щенячий патруль

      Одной рукой Джейк поочередно тянулся то к коробку́ с сочной крупной клубникой, то к надорванной пачке соленых крекеров, и, беря ягоду или печенье, макал их в лоток со сливочным пломбиром, стоявшим тут же рядом, после чего немедленно отправлял импровизированный десерт себе в рот; время от времени костяшками пальцев он поправлял крупные очки в черной роговой оправе, то и дело сползавшие на кончик носа. Другая же рука была занята упоительным постукиванием по экрану планшета, на котором он играл в одну из сотен игр, названия которых Хисын честно пытался запомнить, но всякий раз они вылетали у него из головы. А впрочем, с последнего было достаточно и зрелища, которое ему представало: его любимый щеночек, воодушевленно дергая пушистым хвостиком и навострив ушки, обыкновенно расслабленные и опущенные, болтал ножками, покрытыми светлым-светлым юношеским пушком и периодически бормотал что-то себе под нос.       Джейк выглядел в эти мгновения так очаровательно, что сам походил на самое желанное на свете лакомство: светло-каштановые, с кое-где выгоревшими прядками, его взлохмаченные вьющиеся волосы теребил легкий летний ветер, а солнечные лучи, проникавшие сквозь густую, насыщенную зелень деревьев за городом, в лесу, куда семейство из двоих выехало на небольшой пикник, оглаживали смугловатое гибкое тельце, облаченное в разноцветную полосатую футболку и короткие черные шорты, под край которых так и норовил забраться любопытствующий взгляд его взрослого спутника. Хисын бы обязательно потянулся к нему, чтобы претворить смутные фантазии в явь, но до поры до времени держал дистанцию, довольствуясь и предвкушением.       В отличие от маленького питомца, он был более обстоятельным в своем рационе, до того подкрепившись поджаренным сэндвичем с ветчиной и сыром и опустошив банку ледяного пива, и теперь ленно курил: Джейк, чувствительный к запахам, всегда морщил носик, чуя крепкий табак, но вообще-то ничего против не имел и выказывал недовольство только для вида. Хисыну нравилась живая непосредственность его любимца, как нравилось в нем вообще все, начиная с того самого дня несколько лет назад, когда он нашел его, несчастного и брошенного, под проливным дождем, а затем приютил, становясь папой беспородного, но крайне очаровательного щенка. С годами тот, пообвыкнув в хозяйском теплом доме, превратился в чрезвычайно милое создание, но едва ли значительно прибавил в росте, ибо маленькая собачка – щенок и в преклонных летах. Если в крови этого мальчишки хранилась примесь других пород, то едва ли это был кто-то другой, кто не энергичный бордер-колли или дружелюбный бигль.       – Есть! – резко выдохнул Джейк, дернувшийся всем телом: судя по всему, сражение выдалось то еще «потное», и он сумел выстоять буквально из последних игровых и реальных сил. – Еле успел!       В следующий миг он перекатился на спину, потягиваясь и разминая мышцы, долгое время бывшие в одном положении. Широкая футболка задралась, демонстрируя впалый животик, который Хисын так часто покрывал поцелуями или слегка, но ощутимо прикусывал, будто напоминая, что и он отнюдь не травоядный. Джейк сунул чистую руку под одежду, почесывая бок, а вторая, небрежно откинутая в сторону, по-прежнему хранила на подушечках пальцев крошки от крекеров, кисловатый клубничный сок и подсохшую пленку от мороженого. За нее-то, за эту руку, Хисын и подтянул щеночка к себе, делая это как можно аккуратнее, но при том весьма цепко: Джейк, та еще егоза, всегда умел выскальзывать из его объятий, хохоча и показывая ему язык, мол, не поймаешь.       – Пап! – тут же подал голос младший, чей отдых после «катки» поспешили прервать. – Ты чего?       – Хочу поцеловать мою детку, – огладив свои мягкие усы того же темного оттенка, что и волосы, чуть вьющиеся и закрывавшие шею маллетом, невозмутимо отозвался Хисын и вдавил затухавший уже бычок в землю. – Или она против?       