Охота на бабочек

      Декабрь.       Прекрасное время, не так ли? Яркие витрины с еловыми ветвями, пестрящие новогодними шарами самых разных цветов, греющие замерзшие уши прилипчивые праздничные песни и доносящийся аромат сезонных напитков, вроде глинтвейна или какао с зефиром. Это не может быть не очаровательным так же, как и мрачные зимние переулки, где ещё лежат сугробы по колено, а снежные шапки украшают голые чёрные деревья. Но даже в самых тихих переходах всё так же ощущается праздничная суета, словно о том, что надо жить, предвкушать новые моменты, строить планы, вспоминается только в преддверии следующего года.       И эта суета, несмотря на то, насколько она ожидаемая, всегда застаёт врасплох. От этого никуда не деться. Насколько бы я не была готова, всё всегда происходит неожиданно. Думаю, сравнение «как снег на голову» в этот раз не может быть неуместным. Всю осень можно твердить: «Да, перед новогодними праздниками всегда аншлаг», «Да, надо распланировать, чтобы всё успеть» и «Да, в календаре уже есть напоминания». Одна суматоха сменяется другой, и уже не понимаешь, как оказываешься в водовороте хаоса, где время несоизмеримо с количеством дел.       Декабрь.       Я наблюдаю, как сигарета с лёгким шипением тушится о снег на подоконнике: пепел мокнет, оставляя короткий след. Ещё пять вечера, но темнеет безвозвратно быстро. Много работы. Рука безвольно тянется к пачке за второй. Красная крышка немного стёрлась, но черные буквы «Мальборо» всё так же приятно поблёскивают. Чиркаю зажигалкой раза два, прежде чем пламя рождается в моих суховатых от морозного воздуха ладонях.       Вдох. Затяжка.       Всё-таки непосильно много работы: звонки и брони на очередную фотосессию, разъезды по студиям, жалобы и предложения, и конечно же, редактирование, сидя на кухне до поздней ночи.       Выдох.       Большой клубок дыма лениво выполз с моих губ и так же медленно растворился в воздухе. Сейчас смог казался куда живописнее, возможно, из-за влажности и вечернего пейзажа или усталости.       Вдох.       Среди всей этой кутерьмы, где нет времени и свободного пространства для маневра, мне должна была написать именно она. Та, которая не слышала о понятии занятости или бронировании. Та, которая могла спокойно рушить планы, как карточный домик. Ненавижу ли я её? Совершенно нет. Раздражает ли она меня? Разве что, иногда. Я не помню, при каких обстоятельствах мы познакомились. В конце концов, это было так давно, но казалось, что с самой первой встречи она решила, что мы заклятые друзья.       Она ничем особым не отличалась. Глупенькая девица, которой действительно нравилось лишний раз потрещать и поворковать. Та самая девушка, которой свойственна чрезмерная наивность и болезненная тупость. И несомненно, по мнению многих её знакомых, эти качества придавали ей своего очарования. И может быть, мне не хотелось этого признавать, но боже, она действительно красива.       Приятной наружности блондинка с волнистыми волосами и с фигурой песочные часы, на которой хорошо сидели самые разные платья (в основном, они были облегающими), элегантно подчёркивающие широкие бёдра и объемный бюст. Во взгляде всегда плясали весёлые искры, придавая её зелёным глазам яркости, а с пухлых алых губ не сходила лукавая улыбка. Аккуратный маленький нос часто игриво морщился, а естественный живой румянец прятался под несколькими слоями пудры. Она любила всякие побрякушки, поэтому сложно было не заметить, как в её ушах звенят крупные серьги с драгоценными камнями, а на шее или запястьях красуются браслеты и подвески.       Мне неизвестно, где и как она вдохновлялась своим образом. Может быть, она могла часами разглядывать старые фотографии Мэрилин Монро или же на бесконечном повторе слушать песни Сабрины Карпентер, чтобы превратиться в самую что ни на есть кокетку. За все время общения я не могу вспомнить ни одного раза, где бы эта маска пошатнулась с неё. Все чаще я задумывалась: являлся ли образ наивной игривой дурочки образом или она действительно таковой являлась. После каждой встречи я невольно приходила к выводу, что скорее всего второе. Её сложно было увидеть в состоянии задумчивости или глубокой печали, несмотря на её яркую мимику. А если ей и было горестно, то по каким-то пустякам, из-за которых расстроится, разве что, ребенок. Она не задумывалась ни о чем.       