Дважды твоя

— Поднимайся! Голос герцогини рассек утреннюю тишину спальни, ворвавшись в воспалённое сознание Саны. Девушка с трудом разлепила веки, тяжёлые от слёз и бессонной ночи. Перед ней, залитая светом, что лился из высокого окна, стояла Элоиз. Она была облачена в простое домашнее платье. Её чёрные волосы, убранные в тугой пучок, подчёркивали безупречные и резкие черты лица. Она являла собой воплощение собранности и леденящего душу спокойствия. — Вставай, Сана, сколько можно валяться? — продолжила она, и в её интонации прозвучала нарочитая, почти театральная досада. — Неужели ты не только глупа, но ещё и ленива? Сана застонала, ощущая, как каждая мышца, каждый нерв в её измученном теле вопиёт от боли. Подняться казалось невозможным. Её спина пылала огнём, а в душе, глубже любого ожога, тлело унижение. Она медленно, с тихими прерывистыми вздохами, приподнялась и села на краю ложа. — Взгляни, что ты натворила, — произнесла Элоиз, кивнув в сторону постели. Уголки её губ дрогнули в легкой улыбке, но лишённой всякого тепла. — Моя постель в крови. До чего же ты отвратительна, Сана. Девушка опустила взгляд на простыни. Белоснежный лён был испещрён алыми и темно-бурыми подтёками. Следы её страданий и унижения запечатлелись на этом идеальном полотне с неумолимой, кричащей ясностью. — Забирай бельё и марш в прачечную. Выстираешь всё до нитки. И чтобы никто тебе не помогал. Сама, Сана, исключительно сама! — Элоиз сделала паузу, давая словам проникнуть в самое нутро. — И скучать не придётся, и польза от тебя наконец-то будет. Я найду чем занять твои руки. Сана, превозмогая головокружение и подступающую тошноту, с трудом натянула свою испачканную рубашку. Ткань задела ранаы на спине, и девушка сдержала крик, лишь глухо застонав. Затем она принялась осторожно, дрожащими пальцами, снимать окровавленное бельё. Каждое движение отзывалось новой волной мучительной, пронзительной боли. Закончив, она обернулась к Элоиз, ожидая продолжения расправы. Но герцогиня оставалась неподвижной. Её взгляд был лишён ярости — в нём была холодное, отстранённое любопытство. «Ей доставляет удовольствие… просто наблюдать за моими мучениями», — пронеслось в помутнённом сознании девушки. «О боги, как же мне существовать в этом аду? Что мне теперь делать, чтобы не сойти с ума?» Боль пронизывала всё её тело. Спина горела огнём, конечности ныли, а в душе зияла пустота. — Вперёд, в прачечную, — повторила Элоиз, и её голос вновь обрёл не терпящую возражений твёрдость. — Позвольте мне хотя бы переодеться… — выдохнула Сана, едва сдерживая рвущиеся наружу рыдания. — Иди как есть. Нечего чистую одежду марать. Ступай. Я приду и проверю. Сана послушно, с каким-то призрачным, едва заметным поклоном, вышла из покоев и побрела по бесконечным, гулким коридорам, сжимая в охапке окровавленное бельё. Встречная прислуга вжималась в стены, пропуская её. Их взгляды, полные ужаса и искреннего сострадания, скользили по её фигуре, по окровавленным простыням, по её лицу, искажённому горем. Она была живым воплощением кошмара, шествующим по светлым и торжественным залам замка Валлар. Переступив порог прачечной, она погрузилась в густой, насыщенный влагой воздух, пропахший щёлоком, мылом и паром. Несколько прачек, занятых тяжёлой работой, мгновенно замерли, увидев её. Их лица вытянулись от изумления и неподдельного страха. Они взирали на молодую графиню, стоящую на пороге в окровавленной сорочке, с окровавленными простынями в руках. — Её светлость… — голос Саны сорвался, она сглотнула подступивший к горлу ком. — Она… она приказала мне выстирать это. Самой. Все стояли в растерянном оцепенении, не зная, как реагировать. Первой пришла в себя пожилая женщина с седыми прядями, выбивающимися из-под платка, и натруженными, исчерченными морщинами руками. Она молча вытерла ладони о грубый фартук, взяла большой деревянный таз и поставила его перед девушкой. — Вот, дитя, — тихо, сочувственно промолвила она, сама налила в таз горячей воды из котла, украдкой поглядывая на дверь, и добавила туда щёлока. Сана опустила окровавленное бельё в мутную воду. Старая прачка покачала головой, и её глаза наполнились безмолвной скорбью и жалостью, она молча кивнула своим помощницам, и те, не поднимая глаз, поспешили удалиться в дальнюю часть прачечной. Сана была им безмерно благодарна за эту маленькую милость. Хотя бы не будут свидетелями её полного унижения. Она принялась стирать. Её руки, слабые и дрожащие от пережитого, принялись натирать грубую, пропитанную кровью ткань. Нежная кожа на пальцах и ладонях начала кровоточить превращающиеся в болезненные ссадины. Она смахивала предательские слёзы и продолжала своё дело, пытаясь сосредоточиться на монотонных движениях, чтобы не сойти с ума от душевной и физической боли. Она не заметила, как в прачечную