Испытание Благородства

Но, увы, сундук оказался пуст. Совершенно, однозначно пуст. Все ритуальное благоговение аль-Хайтама разбилось о факт суровой реальности, что за сотни лет существования этой пирамиды разбойники могли этот самый меч просто украсть. Хотя... сундук не выглядит взломанным. Разум возвещал о неудаче, но интуиция - о, сладостная помощница мыслей ученого - шептала "Не будь так поспешен. Осмотрись, приглядись. Ты что-то упускаешь". И аль-Хайтам, ведомый ее тихим ласковым голосом, не собирался так просто сдаваться. Кавех стоял в отдалении, и в глазах его сверкало удовлетворение. Видя, как секретарь ищет в чертогах зала хоть какую-то подсказку, блондин радовался искренне и открыто. В карминных его глазах плясало счастье, тонкие изящные руки стремились обнять аль-Хайтама, а улыбка не сходила с губ. - Нет... - выдохнул ученый упрямо. - Этого не может быть... Меч не могли украсть... Это все часть испытания... - исступленно бормотал он. Кавех сделал шаг навстречу секретарю, так и сидящему на коленях перед сундуком. Потом еще один. Его поступь была энергичной, чуть подпрыгивающей. И вот, блондин уже стоит на расстоянии вытянутой руки - о, даже чуть ближе - от аль-Хайтама, смотрящего на него снизу вверх. Казалось, их иерархия перевернулась, и власть сейчас безраздельно принадлежит Кавеху. Казалось, покорил он такого рационального аль-Хайтама своей красотой и искренностью. Казалось, было это главным условием, сутью всего хитросплетенного испытания. - Кавех? - видя счастливое лицо соперника, произнес ученый. - Что, рад своей очереди? - нахмурил брови аль-Хайтам. Но блондин лишь мягко, с ребячьей непосредственностью, покачал головой. - Ты прошел испытание, - возвестил Кавех, и все пазлы сошлись. Аль-Хайтам был прав. Этот загадочный путник, так вовремя появившийся у входа в пирамиду, - и есть главный судья испытания. Но что, какое действие ученого позволило ему вынести вердикт, что оно пройдено? Какое благородство показал аль-Хайтам? Его разум пустился в водоворот воспоминаний, и каждое врезалось в горячую от непонимания голову, как острие копья. Пока из этого диссонанса не родилось такое простое и сладкое в своем звучании: "Я справился". И вся сущность секретаря пропиталась благодарностью к судье, смилостивившемуся над ним. Хотелось склонить голову в почтении, но нотка горделивой спеси не позволила этого сделать. А Кавеху, кажется, того и не требовалось. - А меч... - робко - будто иерархия воистину перевернулась вверх дном - заикнулся аль-Хайтам. - Он перед тобой, - омахнув рукой свой торс, заявил Кавех. И протянул эту самую руку аль-Хайтаму, предлагая помощь в поднятии. Но едва пальцы ученого коснулись кожи блондина, как зал заполонил белоснежный свет, исходящий от Кавеха. Аль-Хайтам инстинктивно зажмурился, но когда на ладони его легла металлическая тяжесть, сердце пропустило удар и затрепетало, как вольная птица, выпущенная из клетки. Едва вспышка света рассеялась, в руках ученого лежал великолепный меч с чуть изогнутым лезвием, бритвенно отточенным острием, сверкающий в луче солнца, упавшего на этот дивный артефакт. Логика пала перед этим волшебством. Меч действительно был одушевленным и даже имел человеческую форму. Потрясающе. Немыслимо. И так правильно. "Так Кавех все это время был..." - не дав мысли закончиться, в голове зазвучал голос блондина. "Да! Я - и есть меч. Я провожу испытание и я же решаю, кто станет моим хозяином. Ты достоин, аль-Хайтам. Твоя мотивация - защищать то, что тебе дорого - мне нравится. И ты нравишься. Правда", - голос звучал чуждой мыслью и такой родной общностью. Истинным единением, что не снилось мудрецам этого мира. "Так значит, у тебя нет гаптофобии?" - подловил Кавеха на лжи аль-Хайтам, но злиться на этого затейника не хотелось. "Нет!" - звонким колокольчиком по сознанию