Умри, Моя Любовь

Кэтсуо стоит в главном зале перед окном, смотря, как по ту сторону Музан радуется очередной маленькой победе. Тем, что выжил в испытании на силу, вернувшись грязным и потрепаным из леса, где они проходили ежедневные тренировки, чтобы доказать что достойны находиться в этой великой семье. Несмотря на свое состояние, в эту мерзкую кашицу, в которую все они превращались каждый день, он был жив. Одно из главных достижений в их мафии. Жаль, что их осталось всего пятеро. Он смотрит, но внутри уже смешанные чувства. Честно говоря, он думал, что младший брат не вернется на сей раз, но с каждым днем, было и правда видно то, как положительно на него влияет наркотик отца. Он больше не та сопливая, маленькая размазня в их логове, а тот, кто стал сильнее, ловчее, быстрее... Лучше. Он не понимает... Тяжелая, мужская рука легла на его небольшое плечо, басовитый голос послышался прямо над ухом, заставляя броситься тело в предательскую дрожь. – Наблюдаешь? Кэтсу просто какое-то время смотрит, а потом, опускает взгляд, кратко кивая – Да, отец. – Ну и что ты видишь? Блондин ненадолго застывает, словно не зная что ответить, снова обращает внимание на брата за окном, бесшумно вздыхает – Музана. – А что он только что сделал, не скажешь? Вопрос с подвохом. Маленький воин уже выучил своего босса наизусть. – Выжил. Выдает безэмоционально, словно это было простое обсуждение погоды. Отцовская рука на какой-то момент сжимает детское плечо, но потом опускает, оставаясь позади, задумчиво смотря в окно, делая шаг вперед, меняя положение и теперь вставая рядом. – И что ты чувствуешь? С каждым вопросом становилось все сложнее дышать. Огромные до этого стены зала внезапно становятся уже, меньше, заставляя задыхаться и ощущать себя букашкой по сравнению с хищником рядом, который давно готов размазать тебя в любой момент, да уж к сожалению ты слишком нужен ему. Кэтсуо выдыхает, также бесшумно, словно мог вывести уже слишком громким дыханием на отцовский гнев. – ...Я не знаю. - говорит достаточно тихо, но босс все слышит, чувствует проблески слабости. Слова даются ему тяжко. – "Не знаю?" - он переспрашивает, в его голосе слышится то самое удушающее осуждение, - Неужели ты не видишь, как он все ближе к моему трону? К тому, чтобы занять мое место? Ближе всех остальных? Ближе тебя? Полностью поворачивается к нему и смотрит, сверкая строгими глазами, пока у Кэтсу перехватило дыхание, когда он поднял взгляд, понимая что до сих пор не может смотреть в эти хоть и знакомые, но такие чужие глаза, которые словно могли убить на месте. – Пора уже повзрослеть, Кэтсуо. Ты знаешь правила - выживет лишь сильнейший... - вышагивает вперед, обходя сына кругами, - Я, конечно, ни на что не намекаю, однако...Поскольку ты самый старший из всех моих сыновей, ты имеешь самое большое право на место будущего, нового босса, однако же, ты понимаешь, что это право еще нужно доказать... Наклоняется снова ближе, шепча на ухо, его руки охватывают плечики того, совсем невесомо, но под этой родительской нежностью скрывались цепи жестокого, правдивого контроля, к которому дети уже привыкли, не бежали как от огня, лишь спокойно принимали, ибо научились, ибо им навязали, что это необходимо. Без этого они никто. Лишь с болью чувствуют себя живыми. Они обязаны сгореть в этом пламени. Ведь только пройдя через все это испытание болью, превратив свои тела в черный пепел, он расколится, освобождая их от света собственной слабости, одаривая силой, которой они будут упиваться всю дальнейшую жизнь. (Если выживут). (Шанс невелик). (Конец близок). – Тебя разве это не бесит? Ответь...Ты бы хотел умереть как скот в загоне, как грязь под его ногами, как жертва попавшаяся в капкан? Ты же большего достоин, Кэтсу... Выдыхает рядом с его щекой, сжимая плечи сильнее. Ребенок морщиться, чувствуя даже не то, что им снова манипулируют, а то, как в душе предательски разрастается огонь гнева, направленный на младшего брата. Словно это был не побочный эффект от наркотика, дозу которого они круг за кругом, не разрывая эту священную петлю необходимости, вливали в себя каждый месяц, а то даже и неделю. Нельзя. Никогда нельзя было показывать в этом месте слабость. Ей здесь не место. Выживет лишь сильнейший. И этим сильнейшим должен быть он. – Скажи, он же не достоин жизни? Чувства расширяются и поглощают его. Глаза сщуриваются, видоизменяются, горят пожаром ненависти. Зрачки сильно деформировались, теперь были как у хищной кошки или ядовитой змеи. – Нет, отец, не достоин. Голос звучал как удар камня об стену, и эта стена развалилась, ломаясь по мелким, таким же жалким кускам, как его брат. – Он же никогда не станет таким же сильным, как и ты? Блондин злиться еще больше, смотря на черноволосого ребенка в окне, что продолжает так бесяче улыбаться, переговариваясь с остальными братьями. Стискивает зубы, чувствуя как удлиняются маленькие клычки, с них капает слюна, готовая превратиться в пену как от бешенства зараженного животного. – Нет, отец, этого не случится. Говорит сквозь стиснутые зубы, но готовый сорваться, разбить это окно в любой момент и вспороть его же осколками брюхо всем, кто претендовал на его законное место правителя мафиозной империи. – И что же ты сделаешь? Теперь его слова лишены этих чувств, которые он старался поддерживать в себе долгие годы в этой тюрьме, которая и без того отбирает любые остатки человечности и души, ведь создано для того, чтобы делать из детей демонов, без рогов и когтей, но с жестокостью и жаждой бороться за эту власть, даже если ты потеряешь абсолютно все, включая самого себя. И Кэтсу дает свой ответ, отныне идя вразрез всем своим бывшим принципам, морали, правильности, ведь зачем, когда его жизнь с рождения в чужих руках, которой могут вертеть как они захотят, а он будет вынужден жить по этим правилам, пока сам не взойдет на место цезаря. – Я убью его.