Дважды твоя

Целый месяц без герцогини Элоиз. Для Саны это время стало подлинным возвращением к жизни, к истинному своему дыханию. Сначала она приходила в себя, подобно растению после долгой стужи, осторожно расправляя помятые лепестки. Напряжение, что сковывало её на протяжении многих недель, стало понемногу отступать, уступая место почти забытому чувству покоя. С каждым днём её душа, зажатая в тисках страха, начинала расправляться всё смелее. Она обретала забытую лёгкость, внутреннюю тишину, которой так долго была лишена. Она снова училась улыбаться. Вначале это были робкие, неуверенные улыбки в ответ на доброе слово Сисилии. И затем — тихий смех над забавным сюжетом в книге. А потом и настоящий, звонкий смех, который вырывался наружу, когда она играла с щенком, принесённым кем-то из служанок для девушки. Этот звук поначалу пугал её саму, казался непривычным и запретным. Сана не могла поверить, что в этих стенах ещё возможно такое лёгкое, незамутнённое счастье, словно ей вернули утраченную часть себя. Её дни наполнились цветом и смыслом. Сисилия, исполняя распоряжение герцогини, заказала для неё всё необходимое для рукоделия. И когда в её покои внесли корзины, до краёв наполненные яркими шёлковыми нитями и кусками мягкого бархата и тончайшего батиста, Сана ахнула от восторга. В этих материалах, в этой радуге цвета, таилось обещание красоты И созидания. Она подолгу перебирала мотки, прикладывая их друг к другу, составляя будущие узоры в своём воображении. Она принялась за работу с таким рвением, что её пальцы сами летали над пяльцами, вышивая причудливые цветы И птиц, которых она видела в саду. Это занятие успокаивало её, погружало в покой, где не было места тревожным мыслям И воспоминаниям. Каждый стежок был маленькой победой над мраком, очередным шагом к обретению внутреннего равновесия. Библиотека герцогини стала для неё настоящим убежищем, святилищем разума. Девушка проводила там долгие часы, бродя между высокими стеллажами с наслаждением проводя пальцами по корешкам старинных собраний. Сана не интересовалась военными трактатами И сухими историческими хрониками, что составляли основу собрания. Её притягивали маленькие томики стихов, сборники легенд и мифов, книги о природе, ботанике и далёких странах, чьи названия звучали для неё как музыка. Девушка усаживалась в глубоком кресле у высокого окна, поджав под себя ноги, и зачитывалась, забывая о времени, пока солнечный день не превращался в вечерние сумерки. Она поглощала текст за текстом, стремясь заполнить внутреннюю пустоту новыми образами и знаниями, и казалось, что страницы сами говорили с ней, утешая И ободряя. Стол с бумагой и красками стал ещё одним источником радости. Она рисовала, сидя в саду, — угрюмые башни, окутанные утренним туманом, или залитый солнцем внутренний двор. Она приносила в библиотеку цветы из сада и старательно зарисовывала каждый лепесток, пытаясь передать на бумаге их недолговечную красоту. В этих занятиях проявилась её натура — внимательная, тонко чувствующая, жаждущая созидания. Но главным утешением стали не книги и не краски, а старая кобыла, которую конюхи выделили для её прогулок. Вскоре эти выезды превратились в нечто большее. Сана стала приходить в конюшню просто так. Она стояла у денника, протягивая ладонь с кусочком яблока или моркови, и замирала, чувствуя, как тёплые, бархатистые губы бережно забирают угощение. Она по долгу могла расчёсывать её густую гриву, заплетая неумелые, но аккуратные косички, её пальцы медленно скользили по шелковистой шерсти, находя успокоение в этом простом ритуале. — Всё хорошо, девочка, — шептала она, прижимаясь щекой к тёплому боку лошади. — Всё хорошо, моя хорошая. Лошадь казалось, понимала её. Она тихо фыркала, поворачивала голову и смотрела на девушку большим, умным глазом. В её безмолвной компании Сана могла просто молчать, и этого было достаточно. Она приходила сюда, чтобы скрыться от тягостных взглядов, от страха, от вечного ожидания расправы. Здесь, в полумраке конюшни, пахнущей сеном и кожей, слушая ровное дыхание животного и его спокойное пофыркивание, она ненадолго обретала то, чего ей так не хватало, — чувство безопасности и безоговорочного принятия. Эта лошадь стала её тихим, верным другом, единственным существом в замке, которое она не боялась. Прислуга, зная о жестоком отношении герцогини к молодой жене, в её отсутствие старалась баловать Сану, видя эту привязанность. Повариха подкладывала ей на тарелку самые лакомые кусочки, горничные приносили в её комнаты самые душистые букеты, а конюхи, видя, как та трепетно ухаживает за Искрой, лишь одобрительно кивали и отворачивались, делая вид, что не замечают навернувшихся на её глаза слёз, когда та, обняв лошадиную шею, тихо шептала ей что то. Все в замке были глубоко шокированы обращением Элоиз с этой кроткой девушкой. Их молчаливая поддержка И забота стали для Саны тем тёплым одеялом, которое хоть немного согревало её озябшую душу. Сисилия стала для неё не просто экономкой, а близкой подругой. В свободные от обязанностей часы она приходила к Сане, чтобы составить ей компанию за вышивкой или просто поговорить. Они вместе выезжали на верховые прогулки, и Сисилия, глядя, как Сана расправляет плечи и вдыхает полной грудью свежий ветер, не могла сдержать улыбки. Девушка расцветала на глазах, обретая прежнюю живость И хрупкую красоту. И только изредка, когда её взгляд случайно падал на портрет Элоиз в одной из галерей, тень грусти и страха на мгновение затмевала её лицо. Это было короткое, мгновенное возвращение к реальности, к осознанию того, что её передышка конечна. Одним из строгих запретов для Саны была помощь на кухне или в хозяйственных помещениях. Сана шла по галерее, выходящей на внутренний двор, и увидела, как совсем маленькая девочка, очевидно, чья-то дочь из прислуги, сидела в самом углу рабочего двора. — Боги, кто это тут у нас? — Сана быстро спустилась и подбежала к ребёнку, мягко присев перед ней на корточки. — Ты чья? Где твоя мама? — Там, — махнула девочка в сторону кухни. — Меня не с кем было оставить, вот она и привела меня с собой. — Тебе, наверное, одиноко, малышка? — ласково спросила Сана. Девочка молча кивнула, смотря на неё большими глазами. — Знаешь что? Я принесу тебе книжку со сказками, и мы вместе её почитаем! И уже через несколько минут Сана спешила в библиотеку, чтобы найти самую интересную книгу сказок для своей новой маленькой знакомой. — Сана, прошу тебя, не надо этого делать. — Сисилия, случайно заметившая девушку с ребёнком во внутреннем дворе, тут же подошла и отвела её в сторону. — Её светлость может вернуться в любой момент. Тебя снова накажут. — Но госпожи нет, — улыбнулась Сана, глядя на девочку, с восторгом разглядывавшую иллюстрации в книге. — А малышке одиноко. — В прошлый раз мы тоже думали, что герцогини нет, но она появилась так неожиданно. Умоляю, будь благоразумна. — Ещё немного, — взмолилась Сана. — Всего одну сказку. Сисилия с неодобрением покачала головой, но не стала препятствовать. Она наблюдала, как Сана, устроившись с девочкой в уютном уголке внутреннего двора, читала девочке книду. «Такая доброта… такой светлой душе будет тяжело в этих стенах», — подумала экономка, глядя на них.

