Дважды твоя

Тишина была первой вестницей возвращения, наполненная смыслом и покоем. Сознание Элоиз медленно всплывало из тёмных глубин беспамятства, и первым, что оно ощутило, был покой. Гроза отбушевала, вымыв мир дочиста, и теперь её израненное тело отдыхало на волне этого непривычного, почти забытого ощущения — полной безопасности. Она несколько раз пыталась открыть глаза, но неодолимая тяжесть вновь и вновь накатывала на неё, убаюкивая, затягивая обратно в целительную пустоту. Было тепло, тихо и безмятежно, как в тех редчайших мгновениях далёкого детства, когда строгие гувернантки ненадолго отворачивались, а Лили тайком пробиралась в её комнату, чтобы обнять и шепнуть какую-нибудь смешную историю. Окончательное пробуждение пришло вместе с ясным сознанием. Элоиз сделала глубокий вдох, ощутив лёгкую тянущую боль в боку, и открыла глаза. В маленькой келье царил день. По длинным, узким теням, лежащим на каменном полу, она определила — солнце стояло уже высоко. Из соседнего помещения не доносилось ни звука — служба завершилась. Зато с улицы, через приоткрытое витражное окно, врывались весёлые, беззаботные крики и смех — где-то рядом резвились дети. Герцогиня медленно, преодолевая слабость, повернула голову. Её взгляд упал на фигуру, сидевшую в кресле у её постели. Это была девушка в простых белых одеждах послушницы, её голова была смиренно склонена над маленькой, истёртой книгой в кожаном переплёте. На обложке угадывался символ — золотая спираль, уходящая в бесконечность. Молитвенник. Белое покрывало скрывало её волосы и большую часть лица, оставляя видимым лишь овал щеки и подбородок и тонкие. Желая разглядеть её получше, Элоиз пошевелилась, сбрасывая с плеч край грубого шерстяного одеяла, а затем попыталась приподнять голову. Это оказалось роковой ошибкой. Комната мгновенно закружилась в вихре сметающего всё на своём пути головокружения, а из глубины тела, из-под тугой давящей повязки, рванулась наружу острая, живая боль — точная копия того удара, что едва не отправил её к Великой Матери. Элоиз не смогла сдержать низкий, хриплый стон, вырвавшийся из самой глубины её существа. Девушка у постели встрепенулась. Она мгновенно захлопнула молитвенник и устремила на герцогиню широко раскрытые серые глаза, в которых была тревога и готовность немедленно прийти на помощь. — Умоляю вас, не двигайтесь, — её мелодичный голос прозвучал твёрдо. — Ваше тело ещё не оправилось от потери крови, а рана требует абсолютного покоя. Малейшее напряжение может разрушить всё, чего мы с таким трудом достигли. Элоиз зажмурилась, пытаясь поймать равновесие в этом внезапно поплывшем мире. Когда наконец стены перестали вращаться, а предметы обрели чёткие очертания, она снова, уже с настойчивым любопытством, посмотрела на сидевшую рядом послушницу. И... и застыла, поражённая молнией собственного изумления. Луч полуденного солнца, падавший из окна, наконец высветил то, что раньше скрывала тень и её помутнённое сознание. Перед ней было лицо. Лицо, являвшееся ей в ночных кошмарах, в те редкие, горькие минуты ясности, когда в ней просыпался голос совести. Повзрослевшее лицо, утратившее последние следы детской мягкости, но отточенное страданием и покоем до идеальных пропорций. Бледная кожа, высокие скулы, изящная линия бровей… — Сана?! — имя вырвалось у неё сдавленным, раздирающим горло шёпотом, в котором был ужас, невероятное, облегчение и изумление. — Сана?! О, Великая Матерь… ты… ты жива?! Она, не помня себя, не думая о последствиях, протянула дрожащую, ослабевшую руку, жаждущую прикоснуться к этому призраку, ощутить его реальность, доказать самой себе, что это не мираж, порождённый лихорадкой. — Сана! — Прошу вас, ваша милость, умоляю, сохраняйте спокойствие! — воскликнула девушка, и её голос дрогнул от искренней тревоги. Она ловко перехватила руку Элоиз в воздухе, не дав той дотронуться до себя, и мягко, но с непререкаемой настойчивостью прижала её обратно к ложу. — Пожалуйста, позовите кого-нибудь! Её светлость пришла в себя! - Крикнула она поворачиваясь к двери. — Вам нельзя двигаться, госпожа! Рана едва начала заживать, любое резкое движение может всё разрушить! — О, боги, Сана… — простонала Элоиз, не в силах оторвать от девушки горящего взгляда, не слыша никаких разумных доводов. Её разум, отточенный годами стратегий и расчётов, отказывался принимать эту реальность, эту невозможность. — Я… я не Сана, ваша милость, — девушка покачала головой, и в её серых глазах было смущение и глубокая озабоченность состоянием знатной пациентки. — Я сестра Амина... Вероятно, та, о ком вы вспоминаете, была вам очень дорога, если вы даже в бреду постоянно повторяли её имя. Должно быть, она была невероятно счастливым человеком, раз её память так согревает ваше сердце… Она попыталась улыбнуться — тихой, кроткой, ободряющей улыбкой, предназначенной для