Дважды твоя

Элоиз, прикованная к ложу, наблюдала за Аминой с тем пристальным вниманием, которое раньше уделяла лишь картам военных походов и отчётам управляющих. Но теперь объектом её изучения стала эта тихая послушница. Каждое движение девушки она пропускала через призму памяти, находя разительные, почти невозможные перемены. Наблюдение за этой трансформацией стало для герцогини единственным доступным, мучительным и целительным занятием. Она старалась прочесть в чертах лица Амины остатки той напуганной девочки, но находила только одухотворённую чистоту. Её лицо — та самая бледная кожа, что была испещрена багровыми кровоподтёками и алыми ссадинами, теперь являло собой образец чистоты. Синяки под глазами, вечные спутники страха и недосыпа, исчезли, уступив место лёгкому, естественному румянцу. Щёки, когда-то впалые от постоянного нервного напряжения, обрели мягкие округлости. Но больше всего Элоиз поражали губы. Тонкие, изящные губы, которые прежде нервно подрагивали, теперь были спокойны. Время от времени на них появлялась сдержанная, тихая улыбка, предназначенная то для утешения, то для ободрения. И каждый раз, когда Элоиз ловила на себе этот кроткий свет, её сердце сжималось от странного, щемящего чувства, в котором смешивались боль и стыд за содеянное. Глаза… Глубокие, серые, как осеннее небо перед дождём, глаза Саны. Но в них не было и тени того застывшего ужаса, что превращал её взгляд в зеркало вечного ожидания удара. Не было и той робости, что заставляла её постоянно опускать веки, пытаясь спрятаться. Теперь её взгляд был ясен, полон безмолвного участия и сосредоточенной заботы. Она смотрела на Элоиз открыто, прямо, и в этой прямоте была сила, которой та, прежняя, испуганная девушка, была начисто лишена. Руки, Элоиз замечала каждое их движение, тёплые, умелые пальцы, пахнущие маслами, которыми служительницы умащали священные изваяния. Этими же руками она аккуратно меняла повязки, её прикосновения были уверенными и целительными. Элоиз вспоминала другие руки — те, что судорожно сжимали складки платья, дрожали, беспомощно цеплялись за простыни в моменты боли. Контраст был ошеломляющим, он говорил о полном перерождении души и тела. И голос. Впервые за всё время Элоиз слышала её настоящий голос. Не крики, вырывавшиеся под ударами, не сдавленные стоны, не робкие, проглатываемые слова, полные страха. Голос Амины был ровным, глубоким и удивительно спокойным. Он лился, как медленная, умиротворяющая мелодия, несущая уверенность и покой. В нём не было той надрывающейся ноты, что прежде выдавала её постоянный, разрывающий душу ужас. Элоиз видела перед собой не Сану — забитое, затравленное существо, чьё существование состояло из ожидания новой жестокости. Она видела Амину — сформировавшуюся, целостную личность, нашедшую в стенах храма не просто убежище, но и своё истинное призвание. Это заставляло герцогиню сомневаться в самой своей власти, в своей способности причинять необратимый вред. Зло, что она сеяла было выжжено и заменено светом.