Затем он, пользуясь положением, навис над Джейком и устроил колено меж его ног, тем самым словно бы отрезая всякую возможность улизнуть – но, кажется, тот и не пытался, отчего-то крайне смутившись и даже будто бы растерявшись:       – Тебе что... Не хватило утром? – произнес он тише, хотя и держась прежней (напускной) уверенности: он научился хорошо понимать, когда Папочка хотел его, и потому сейчас, видя эту особую поволоку в его чуть прищуренных глазах, считывая медленно-медленно нараставшее возбуждение во всем напрягшемся крепком теле, знал, к чему может привести их «просто поцелуй».       – Тебя мне всегда не хватает, кроха, – промурлыкал большой кот в человечьем обличии – такой он был всегда неторопливый и властный, хотя сам мальчишка все-таки отнес бы его к псовым, чувствуя родную душу. Котопес, вот кто он! Иногда, уплетая с утра хлопья с молоком, Джейк попадал на этот мультфильм по ТВ.       На нём был ошейник – не слишком широкий, из тонкой кожи, с маленьким металлическим жетоном в виде косточки: когда они с Папочкой выходили из дома, это было непременным атрибутом. Конечно, самому Джейку нравилось ходить без него, но Хисын увещевал его, что это – не прихоть, а необходимая вещь, потому что если его щеночек потеряется, он места себе не найдет. Так что даже сейчас, выбравшись на природу, на хрупкой мальчишечьей шейке красовался этот чрезвычайно важный предмет – и старшему, если говорить по правде, нравился не только тот факт, что Джейк смиренно его носил, но и что с ним его питомец становился еще трогательнее, еще очаровательнее и слаще, чем и без того был. Прелестное, прелестное дитя.       Не медля более ни единой секунды, Хисын накрыл его губы, клубнично-сливочные, своими, обветренными и обкусанными – издержки нервной работы полицейским вкупе с обостренными рефлексами и наглухо сбитым режимом сна и жизни в целом. Впрочем, рядом со своим мальчиком, дарившим ему счастье и покой (особенно когда тот не шкодничал и слушался с первого раза), он мог расслабиться, отдыхая телом и душой. Или, напротив, ощутить особый прилив сил – как, например, сейчас, желая утолить плотский голод в уже совсем ином ключе.       Он целовал – нет, даже не так: он вкушал Джейка, тут же взявшись за его худенькое тельце обеими руками и держа, словно хорошенького тряпичного кукленка, одновременно лелея его и изнемогая от намерения сделать с ним что-то чертовски гадкое, что папы обыкновенно не делали со своими «сыновьями». Но оба они уже зашли много дальше того, что дозволялось им законом и всеми нормами морали, будучи близкими друг другу во всевозможных телесных смыслах.       Джейк был для Хисына не только щеночком, которого он взял под опеку, но и маленьким возлюбленным – тайным, конечно же, потому как общество и помыслить без содрогания и истового отвращения не могло о том, чтобы кто-то мог вступить в связь со своим «домашним животным». На публике они держались видимого приличия, потому что Джейк, помимо своей природы, был ещё подросток, шестнадцатилетка, и Хисын рисковал сразу по многим фронтам, ложась с ним в постель. Он каждый свой рабочий день сталкивался с преступниками всех мастей, и по итогу сам поступился нерушимыми принципами того, чему служил, но, справедливости ради, нисколько не терзался и не тревожился – быть может, только когда думал о том, что могло с ними статься, если бы их разлучили. О, теперь он не мог представить и единого дня, что провел бы без своего малыша.       – Щекотно... – послышался приглушенный голос вперемешку с таким же сдавленным хихиканьем. – Щекотно из-за твоих усов!       С тем Джейк, вертлявая егоза, с силой выставил вперед руки, отстраняя и удерживая голодного своего пленителя; его щеки заливал розовый румянец, а в глазах, даже через толстые стекла очков, мерцал игривый блеск, более всего говоривший о приподнятом, веселом настроении, пребывая в котором, мальчишка всегда был особенно сговорчив и покладист: Хисын успел узнать о нем все-все за те годы, что они провели вместе.       – Вот же козявка, – фыркнул мужчина, усмехаясь. – Ты позабыл, кажется, что такое, когда щекотно по-настоящему.       