Он представил себе ночное небо, звезды и спокойный голос незнакомца: «Мы все играем в эту игру...»       Его рука сама потянулась к ручке двери. Дерево оказалось на удивление холодным. Еще мгновение колебаний и он толкнул дверь.       Аудитория была полна. Десятки студентов сидели, уткнувшись в конспекты. И прямо перед собой, у преподавательского стола, Феликс увидел того самого мужчину. Того, с кем он говорил о звездах и о боли. Того, кто видел его слабость. Профессор Кристофер поднял глаза от бумаг, и их взгляды встретились.       На лице преподавателя на мгновение отразилось шокированное узнавание. Пальцы, перелистывавшие страницы, замерли. В аудитории повисла звенящая тишина, и в этой тишине рухнули все барьеры между ночной исповедью и дневной реальностью.