До первой пары

      Тишина в аудитории стала густой и тягучей. Для Кристофера эти несколько секунд растянулись в вечность. Студент. Мой студент. Тот, чьи пустые бланки домашних заданий я перекладывал с угрызениями совести в конец стопки. Перед его глазами поплыли два изображения — бледное лицо юноши при лунном свете и то же лицо здесь, в аудитории. Он почувствовал, как земля уходит из-под ног, забыв о лекции, о времени, о тридцати парах глаз, устремленных на него.       — Гм... — наконец он откашлялся, и голос прозвучал чужим, натянутым. — Как я уже... говорил... — Он судорожно уткнулся в конспект, делая вид, что ищет нужную строчку. Пальцы чуть заметно дрожали.       В это время Феликс чувствовал, как по его лицу разливается огненная волна. Это он. Тот самый человек, который слушал меня. Который кивал. Который говорил, что все мы просто играем роли... А теперь он здесь, за кафедрой. Профессор Кристофер. Сердце колотилось где-то в горле, подкатывала тошнота. Звон в ушах заглушал слова преподавателя, и он бессильно сжимал руки под столом, чувствуя, как дрожат колени.       Следующие полтора часа стали для обоих особой формой пытки. Кристофер говорил ровным, монотонным голосом, тщательно обходя взглядом последние ряды. Он смотрел в окно, на самых прилежных студентов в первых рядах, на доску — куда угодно, только бы не встретиться с тем взглядом снова. Его лекция, обычно насыщенная примерами и отступлениями, сегодня представляла собой сухое, безжизненное изложение фактов. Каждые пятнадцать минут, когда звенел таймер для смены слайдов, он вздрагивал и снова погружался в свои записи, чувствуя, как капля пота медленно скатывается по спине.       Феликс же ловил на себе любопытные взгляды одногруппников. Его внезапное появление после долгого отсутствия не осталось незамеченным. Каждый шепот за спиной казался ему обсуждением его тайны. Он попытался записывать, но рука выводила на бумаге лишь бессмысленные загогулины. Время текло мучительно медленно. Он украдкой смотрел на часы каждые пять минут, подсчитывая, сколько времени осталось до освобождения. Когда до конца пары оставалось полчаса, его колени дрожали уже от долгого напряжения, а спина затекла от неудобной позы.       За пятнадцать минут до конца пары произошло неизбежное.       — ...поэтому можно сделать вывод, — говорил Кристофер, — что основные тенденции развития...       Он механически обвел взглядом аудиторию, и его глаза снова встретились с глазами Феликса.       На этот раз это был не мимолетный испуг, а осознанный, тяжелый контакт. Две-три секунды, наполненные безмолвным диалогом. Он все помнит. Каждое мое слово. И теперь видит меня здесь — жалкого, трусливого, — пронеслось в голове у Феликса. Его ладони стали ледяными, а во рту пересохло. Кристофер смотрел на него, и в его глазах мелькали растерянность, смущение. Он рассказал мне о своем "друге". О депрессии. О том, что не может заставить себя встать с кровати. А я говорил ему о выгорании, о системе, — с ужасом думал профессор. Но почти сразу же на его лицо легла привычная маска, а взгляд стал холодным и отстраненным. Он ясно давал понять: правила игры остаются прежними.       Когда прозвенел долгожданный звонок, Феликс сорвался с места так стремительно, что чуть не опрокинул стул. Он пулей вылетел из аудитории, не оглядываясь, оставляя за собой шепот удивленных однокурсников. Кристофер медленно, с преувеличенной тщательностью складывал свои бумаги в портфель. Он наблюдал за этим бегством краем глаза, и когда аудитория окончательно опустела, его плечи слегка ссутулились. Он оперся руками о кафедру и на мгновение закрыл глаза. И что же я теперь должен делать? Принять его зачет по ночным откровениям? Мир действительно рухнул и перестроился за эти полтора часа. И теперь им обоим предстояло найти в этом новом мире свое место.