***

Возвращение Элоиз из гарнизона было стремительным И внезапным. Она въехала во двор замка в сопровождении Розалин и дюжины воительниц. Герцогиня спрыгнула на землю с грацией, и осмотрелась. Прислуга, встревоженная её появлением, разбежалась, стараясь угодить госпоже, готовя покои, грея воду для купания. Сисилия, увидев герцогиню, бросилась во внутренний двор, чтобы предупредить Сану, но опоздала. Элоиз, направляясь в свои покои через длинную галерею, выходившую во внутренний двор, замерла. Её взгляд упал на странную пару. Сана сидела на каменной скамье, склонившись над книгой. Рядом с ней, устроившись на краешке, сидела маленькая девочка, дочь одной из служанок. Элоиз, в отличие от своей матери, не запрещала детям прислуги бывать в замке — понимала, что иногда ребёнка оставить просто не с кем. Единственным строгим правилом был запрет покидать служебные помещения. Сана, устроившись с девочкой прямо во внутреннем дворе, увлечённо читала ей, и их тихий, счастливый смех временами нарушал дворцовую тишину. — Ваша светлость, это моя вина! Это я ей позволила! — воскликнула Сисилия, увидев, как взгляд герцогини останавливается на этой непривычной картине. Элоиз не ответила. Она замерла неподвижно, и выражение её лица говорило скорее о глубочайшем изумлении, чем о гневе. — Ничего, — наконец произнесла она тихо. — Дочь убийцы моей сестры… и доброта к чужому ребёнку. Странно. Я была уверена, их род не способен ни на что, кроме предательства и жестокости. — Она очень добрая, ваша светлость, — тихо, но настойчиво сказала Сисилия. — Вам стоит лишь понаблюдать за ней, чтобы в этом убедиться. — Она нарушала другие правила? — спросила Элоиз, не отводя взгляда от Саны. — Нет. Работу не выполняла. Читала, вышивала, рисовала. На прогулки выезжала только в моём сопровождении. — Хорошо, — Элоиз плавно кивнула. — А её раны? Зажили? — Полностью, ваша светлость. — Приведи её ко мне через два часа. — Ваша светлость… — в голосе Сисилии прозвучала отчаянная мольба. — Я не трону её, — холодно отрезала Элоиз. — Раз она не нарушила правил, я постараюсь не быть чрезмерно суровой. Она развернулась и ушла в сторону купален, оставив Сисилию стоять с бешено колотящимся сердцем. Экономка поспешила вниз, к Санне. — Сана! Её светлость в замке. Девушка побледнела, будто её окатили ледяной водой. — Она… она видела меня во внутреннем дворе? Она сердится? — Да видела. — Ответила Сисилия, стараясь звучать убедительно. — Но насколько я могу сужить она не выглядела разгневанной. — О боги, — с отчаянием произнесла девушка. — Почему, когда я осторожна, её светлости нет, но стоит мне хоть на мгновение расслабиться и позволить себе немного счастья, как я сразу же оказываюсь в центре скандала? — Я же просила тебя не подходить к дочери служанки… — Но она была там совсем одна! — воскликнула Сана. — Ваша доброта когда-нибудь вас погубит, ваша светлость, — с грустью произнесла Сисилия.