вошла Элоиз, она замерла в нескольких шагах, скрестив руки на груди наслаждаясь открывшейся перед ней картиной. — Давай, три интенсивнее, — раздался её голос, заставив Сану вздрогнуть и вскрикнуть от неожиданности. Испуганная, она стала тереть бельё с удвоенной силой, хотя её израненные руки горели огнём и протестовали против такого обращения. — Приложи усердие… а то от безделья маешься, не правда ли? — скривила губы Элоиз, её голос сочился ядом. Отчаяние, копившееся все эти недели, вдруг прорвалось наружу, не сдерживаемое больше страхом. Она не могла больше сдерживаться. — Вам… вам доставляет удовольствие унижать меня? — выдавила она сквозь слёзы, не прекращая своих бессмысленных движений. — Что я вам сделала? Ответ прозвучал мгновенно, холодно и чётко, не оставляя пространства для сомнений. — Ты родилась. В следующее мгновение Элоиз оказалась рядом. Она вцепилась в волосы Саны и с невероятной силой окунула её голову в таз с мыльной, розоватой от крови водой. Мир Саны сузился до хаоса из пузырей и боли в носоглотке и страха. Она захлёбывалась, пыталась вырваться, но железная хватка в её волосах была неумолима. Герцогиня держала её под водой несколько долгих секунд, затем резко дёрнула наверх, позволив сделать хриплый вдох, и снова с силой втолкнула в мутную жидкость. — Ты ещё и пререкаться смеешь? — раздался ровный, угрожающий голос Элоиз где-то сверху. Сана билась в её руках, её лёгкие горели, в ушах стоял оглушительный гул и звон. Она почти потеряла сознание, её тело ослабло, и в последнем, отчаянном порыве, падая, она задела таз. Деревянная ёмкость с грохотом опрокинулась, и мутная, кровавая вода хлынула на каменный пол, увлекая за собой простыни. — Мерзкая тварь! — крикнула Элоиз. — Подайте тряпку! Кто-то из прислуг, не смея ослушаться, тут же подал ведро и грубую ветошь. Элоиз швырнула это к ногам задыхающейся, рыдающей, трясущейся девушки в мокрой, облепившей ее тело рубахе. — Немедленно убери это! — приказала она и, наклонившись, с силой ткнула лицом Саны в лужу на полу. — Чтобы через полчаса здесь было сухо! Элоиз отступила на шаг, вновь приняв позу наблюдателя. Она взирала, как Сана, обезумев от боли, унижения и паники, металась, не зная, за что схватиться первым. Она попыталась поднять тяжёлый, мокрый таз, но он выскользнул у неё из израненных рук. Она схватила тряпку, затем бросила её, потянулась за раскиданными простынями. Её трясло, она рыдала, захлёбываясь слезами и мыльной водой, попавшей в лёгкие. — Элоиз! — раздался за спиной герцогини резкий голос. Элоиз обернулась. Позади, в дверях прачечной, стояла Розалин. Её обычно невозмутимое лицо было напряжённым. — Ваша светлость! Прошу вас, нам необходимо поговорить. Помощница почтительно склонила голову, приглашая герцогиню пройти следом. Элоиз в последний раз бросила взгляд на рыдающую девушку с окровавленными руками, ссадинами на лице и ранами на спине, проступающими сквозь мокрую ткань, и вышла в коридор. Розалин, убедившись, что они одни, схватила Элоиз под руку и решительно повела её прочь от прачечной. — Во имя всех святых, что вы творите?! — её шёпот был полным несвойственной ей тревоги. — Ты позволяешь себе указывать мне? Предаешь меня? Встала на сторону тех, кто погубил Лили? — холодно спросила Элоиз, глядя на неё в упор. — Я позволяю себе напомнить вам о вашем статусе и достоинстве! Эта девушка — дитя! В чём её провинность?! — Она дочь Агаты! Той, по чьей вине погибла Лили! — Да, ваша светлость, её дочь! Но она — не её мать! Вы никогда не проявляли подобной жестокости даже на поле боя! Это дитя… её не было на свете в момент той трагедии! Я умоляю вас, одумайтесь и ведите себя подобающе вашему рангу! — Не смей мне приказывать! — выдохнула Элоиз, с силой сжимая кулаки. — Не на глазах у прислуги, госпожа, прошу вас, — твёрдо, как приказ, произнесла Розалин. — Владейте собой. Элоиз замерла. Слова её верной помощницы, единственного человека, чьё мнение она хоть в какой-то мере учитывала, достигли цели. Перед её мысленным взором с пугающей чёткостью возник образ — образ Саны, сидящей на полу в луже мыльной воды, истерически всхлипывающей, задыхающейся и трясущейся. Это было не изображение врага. Это было изображение сломленной, истерзанной девушки. И впервые её жестокость предстала перед ней в своём истинном, уродливом свете. Она закрыла глаза на мгновение, пытаясь заглушить это видение. — Пошли к ней Сисилию, — сказала она наконец, и её голос вновь приобрёл привычный, ровный тон. — Пусть остаётся в своих покоях. Чтобы я её не видела. Прикажи Сисилии привести её в порядок, вымыть и обработать раны. Она произнесла это с обычной для неё холодностью, но для Розалин, знавшей её много лет, было очевидно — это было отступление. Маленькое, вынужденное, но отступление. Первая трещина в монолите её ненависти.