И затем, сказав это, он принялся щекотать мальчишку, затрагивая шею, животик, щуплые бока, отчего тот принялся извиваться точно уж, хохотать и то и дело взвизгивать, а в иные моменты и вовсе, забывая словно о человеческой составляющей своей натуры, даже тявкать – совсем как щенок, разыгравшийся и развеселившийся от того, как хозяин возился с ним.       – Пап, ну переста-а-ань! Ну хватит! Пусти-и-и... – задыхаясь от смеха, умолял он, и лишь когда спустя некоторое время этой мучительно-будоражащей экзекуции обрел, наконец, свободу, расслабленно раскинулся на пледе, еще более взъерошенный, чем прежде.       У Хисына, впрочем, на него имелись свои другие планы – и никакой дальнейший ленный отдых в них не входил. Подхватив мальчишку под колено, он начал покрывать его ножку поцелуями, нежными, аккуратными, почти невесомыми, пускай в каждом таком прикосновении было целое море скопившейся чувственности. Свободной рукой он гладил Джейка по другой ноге, неторопливо проводя раскрытой ладонью по внутренней стороне бедра к промежности, отчего некое приятное предвкушение охватывало и кружило постепенно их обоих.       – Набегался за день? – поинтересовался вдруг он, держа питомца за хрупкую щиколотку. – Давай-ка снимем с тебя обувь. Дадим лапкам отдохнуть.       Джейк послушно позволил заботливому родителю освободить себя от массивных, порядком поношенных кроссовок, прибавлявших ему за счет подъема подошвы вожделенные сантиметры росточку, а после, все с тем же благостным смирением, не возразил и против того, что Хисын стянул с него белые носки с изображением тачек из одноименного мультсериала. Оставив своего мальчика босым, старший с любовью помассировал каждую из ступней, чу́дно помещавшихся в его руках, пока сам Джейк, лежавший на спине, милостиво давал ему делать все это с собой, крайне довольный таким галантным обхождением.       – Сделаешь Папе приятно своими ножками? – спросил затем Хисын, вволю нагладив их, один из множества объектов обожания в своем возлюбленном, а затем, завидев, как смущенно потупил взор младший, очевидно согласный, улыбнулся и тут же потянул вниз ширинку своих джинсов, приспуская их вместе с боксерами.       Было чрезвычайно приятно – то, как Джейк усердно сминал своими взопревшими от обуви и оттого теплыми и чуть влажными ступнями Хисыну член, сильный, внушительный, поначалу мягкий, но после напрягшийся в томительных ощущениях. Питомец, начав свои ласкания очаровательно неуклюже, впоследствии несколько приноровился, то потирая пальчиками мошонку, то надавливая на ствол, то мягко зажимая его сразу обеими ножками, теребя и отпуская, упираясь в пах, гладя подушечкой большого пальца головку, на которой совсем скоро выступило немного семени – так было это возбуждающе, так скоропалительно все в мужчине принялось требовать сблизиться с юным партнером еще теснее.       Поэтому в какой-то момент Хисын мягко отвел от себя нежившие его ножки, дабы податься вперед, сгрести их хорошенького обладателя в объятия, сжимая субтильное, мосластое тело подростка, и начать осыпать поцелуями его перемазанные подсохшим мороженым щечки, призывно приоткрытые, с клубнично-соленым привкусом губы, изгиб шеи, и чем дальше, тем более жадными становились эти поцелуи, тем активнее становилось плотское напряжение, бурно пламеневшее у взрослого мужчины и сладко покалывавшее в юношеском теле, уже порядком освоившем уроки любви.       В своем упоительном занятии спускаясь ниже, Хисын уделил внимание и животу питомца, немедленно издавшего теплый, рваный вздох. Он терся о него носом, исцеловывал, слегка – совсем чуть-чуть, будучи не в силах удержаться! – кусал и оттягивал тонкую кожу, будто в самом деле желая съесть своего мальчика. Однако когда он лишил того нижней части одежды, и его взору предстал небольшой член, а с ним – растущие в паху курчавые волосы, такие пушистые и легкие, что гладить их было одно удовольствие, он уже не был столь беспощаден. Вид Джейка между ног делал его слабым: в голове неизменно принимались роиться грязные мысли, в которых он овладевал возлюбленным здесь, сейчас же, сильно, страстно и глубоко, и те же самые фантазии охватили его и теперь, когда младший раскинул перед ним ноги столь доступно и без всякого стеснения.       