разнесся веселый смех. - "Если бы ты коснулся меня раньше времени, испытание бы провалилось. Поэтому я чуток сыграл..." - а в последней фразе послышалась аль-Хайтаму игривая кокетливость. "Ты великолепный актер", - хмыкнул вслух аль-Хайтам, дополняя свою мысль. - "Даже я со всей своей хваленой наблюдательностью поверил". Ответом послужил еще один, совершенно обезоруженный и счастливый смех. А потом меч снова начал светиться, но уже не так ярко. Его форма постепенно преобразовалась, и вот перед ученым уже сидит воплощенный Кавех, а ладони его покоятся на ладонях секретаря, еще секунду назад державших меч. - Я могу воплощаться, когда хочу, - доверчиво делится ценной информацией Кавех. А аль-Хайтам смотрит на его ладони в своих. Такие тонкие, худые, изящные ладони. Длинные, чуткие пальцы. Аккуратные овальные ноготки. И мягко сжимает эти руки в своих. - Да... Можешь... - опьяненный этой невинной близостью, невпопад отвечает аль-Хайтам. Кавех лишь склоняет голову, будто перед молитвенным алтарем, и улыбается так нежно. Теперь он принадлежит. Он не один. У него появился хозяин. И Кавеху, чья истинная суть - меч, желающий правосудия, - то было самым сладким осознанием. Душа его пела, а сердце плясало. Здесь, в этом темном зале, освещенные ярким золотым лучом, они сидели в благостной тишине, полной невысказанных слов и искренних обещаний. И здесь же они скрепили обет вечной верности друг другу. Путь назад проходил совершенно не так, как изначальный поиск: Кавех, наконец обретший хозяина, не мог остановиться говорить. Казалось, он хотел выплеснуть на аль-Хайтама все слова, что копились в нем долгие столетия, если не тысячелетия. Назвать такого интровертом - обидеть до глубины души. Аль-Хайтам и не называл. А лишь тихо, с улыбкой слушал, пока воплощенный меч вел его по лабиринту коридоров кратким путем - эту пирамиду он знал наизусть, как собственные пять пальцев. Видимо, жил в ней с самого своего рождения. Кавех говорил обо всем подряд. О своей жизни, раз за разом напоминая о скуке и одиночестве. Об истории пирамид, и ученый жалел, что не взял с собой свою записную книжку. О себе, представая существом игривым, затейливым, нежным, преданным и бесконечно благодарным за возможность принадлежать. Но это все - лишь крупица его безграничного монолога. Сердцем же были пламенные фантазии идеалиста. Все повествование строилось на бесчисленных "А что, если..?", приведших аль-Хайтама к мысли, что Кавех, рожденный здесь и не имеющий возможности покидать эту пирамиду, совсем ничего не знает о мире вне ее. И это накладывает на его хозяина ответственность обучить это наивное, по-детски любопытное и чистое душой существо всему необходимому. Аль-Хайтам готов был принять это обязательство. В конце концов, Кавех очаровал его безвозвратно. Ученый переплел пальцы руки с воплощенным мечом. Тот на секунду замолк, поперхнувшись неожиданным прикосновением, и пустился балаболить с удвоенной силой, теперь воображая о них, его хозяине и нем самом. Аль-Хайтам не прятал легкую улыбку от этой эмоциональной тирады, лишь греясь в сиянии души - наконец-то раскрывшейся и так любящей говорить души - своего соратника. Кавех бурлил, кипел, сверкал, горел. И смотрел на хозяина преданно и так радостно, что аль-Хайтам, право слово, мог бы и засмущаться. Если бы не был помешанным на контроле рационалом. Ступив на песок и жмурнувшись от яркого солнца, Кавех посмотрел на бескрайние дюны взглядом первооткрывателя, вдохнул такой свежий и чистый воздух и... звонко, задорно рассмеялся. В этом смехе было все - счастье, восторг, неверие в собственную удачу и море любви к жизни. А потом они неразделимой парой зашагали по дюнам, и Кавех млел от изумления, когда его туфли чуть утопали в мелком песке. Это было его первым открытием во внешнем мире. И таких открытий будут еще тысячи.