утешения страждущих. И в этом движении губ, в этом лёгком, наклоне головы было что-то до мучительности знакомое, что-то от той самой робкой, почти невидимой улыбки, что когда-то, как луч солнца, ненадолго освещала мрачные покои замка Валлар. И её глаза… серые, глубокие, как осеннее озеро, с той же затаённой грустью на дне… это были глаза Саны. Те самые. В этот миг дверь в келью распахнулась с такой силой, что она ударилась о каменную стену. На пороге, залитая светом из коридора, стояла Розалин. Она стремительно пересекла комнату. — Элоиз! — её голос, низкий и властный, прозвучал как команда, возвращая герцогиню к суровой действительности. — Взгляните на меня! Она приблизилась вплотную, взяла подбородок Элоиз в свою твёрдую, шершавую ладонь и мягко, но неуклонно развернула её голову к себе, насильно отрывая взгляд от сестры Амины. — Выйди, дитя! — бросила она через плечо девушке, и в её тоне не было ни капли сомнений или просьбы; это был приказ. — Немедленно! Жди за дверью! Сестра Амина, не проронив ни слова, сделала низкий, почтительный поклон и поспешно выскользнула из кельи, плотно прикрыв за собой дверь. — Спокойно, ваша светлость, спокойно, — Розалин присела на край кровати, её пальцы всё ещё сжимали подбородок Элоиз, не давая ей снова отвернуться. — Розалин, это же… это Сана! — выдохнула Элоиз, и в её глазах, помимо шока, была какая-то новая, незнакомая ей самой надежда. — Я знаю, ваша светлость, — тихо произнесла Розалин, наклонясь ближе. — Да, это она. Я не знаю, каким чудом ей удалось выжить. Была ли это воля Великой Матери или просто удача… но это она. Девушка ничего не помнит, Элоиз. Абсолютно ничего! И вы не должны пытаться пробудить её память! Слышите меня? Умоляю, внемлите моим словам на этот раз! Слова Розалин, наконец, стали доходить до сознания герцогини, пробиваясь сквозь плотную завесу шока и неверия. «Сана жива… выжила… но… не помнит? Не помнит ничего?» Мысли путались, налетая друг на друга. Было ли это величайшим даром богов, даровавшим шанс на искупление, или же новым, самым изощрённым проклятием, растянутым во времени? Элоиз не могла дать ответа. — Девушка не помнит ни своего имени, ни своего происхождения, ни событий, что привели её сюда, — продолжала Розалин. — Верховная Жрица рассказала мне, что крестьяне привезли её в храм, приняв за мёртвую. Её нашли на берегу реки, в нескольких днях пути от ущелья, всё тело было изломано. Она пролежала между жизнью и смертью многие месяцы, а когда её сознание наконец вернулось… Ее душа была выжжена дотла. Богиня в своей безграничной милости забрала у неё все воспоминания. Все те кошмары, что вы устроили ей в стенах замка Валлар. И если в вас ещё осталась хоть крупица совести, хоть осколок души, хоть намёк на человечность — не заставляйте её вспоминать! Она нашла здесь свой путь, своё призвание! Я умоляю вас, ваша светлость, оставьте её в этом покое! Розалин сделала паузу, давая этим словам проникнуть в сознание герцогини. Затем она наклонилась чуть ближе, и её голос приобрёл новый, пронзительный оттенок. — Я знаю, что вы терзаетесь. Я знаю, что видите её во сне. Это вина, Элоиз. Вы чувствуете вину, хотя вы, скорее всего, начнете это отрицать. И если вы и вправду сожалеете о том, что натворили, не трогайте её. Не напоминайте. Элоиз. Молю вас! Элоиз слушала, ошеломлённая, не в силах вымолвить ни слова. Перед её мысленным взором, словно возникали одни и те же образы: испуганная, затравленная девочка на краю обрыва, её тонкие руки, взметнувшиеся в верх, хрупкое тело, падающее в горную реку… А затем — лицо сестры Амины, повзрослевшее, одухотворённое, отмеченное печатью неземного покоя и внутренней силы. Два этих образа накладывались друг на друга, сплетаясь в единое, неразрывное и мучительное целое, разрывая её сердце надвое. — Хорошо… — наконец выдавила она, и её голос был тихим, сдавленным, полным капитуляции перед неумолимой волей судьбы. — Хорошо, Розалин… Я не стану ей ничего напоминать… — Она не отходила от вас все эти дни и ночи, — голос Розалин внезапно смягчился, в нём зазвучали ноты чего-то, отдалённо напоминающего уважение. — Она ассистировала матушке во время операции, когда та зашивала вашу рану, она меняла ваши повязки, поила вас целебными отварами, не зная ни сна, ни отдыха. Это юное создание боролось за вашу жизнь здесь, в этой больничной келье, и в своих бесконечных молитвах у алтаря. Она… она просто воплощение света, ваша светлость. И вы сами вскоре убедитесь в этом. А пока… я умоляю вас, обуздайте своих старых демонов. Подавите в себе ту ярость, что пожирала вас изнутри все эти годы. Просто… наблюдайте. Наблюдайте за этим ангелом, что ходит по земле в облике простой послушницы. И вы поймёте это, госпожа. Поймёте, кого вы когда-то так безжалостно пытались уничтожить и кто теперь, по воле случая или провидения, вернул вас с того света.