Но для начала – пьянящий, чарующий аперитив, который он всенепременно жаждал испить.       – Ну пап!.. – беспомощно заскулил Джейк, когда Хисын с готовностью припал к его члену, едва ли желавший размениваться на обыкновенно предшествовавшие процессу невинные прикосновения. – Пап... Я не... Так сразу...       И хотя поначалу он не переставал ныть и капризничать, мужчина не слишком-то внимал его стенаниям и не останавливался, наслаждаясь аккуратной плотью своего щеночка. Между ног у Джейка прятался настоящий источник удовольствия, чьим божественным нектаром Хисын никогда не мог насытиться вдоволь, а слышать всхлипывания и стоны мальчишки думалось ему почти Раем, дивной мелодией сопряжения тел во всем природном, первозданном великолепии. Песнь становилась особо хороша, когда к ней добавлялись иные аккорды – например, когда старший любовник исступленно толкался в младшего, и с губ последнего срывались вскрики и мольбы, вздохи и взывания к богу от того, насколько было восхитительно чувствовать изнутри член. Ничего для Хисына не было прекраснее, чем слышать его маленького любовника в момент блаженства.       Однако до разрядки он его не довел: как бы ему ни нравилось брать у мальчика в рот, его собственный член был столь болезненно возбужден, что все, чего Хисын желал – это наполнить им Джейка и как следует его отыметь, так, чтобы тот кричал под ним еще отчаяннее, еще пронзительнее. Как будто Большой Плохой Волк сумел настичь невинную Красную Шапочку и наглядно ей продемонстрировать, что бывает, когда наивные юные создания, не слушая взрослых, вступают в темном-темном лесу в диалог в кем-то опасным и сильным. Это была одна из любимейших его игр, ибо свою невинность, в отличие от сказочной персонажки, Джейк уже утратил – папочкиными стараниями, конечно же.       Он управляется с партнером, как с игрушкой, во мгновение меняя его положение: Джейк и пикнуть не успел, как любовник поставил его на колени к себе спиной. О, было нетрудно догадаться к чему, начиная с поцелуев, все вело. Папочка вообще был довольно предсказуем в этом смысле, принимаясь, когда желал близости, ластиться к мальчишке, везде его гладить и особенным вниманием баловать все сокрытое под шортами, запуская руку под трусы и умело лаская небольшое естество, не забывая прикоснуться к своему крохе под вертлявым собачьим хвостиком, приводя его во взволнованное, взбудораженное состояние.       – Я буду нежен, – пообещал он, наспех выудив маленькую баночку детского вазелина, что всегда удобно помещалась у него в кармане брюк или в носимой с собой небольшой сумке: хотя как-либо скомпрометировать себя в общественных местах, пусть даже то могли быть закрытые кабинки в уборной торгового центра, кафе или чего-то в том же роде, он не мог, утерпеть и не воспользоваться своим правом на Джейка порой ему было совершенно не под силу – и уж тем более, сейчас, когда они были наедине, посреди густой заросли деревьев, в благословенной тишине леса. – Хотя едва ли твоей дырочке будет больно – утром ты был очень хорошо растянут, помнишь?       Он усмехнулся, мимолетно вспомнив, с каким трогательным и очаровательно-несчастным выражением лица Джейк принимал в себя его член несколькими часами ранее, осторожно вбиравший его самостоятельно; болезненность момента и отсутствие на носу очков заставляли того испытывать какую-то особую беспомощность, стеснение и мнимую неопытность перед сильным взрослым, что затем последний же и развеял, когда подсобил питомцу руками, сжав узкие бедра и в одно уверенное движение опустив на твердую плоть по самое ее основание. Наверняка и теперь младший так же жалобно сведет к переносице бровки, так же закусит нижнюю губу, а впоследствии наверняка так же расплачется, пока его будут иметь. Но все пройдет, и после Папочка его утешит, крепко-крепко обняв и сообщив, что никого в мире он не любил столь же глубоко, как своего мальчика.       – Ладно... – насупившись, проговорил Джейк, как и почти всегда безоговорочно принимая чужие правила игры. «Почти» – потому как иной раз он принимался капризничать и выражать свое несогласие, а иногда, до того, как Хисын грозился его отшлепать за плохое поведение, даже дерзить. Щенята, особенно подростки, бывали несносны.       Но, вообще-то, он не был против занятий любовью, тем более что в конце ему всегда было очень хорошо. Папа знал, как доставить ему наслаждение, подчас превращая процесс в занимательную игру, где и выиграть, и проиграть было равнозначно приятно, и вел он ее, как полагалось всякому взрослому, так, чтобы обучить юного подопечного всему чувственному, что обыкновенно вспыхивало промеж тел и увлекало в пучину низменных, грешных страстей. С Хисыном Джейк узнал, что есть любовь не только в платоническом ее смысле, но и в самом что ни на есть осязаемом, пускай для всех вокруг они были что «отец» и «сын», заботливый хозяин и преданный питомец. Одно другому никогда не мешало: он убедился в том самолично, зная, что никто не пекся о нем больше, чем Папочка.       Наполнить его и в самом деле оказалось не столь трудно: тугие мышцы охотно поддавались, когда Хисын вводил в младшего пару пальцев, и когда те заменил возбужденный член, томительно-тесно сжали его изнутри, рефлекторно сокращаясь. Джейк тут же захныкал, но сопротивляться не стал, понимая, что затем должно стать приятнее, потому как партнер не поскупился на смазку, смягчая процесс как для него, так и для себя. До рая на земле обоих отделяли лишь секунды, мучительно долгие, невыносимо быстротечные.       Оттягивать удовольствие, впрочем, Хисын был не настроен: почти сразу он начал двигаться в юном любовнике резко, пылко и горячо, почти не щадя хрупкое тельце в своих руках. В Джейке было так чертовски хорошо, влажно и тесно, что им сразу овладело нечто животное, сподвигавшее почти надругаться над мальчишкой, зверски оттрахать его в щенячью дырку под очаровательным пушистым хвостиком; в какой-то момент Хисын, подсбавив темп, легко обхватил хвост у основания, в зоне, отличавшейся крайней чувствительностью – и тогда младший заскулил, принялся сам подаваться бедрами, дабы еще более ощутить все эти дивные прикосновения.       – Хороший, хороший мальчик, – удовлетворенно отметил Хисын, и в качестве похвалы кончиками пальцев продолжил гладить основание хвостика, чем лишь сильнее кружил Джейку голову. – Кто папин хороший мальчик?       – Джейк-и... – отозвался тот высоким и жалобным голосом, почти детским, вздыхая и постанывая. – Джейк-и папин хороший мальчик... Папа, потрогай меня так еще?       – Всего понемножку, малыш, – ласково произнес старший, отводя руку и возвращаясь к тем ощутимым, полным силы движениям, которыми имел партнера до мгновений трепетных нежностей. – Для начала, Папочка хочет как следует тебя отыметь.       И затем вскрики юноши стали чаще, надрывнее, когда Хисын вновь начал брать его все с тем же пылом, что и прежде – и даже, пожалуй, еще сильнее, сжимая мальчишескую тонкую талию и уверенно толкаясь вглубь него. Джейк, беспрестанно стонавший, перешел почти на плач, и тому было сразу несколько причин. Во-первых, виною тому был пыл взрослого, упивавшегося тем, каким беззащитным был его малыш и как сладко было наполнять его вновь и вновь. Во-вторых, так или иначе, крылось в том удовольствие и для самого щеночка, в моменты блаженства рассеянно глядевшего перед собой, чуть высунувшего розовый язычок дышавшего, на собачий манер, часто-часто. Ну, а третья причина стала беспокоить Джейка немногим позже, когда он вдруг почувствовал, что, судя по всему, его мочевой пузырь явно готовился отторгнуть выпитую временем ранее содовую.       – Я хочу... Я хочу... писать... – задыхаясь, взмолился он и попытался было воспротивиться заданному партнером темпу, однако тот лишь крепче притянул его к себе:       – Тс-с-с, Джейк-и, – бархатным полушепотом сказал Хисын, и не думая давать питомцу спуску. – Я с тобой еще не закончил.       Джейк понимал, что сейчас Папочка и впрямь его не отпустит, что бы тот ни сказал и как бы ни жаловался, и потому заскулил отчаяннее, еле держась на дрожавших от напряжения руках, раскрытыми ладонями которых упирался о плед. Нужно было потерпеть, пускай низ живота било мучительными разрядами из животного удовольствия и болезненной естественной нужды. Хисын же, словно нарочно, трахал его совершенно безжалостно, и ситуацию никак не спасал, ввергая возлюбленного почти что в агонию своей сексуальной ненасытностью. Глаза мальчишки застили крупные слезы, и он, весь раскрасневшийся, почти не замечал, как те скатывались по его щекам, соленые и едкие.       – Папа... пап... – из последних сил безостановочно и слезливо молил он, надеясь на милосердие, пока его соблазнительным юным телом пользовался его названый родитель.       Но вот он, сладостный миг свободы!.. Джейк запоздало понял, что тот наступал, когда Хисын, по своему обыкновению в постели, сжал его бедра особенно цепко, и тихо, сдавленно простонал хриплым голосом, вот-вот готовый спустить внутрь (он не мог вспомнить, когда они в последний раз использовали защиту, лишавшую доброй доли ощущений), однако выдержка его все-таки подвела – и виной тому стал не собственный хрупкий организм. Желая еще, еще больше власти над маленьким подопечным, Хисын в самый последний момент не просто дотронулся до его члена, но ощутимо его сжал, и Джейк, вскрикнув, облегчился прямо ему в руку, орошая ее струей горячей мочи. Внутрь же него излилось семя, не менее теплое, заполняя и оставляя за собой почти эйфористическое, ирреальное ощущение.       – Мой любимый... мой дорогой... – послышался затем голос Хисына, усмирившего внутреннего зверя и вновь ставшего прежним Папочкой – заботливым, чутким и мягким, ибо как только он заслышал, как его щеночек хлюпнул носом, готовый снова зареветь, то мгновенно принял его в свои объятия, обнимая и успокаивающе поглаживая между ног, где было мокро из-за небольшого конфуза и постепенно вытекавшей меж ягодиц спермы. – Ну и ничего, ничего, что описался... Ты из-за этого плачешь? Или, может, Папа тебе сделал больно? Ну-ну-ну, не переживай так, – донельзя растрогался он, когда Джейк гнусаво заныл, как маленький. – Сейчас все-все исправим и сделаем тебе хорошо. Договорились?       Увещевая таким образом своего зареванного несмышленыша, он аккуратно уложил его на спину, после чего вновь развел юноше острые коленки и скользнул меж них рукой.       – Несправедливо, что моя детка не кончила, верно? – сказал он с теплой улыбкой, и неторопливо втолкнул сначала один палец помеченной руки, а после и второй, в поалевшее от интенсивных фрикций теплое местечко у мальчишки меж ягодиц, от чего тот издал очередной короткий стон. – Ты такой податливый и нежный. Так сжал мне пальцы, хотя до этого в тебе было кое-что гораздо больше. И как в такую тугую дырочку оно только входит?       Он усмехнулся, и впрямь находя сей факт достаточно забавным, Джейк же лишь тихо выдохнул, не имея никаких сил как-либо сопротивляться – да и к чему, если старший своими ласками обещал ему настоящее блаженство?       Говоря время от времени всякие сопутствовавшие происходящему нежности, Хисын был поглощен зрелищем перед ним, таким же будоражащим и пьянящим мысли, как игристое вино. Очки у Джейка были, что у какого ботаника-зазнайки – неуклюже-большие на его юном лице, и когда мальчишка рассказывал что-либо, вычитанное им из энциклопедий или статей в Сети, то неизменно поправлял их с самым умным видом. Но что в те моменты, что теперь они сообщали ему такое невероятное очарование, такую трепетную беспомощность, что мужчина даже самую малость пожалел о том, что не кончил ему на лицо, пачкая те самые очки и попадая в приоткрытый рот.       