И какая-то завистливая и расчетливая часть меня скалила зубы: меня раздражала мысль, что такому ветреному человеку, как она, живётся слишком легко. Казалось, у неё было всё и даже больше для человека её возраста: квартира рядом с центром, оставшаяся, скорее всего, от родителей, своя машина, а главное — свободное время. И то с каким невинным лицом она это рассказывала, словно и не кичилась этим… Становилось до ужаса тошно. Мне было невдомёк действительно ли для неё все было настолько естественно, что она даже не задумывалась, какие люди перед ней стоят и что им следует говорить. Почему она записала меня в свои подружки, при условии, что единственное, что нас связывало, — это фотосессии?       «Милая, мне безумно нравятся твои фотографии! Ты так меня чувствуешь! А ещё ты действительно готова воплотить мои самые смелые желания, да еще по приемлемой цене,» — с заливистым смешком произнесла она однажды.       Честно говоря, я понятия не имею, что особенного было в моей фотографии и что я там почувствовала. Разумеется, что чувство прекрасного не было мне чуждым, но назвать это чем-то особенным? Тем более, что в большинстве случаев это всего лишь один из способов заработка, а для того, чтобы сделать качественную фотографию нужно не так уж и много. Всего лишь неплохое оборудование и следование базовым правилам, нечто вроде методички. Таким образом, фотографом мог быть почти каждый, кто пройдет короткие курсы и купит хорошую камеру. А уж в нашем мегаполисе таких, как я, пруд пруди.       В общем, в чём заключалась моя исключительность — осталась для меня загадкой. Такой же загадкой осталась для меня и эта Мэрилин после нашей последней встречи.       Я докурила сигарету и поспешным движением закрыла окно, предварительно удостоверившись, что отрезвляющий морозный воздух больше не бьёт по лицу. Меня всё еще немного потряхивало, поэтому быстро направилась обратно на свою скромную кухню, где терпеливо поджидал вскипевший чайник и гудящий ноутбук с недоработанными фотографиями на весь экран. Мои губы отяжелели от одного вида, а в груди защемило. Тряхнув головой, словно пытаясь выгнать ещё не добравшиеся до осознания чувства, я замёрзшими руками потянулась за банкой растворимого кофе и красной керамической чашкой. Шипящие звуки и звон ложки о стенки посуды завораживали меня, а кофейный аромат или его подобие пророчили долгие часы рутинной работы.       «У меня есть идея и только ты можешь мне помочь!» — промурлыкала она тогда, недвусмысленно подмигнув.       — Господи, дай мне сил… — мой тихий вздох в этот поздний час не был услышан.

***

      Неизвестность и ожидание — пожалуй, две вещи, которые меня раздражали больше всего, а ещё больше я не могла терпеть, когда они были в совокупности. Прошло, наверное, минут пятнадцать с момента, когда ключ в скважине повернулся вправо два раза, чтобы отворить съёмную студию. Мэрилин опаздывала. Не в первый раз. Её оправдания каждый раз звучали по-детски нелепо, а глаза становились больше, словно у провинившегося щенка. Я только тяжело вздыхала и одаривала её самым недовольным взглядом из своего репертуара, но в конечном итоге, лишь сжимала в руках фотоаппарат. После этого на её лице появлялась самая лучезарная улыбка, точно она принимала моё смирение за снисходительность. Не то, чтобы на меня действовал её чарующий умильный взгляд, сколько осознание, что потраченное впустую время мне будет оплачено. А платит она достаточно, не скупаясь. За каждую фотосессию Мэрилин оставляет мне «чаевые», как она выражается. Из крайнего любопытства и, возможно, скребущейся совести, которую старалась запихнуть подальше в эти моменты, я всё-таки осмелилась задать вопрос о её необоснованной щедрости. На что получалось только игривое пожимание плечами и разговор о каком-то отличном сервисе.       «Ты терпишь все мои выходки, ведешь себя профессионально…» — словно пытаясь придумать причину на ходу, размышляла она.       «Это должно быть в априоре,» — возразила я тогда, едва не фыркнув: «Как мне к тебе ещё относится, когда ты буквально платишь мне?»       Тогда она, казалось, улыбнулась ещё шире и похлопала ресницами в своей глуповатой, но очаровательной манере.       «Вот видишь. Ты ещё и честная. Я ценю честность в людях… В конце концов, что странного в том, чтобы оставить чаевые за услугу, которая меня полностью удовлетворила?»       С её логикой спорить было бессмысленно. Если она действительно так хотела поблагодарить меня подобным образом, это её право. Мне деньги лишними не будут. В конце концов, мой прайс она уже знает.       