***

Сана вошла в покои Герцогини, стараясь дышать ровно. Элоиз сидела за своим письменным столом, в руках у неё были какие-то свитки. Она была в простом тёмном платье, и это делало её чуть менее устрашающей, но не менее властной. — Ваша светлость, — Сана сделала низкий реверанс, опустив глаза. — Проходи, Сана, — раздался ровный голос. Девушка сделала несколько неуверенных шагов и замерла посреди комнаты. — Сядь на кровать. Не стой столбом. Сана послушно подошла и села на самый край широкого ложа, сложив руки на коленях. — Я видела тебя с ребёнком, — сказала Элоиз, не отрываясь от свитка. Девушка вздрогнула, её глаза расширились от паники. — Вы запретили мне работать! Я не работала! Я всего лишь читала сказку девочке, она была одна… — Я не ругаю тебя, Сана, — Элоиз наконец подняла на неё взгляд. — Я удивлена. Род Лангрен… разве вы способны проявлять доброту к кому-либо? Она усмехнулась, и в этом звуке не было привычной ярости, только холодное, отстранённое любопытство. — Но это же всего лишь маленькая девочка, — тихо проговорила Сана, её пальцы судорожно сжимали складки платья. — Она не виновата ни в чём. Элоиз рассматривала её. Девушка сидела, опустив глаза, нервно теребя подол своей простой рубашки. «Мой отъезд пошёл ей на пользу, — отметила герцогиня. — Она стала ещё прекраснее. Поправилась, щёки порозовели. И повзрослела. И всё так же ослепительно красива. Дочь убийцы… Прекрасная, как первый цветок, пробивающийся сквозь снег». — Можешь читать этому ребёнку, Сана, я не возражаю, — неожиданно сказала Элоиз. — Только следи, чтобы она не выходила за пределы помещений для прислуги и не шаталась по коридорам. Ты была единственным ребёнком, который осмелился это сделать. Она снова усмехнулась, вспоминая их первую встречу, когда юная Сана заблудилась в лабиринте замковых переходов. Затем герцогиня отложила пергамент и встала. — Разденься и ложись, — прозвучал приказ, привычный и не терпящий возражений. Сана встала. Её руки дрожали, когда она стаскивала с себя платье, а затем и тонкую нижнюю сорочку. Она забралась на высокое ложе и устроилась на спине, испуганно глядя на Элоиз широко раскрытыми глазами. Та подошла и села на край кровати рядом с ней. Её взгляд скользнул по обнажённому телу. Сана почувствовала, как дыхание перехватывает от страха. Всё её тело напряглось, каждая мышца оцепенела, ожидая удара, грубого прикосновения и боли. Она ждала, что гнев герцогини, сдержанный на словах, выплеснется в действии, что её тело снова станет объектом ярости. — Сегодня я не хочу причинять тебе боль, — тихо сказала Элоиз, и её слова прозвучали так неожиданно, что Сана на мгновение перестала дышать. — Поэтому успокойся. Я просто возьму то, что принадлежит мне по праву, и оставлю тебя в покое. Сана нервно кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Она не сводила с герцогини глаз, всё ещё ожидая подвоха, момента, когда ей придётся защищаться или терпеть. Но необходимость защищаться не возникла. Элоиз наклонила голову и прикоснулась губами к её губам. Этот поцелуй не был ласковым, но в нём и не было той разрушительной, силы, что была раньше. Рука Элоиз коснулась её бедра. Сана вздрогнула, но не оттолкнула её, девушка замерла, подчиняясь, позволяя герцогине делать всё, что та пожелает. Она отдавала своё тело, свою волю, своё достоинство, надеясь только на одно — чтобы это не причинило ей новой боли. Она лежала с закрытыми глазами, отключившись от реальности, стараясь не чувствовать, не думать, только пережить этот момент. Её сознание удалялось в дальний угол разума, наблюдая за происходящим со стороны. Элоиз касалась её кожи без особой ласки, но и без прежней жестокости. Она брала то, что считала своим, наслаждаясь не столько самим актом, сколько абсолютной властью, безмолвной покорностью, страхом, который всё ещё исходил от этого молодого тела. Ей не нужна была её ответная страсть, она не искала тепла И близости. Ей было достаточно этого — полного, безоговорочного подчинения. Ей было достаточно знать, что воля этой юной графини сломлена, И её тело принадлежит ей без остатка.