А впрочем, он ни за что не смог бы выбрать, что ему нравилось больше, и потому дилемма лишалась всякого смысла. Что было в данный момент значительней всего, так это удовольствие, которое он доставлял своему питомцу, трахая его пальцами. Внутри было влажно из-за смазки и спермы, что, казалось, он заталкивал только глубже, и Джейку это нравилось: когда он сумел расслабиться и отдаться ощущениям (ибо ему вообще нравилось вставлять что-то в себя, и он частенько так забавлялся, даже когда Папа был на работе), то стоны его, полные чувственной истомы, стали слышаться чаще, на щеках заиграл клубничный румянец, а сам он начал непроизвольно подаваться навстречу бедрами, дабы не упустить ни единого упоительного мгновения.       – Я... я очень... – пробормотал Джейк, испытывая все более распалявшееся, покалывавшее волнение в низу живота и между ног, обыкновенно предшествующее оргазму. – Я... хочу...       – Что мое солнышко хочет? – проворковал Хисын, прекрасно считывая язык чужого тела: возлюбленного он успел изучить вдоль и поперек.       – Кончить... – признался Джейк и будто бы даже смутился своей откровенности, тут же отворачиваясь и не продолжая откровения; однако, вспомнив про правила вежливости, сдавленно добавил сквозь всхлипы и стоны: – Пожалуйста...       – Все что угодно, детка. Все что угодно.       Не было нужды просить еще и еще: в конце концов, если на работе, по долгу службы, Хисын мог быть бесстрастен и жёсток, то своего питомца он всегда одаривал самым сердечным вниманием. Если тот, обмякший, как тряпичная куколка, из последних сил молил сейчас довести его до пика, он всенепременно сделает для этого все, лаская юношу так, как тому хотелось, пусть особенно времени это и не займет: Джейк в самом деле был на грани, почти дрожа во взрослых, умелых руках.       Только и нужно, что замедлиться, затем постепенно нарастить темп, и в момент, когда младший вот-вот ощутит, как все в нем плавится от бурного наслаждения, остановиться – чтобы после вновь глубоко ввести пальцы и более не двигать ими внутри, пока член юноши исторгается на его животик, а с искусанных губ срывается вскрик.       За все проведенные вместе чудесные годы Хисын изучил своего мальчика на отлично.       Знал он и то, что после сего чувственного акта Джейк совершенно точно весь скрутится в комочек, становясь еще более хрупким и маленьким, чем в самом деле был – и когда это произошло, и щеночек сжался, поворачиваясь к хозяину спиной, последний поспешил сделать то же, что претворял всегда, питая к партнеру и страсть, и нежность, и большую любовь.       – Ты же знаешь, что ты – самое лучшее, что только есть в моей жизни, а, Джейк-и? – спросил Хисын с мягкой улыбкой, приобняв юношу со спины. – Нет прелестнее и милее щеночка, чем ты.       – То же мне, – немногословно ответил на то Джейк, пусть совершенно точно смущенный и счастливый, но державшийся, что вредный ежонок; морок низменных плотских потребностей несколько подспал с него, перевозбужденного подростка, и он вновь мог мыслить разумно и трезво, а кроме того – возмущаться и язвить. – Не хочу обниматься, ты весь потный... Липкий... И вообще здесь мокро... Фу...       Хисын хохотнул:       – Мокро, значит? Ну, а кто на плед надул?       – А это потому что... А это ты виноват, да! Я говорил, что хочу писать! Это ты меня не пускал! Вот я и... И вообще...       Однако все какие-либо препирания Хисын поспешил пресечь тем излюбленным методом, к которому многократно – и крайне успешно – прибегал. Развернув Джейка к себе, который и понять-то не успел, как оказался лицом к лицу со старшим, и потому обескураженно замолкнул, он властно его поцеловал. Привкус сливочного пломбира, молочный и обволакивающий, ощущался совсем чуть-чуть – равно как и кислинка ярко-красной клубники, но его юный возлюбленный казался оттого не менее вкусным. А тому же, на удивление, совсем не мешали сейчас ни влага на внутренней стороне бедер, ни чужие усы, что прежде щекотали его одним только прикосновением.       Пожалуй, Джейку даже нравилось.