***

Верховная Жрица, мудрая, много повидавшая на своём веку женщина, чьи знания во врачевании не уступали её духовной мудрости, внимательно осмотрела рану герцогини, её опытные пальцы осторожно прощупывали воспалённые ткани. — Заживает, — произнесла она наконец, покачивая седой головой. — Но процесс идёт медленно. К счастью, признаков заражения нет, однако полное восстановление потребует времени. Забудьте на время о своей армии, герцогиня, забудьте об инспекциях. Ваш долг сейчас один — позволить своему телу исцелиться. Вам необходим продолжительный отдых здесь, под нашей защитой. — В таком случае, прикажите доставить мне пергамент и чернила, — тихо ответила Элоиз. — Я должна известить Её Величество о своём состоянии и местонахождении. Королева должна знать, где искать одну из своих верных защитниц в случае необходимости. — Разумеется, ваша светлость. Ваша преданность трону делает вам честь и, без сомнения, угодна богине, — кивнула настоятельница. — Также распорядитесь, чтобы уцелевшие воины моего отряда вернулись в гарнизон, — продолжила Элоиз. — Они должны быть готовы по первому сигналу выдвинуться на защиту Чёрного Замка. — Ваша воля будет исполнена, герцогиня. Но помните — теперь ваша главная битва это битва за ваше здоровье. Иначе наша добрая королева рискует потерять такую стойкую защитницу, — мягко, но настойчиво напомнила жрица. Элоиз тяжело вздохнула и откинулась на подушки, ощущая, как волна усталости накатывает на неё после краткого всплеска активности. Настоятельница уже собралась уходить, когда Элоиз окликнула её, и в голосе герцогини прозвучала несвойственная ей неуверенность. — Ваше святейшество… — Да, герцогиня? — Жрица остановилась и снова повернулась к ней. — Эта девушка… Амина… Расскажите мне всё, что вам известно о её появлении здесь. Верховная Жрица медленно вернулась и снова опустилась на стул у постели. Её лицо стало серьёзным. — Известно нам немного, ваша милость. Случилось это почти два года назад. Местные крестьяне нашли её на берегу реки. Они думали, что везут к нам для погребения очередное тело, которое покинула душа. Мы, в отличие от светских властей, хороним всех — даже самых обездоленных и забытых — в отдельных могилах, а не в общих ямах. Каждая душа, даже самая несчастная, заслуживает своего места для упокоения. — Она сделала паузу, её взгляд стал отстранённым, будто она вновь переживала те дни. — Но когда её собирались спустить в подвал, к другим ожидающим последнего пути, она пошевелилась. Девушка была… изломана. Вся. Словно упала с большой высоты. Мы боролись за её жизнь несколько месяцев. Она была покрыта ранами, ваша светлость… И не только от падения. Мы видели старые, ужасные шрамы. Её… её пытали. Систематически с чудовищной, нечеловеческой жестокостью. — Голос жрицы дрогнул от сдержанного гнева. — Мы не знаем, кто было то чудовище, но да простит меня Великая Матерь, я молюсь, чтобы душа этого человека горела в аду вечно. Элоиз невольно вздрогнула, сжав пальцы в кулаки под одеялом. — Её руки, — продолжала жрица, — не знали тяжёлого физического труда. Она не была рабыней или служанкой. Тот, кто это делал… это, был кто-то из её близкого круга. Кто-то, кому она должна была доверять. И нет ничего хуже, когда причиняет боль, тот, кто должен был защищать. Амина это несчастное, преданное дитя… Она умолкла, давая Элоиз в полной мере осознать сказанное. — Многие из тех шрамов, как от падения, так и от истязаний, до сих пор остались на её теле. Когда она наконец пришла в себя, она долгое время не могла говорить. А когда обрела дар речи, выяснилось, что она не помнит ровным счётом ничего. Ни своего имени, ни прошлого. Но даже будучи ещё самой больной, она пыталась помогать другим страждущим в этой лечебнице. У этого дитя самое доброе сердце из всех, что мне доводилось встречать за долгие годы, и самая светлая, чистая душа, не запятнанная злом, которое с ней сотворили. Мы оставили её в храме, дав ей приют и новое имя — Амина. Оно означает «находящаяся в безопасности». И мы сделаем всё, чтобы эта хрупкая девушка всегда оставалась под защитой наших стен и Великой Матери… Вы так беспокоитесь о ней потому что-то же потеряли свою жену? Я слышала… произошёл несчастный случай? Элоиз взгляну на жрицу, что она могла сказать? Что фактически собственноручно толкнула девушку в пропасть? Что Амина это и есть её жена Сана? — Да … да ваше святейшество. Моя жена то же была доброй нежной, как и эта девушка… На лице настоятельницы появилась тёплая улыбка. — Амина помогает ухаживать за больными, ассистирует при сложных врачеваниях, учит грамоте сирот, что нашли приют при нашей обители. Это дитя — настоящий ангел, посланный нам для утешения. Вы отдыхайте, ваша светлость. Я пришлю к вам Амину. Думаю, она уже уложила малышей на дневной сон и сможет скрасить ваше одиночество. Верховная Жрица вышла, оставив Элоиз наедине с гулкой, давящей тишиной. Слова настоятельницы жгли её изнутри, как раскалённое железо. «Чудовище… пытки… адское пламя…» Каждое слово было обвинительным приговором, который она сама себе и вынесла много месяцев назад, стоя на краю того самого обрыва. И теперь, глядя на ту, в ком она пыталась уничтожить всё человеческое, Элоиз с ужасом осознала: единственным чудовищем здесь была она. А её жертва оказалась ангелом — живым укором, воплощением благодати, которой она недостойна. Она закрыла глаза, и темнота, обрушившаяся на неё, не принесла облегчения. Вместо покоя, перед её мысленным взором с невыносимой ясностью встали те самые, ужасные шрамы. Шрамы, которые она сама, методично и целенаправленно, оставляла на теле и душе Саны. Мысль, что это юное создание, лишённое памяти о своих муках, теперь с бесконечным терпением и нежностью спасало жизнь своего мучителя, была невыносима. Элоиз чувствовала себя самым низменным и гнусным существом в этом храме, наполненном светом и чистотой. Она понимала, что исцеление её раны будет самым меньшим из испытаний. Настоящее, долгое исцеление требовалось её душе, а перед ней лежала пропасть, перекинуть мост через которую казалось невозможным. Узнав о прошлом Амины, Элоиз осознала, что её единственное спасение — это полное молчание, полное, беспрекословное следование приказу Розалин. Не будить в этой девушке старые тени. И, возможно, через заботу этого ангела, через её прощение, она сумеет найти хоть какой-то путь к собственному покаянию.