Так о чём я говорила? Она снова опаздывала. Пальцы нетерпеливо стучали по столу, а взгляд зациклился на объективе камеры. Его немигающий, погруженный в сон глаз буравил меня, отчего накатившая тоска казалась более ощутимой, чем когда-либо. Тишина давила на меня, а заняться уже было нечем. По привычке я настроила освещение, перебрала инструменты, приготовилась к чему угодно, что могло взбрести ей в голову. Была у этой Мэрилин привычка устраивать сюрпризы, но в этот раз, когда она сообщила о том, что позаботиться обо всём сама, мне было тревожнее обычного. И я чувствовала сильное желание позвонить, напасть с расспросами и выпотрошить из неё все ответы и дурость. Кожа на моих костяшках натянулась и побелела от сжавшегося кулака. Голова трещала по швам, и я физически заставила себя сделать вдох и выдох. Легкие, перепачканные в саже, заныли, и неопределимая тяга к никотину и покою взяла надо мной верх.       Быстрым движением отворив окно, я достала пачку Мальборо и с отработанной точностью выудила сигарету. Зажигалка податливо чиркнула, позволив прикурить с первого раза. Сквозь блаженно прикрытые глаза от хладного воздуха, мне послышался скрип двери и знакомый голос.       — Снова куришь? — брезгливо фыркнула Мэрилин.       — Снова опаздываешь? — Колкость сорвалась вместе с дымом с удивительной для меня быстротой. Вновь сделав затяжку, я продолжила смотреть на вечерний город. Вокруг фонарей кружил снег, автомобили редко проезжали, останавливаясь на светофорах, а в соседних домах уже горело почти каждое окно.       — У меня важная причина! — тут же отозвалась она, ставя пакеты на пол.       — У тебя других и не бывает.       — Я попала в пробку, а до этого я таскалась по магазинам. Клянусь, я выехала раньше обычного, но эти придурки.!       — Пробка? — лениво спросила я, решив поддержать диалог по привычному сценарию. К моему изумлению, это странно успокаивало меня, давая забыть прежнюю тревогу. Дым закручивался, закрывая обзор на улицы.       — Говорю же, придурки. — фыркнула она снова. — Там какие-то парни, видимо…- она сделала определенный жест рукой, который я не увидела, но по паузе было понятно, что она имела в виду их нетрезвое состояние. — влетели в другую машину. Все встали, пока не приехала полиция. Не знаю, какой разворот они собирались сделать, но влипли они по-крупному.       — Пострадал кто-то?       — Разве что, их несчастная четверка и самолюбие. — закатила глаза она. — Ну и мои нервы.       — Сочувствую. — почувствовав лёгкую щекотку в груди, я не удержалась от смешка, покачав головой. Когда от сигареты осталось чуть меньше половины, а горло начало саднить, пришлось затушить. Со вздохом вернув себе профессиональный вид, повернулась к ней лицом, но не успела проронить и слова, как она возбуждённо затараторила.       — У меня произошла трагедия. — черты лица несвойственно для неё ожесточились. — Ты представляешь?! Мой парень променял меня на какую-то… Суку, по-другому не назвать! — речь её стала немного обрывной от захлестнувшей злобы. Выражения подбирались ей с трудом. Я видела, как зеленые глаза потемнели, превратившись в две узкие щёлки, прежние мягкие губы вытянулись в плотную линию, а нос забавно сморщился. Подобная внезапная перемена на секунду застала врасплох, хотя не сказала бы, что расставание с парнем было для неё такой уж крупной проблемой. Обычно всё решалось несколько истериками с ручьём слёз, а уже через неделю находился кто-то новый. Кто-то, кто был заботливее, надёжнее, успешнее. Кто-то, кто несомненно был «тем самым». Но такой разъярённой её мне ещё не доводилось видеть. Может быть, возникшая соперница ударила по её самолюбию, что гнев пересилил любые слёзы. Я слушала её вполуха, с некоторой скукой. Описание какой-то особы, которая увела её молодого человека, меня мало интересовало, но я с необъяснимым спокойствием и терпением слушала её, ожидая, пока мы не перейдём к сути.       — В общем, этот кобель… Он должен понять, кого потерял! Этот сукин сын будет умолять меня вернуться, как только эта стерва бросит его. — с непонятным для меня злорадством резюмировала она.       — И ты хочешь фотосессию, чтобы он одумался и вернулся? — со скепсисом приподняла бровь я, присаживаясь на стул.       — Нет… То есть да, но я к нему не вернусь. — серьёзно кивнула она. — Я не позволю никому с собой так обращаться.       — И какую фотосессию ты хочешь?       — О, я всё придумала! — её лицо посветлело. Она тут же схватила телефон, начав что-то активно перелистывать. Я не могла не заметить, как одна назойливая кудряшка постоянно падала ей на лоб, отчего эта Мэрилин её то сдувала, то поправляла. Мой взгляд настолько сосредоточился на этом движении, что до меня не сразу дошло, что меня окликнули. — Вот.       Взглянула на предоставленные референсы, мысленно усмехнувшись, что она даже не поленилась составить коллаж и расписать всё необходимое. Фотографии были самые разные, но в целом не сложные. Единственная деталь, которая объединяла эти образы, — обилие поцелуев, оставленных ярко-красной помадой почти на всем теле. Мои брови слегка нахмурились.       — И как ты хочешь это сделать? — глупый вопрос, который я могла задать, но надеялась услышать что угодно, что не подтвердило бы мои догадки.       — О, да просто. Я взяла кое-какую одежду. Ну, там платья и прочую мишуру. — Она хихикнула. — К слову, в буквальном смысле мишуру. О, а ещё…       — Я про это… — перебила я, ткнув пальцем на отпечатки губ, не осмелившись назвать вещи своими именами.       — А, пф… Ты же мне поможешь? — она улыбнулась мне самой очаровательной улыбкой и, достав из сумки дорогую помаду, игриво помахала ей. Внутри меня похолодело. — Ой, не делай такое лицо.       Возникла тишина.       — Ты шутишь?       — Да брось!       — Нет, серьёзно. Ты так думала меня удивить, что ли? Заранее нельзя было о таком предупреждать?       — Да ладно тебе, не злись. Я всё подготовила, но как я сделаю это сама? Я же просто не дотянусь! А если бы я сказала заранее, ты бы сразу отказалась!       Я замолчала. Доля правды в её словах присутствовала. С большой вероятностью я бы ей написала, что не буду участвовать в подобном, но теперь хотелось дать себе пощёчину за то, что согласилась обмануть себя так просто.       — Ой, ну пожалуйста! Я даже готова доплатить за интимные услуги.       Смех от её собственной шутки разлился по всей комнате мягким звоном, но от этого мне стало не по себе больше, точно то была не безобидная шутка, а насмешка, насулившая ничего хорошего. Затишье перед бурей, как говорят. И эту опасность я почувствовала ярче, когда её смех затих, оставив после себя лишь невинную улыбку и дьявольский блеск в глазах. Образовавшая неловкая пауза заставила меня поёжиться, и, сглотнув ком в горле, с моих губ сорвалось поспешный ответ, который не успела толком обдумать.       — Ну… Если доплатишь, то вопросов нет. — я поморщилась от собственного неуверенного писка.       — Отлично! Тогда я переодеваться! А ты готовься, — она тут же упорхнула в раздевалку.       Комната опустела, остались только мои неугомонные мысли, помада с поблёскивающей крышкой и всё так же мирно спящий фотоаппарат. Невольно подумалось, что моя тревога ранее не была напрасной. Интуитивно я уже знала, что всё не к добру, как и разлитая чашка с утра, как и падение на тротуаре. Весь сегодняшний день предрекал нечто пугающее. И вот сейчас, глядя в зеркало и неаккуратно проводя помадой по губам, это чувство усиливалось. С каждым мазком моя голова ходила кругом. Как же неестественно смотрелись на мне эти красные штрихи, так же непривычно они и ощущались: маслянистая субстанция слегка сковывала трещинки, склеивала губы. И уже не понятно, из-за волнения ли мне было сложно разлепить рот или же помада была дешевой. Ещё раз взглянув на марку, я отбросила второй вариант. Да и разве эта Мэрилин экономила бы на средствах для макияжа? Вряд ли.       Отражение в маленьком зеркальце пялилось на меня с самой большой жалостью, на которое оно было способно, и от одного вида мне становилось противно. К чему был весь этот маскарад? Ради чего или кого? Отчаяние и нежелание крепли во мне, порождая злость от бессилия.       «Сама же согласилась, дура,» — возникшая мысль от проснувшегося разума немного отрезвила, но тяжесть на груди никуда не ушла. Хотелось отказаться, завопить как ребёнок, боящийся сделать прививку. Вздох. С помадой и неровными контурами я была похожа на клоуна из дешевого цирка. И мне предстояло веселить бесконечную дурочку, которая единственная купила билет на никчемное представление.       — Я готова! — вернулась Мэрилин, покрутившись вокруг себя в белом платье. Мой взгляд тут же пал на её одеяние, оценивающе двигаясь вверх-вниз. Первом делом моё внимание зацепили маленькие блестящие пайетки, окружившие её талию, затем глубокое декольте, едва прикрывающие её равномерно поднимающуюся и опускающуюся грудь. Длина платья тоже не ускользнула от моих глаз. Беспредельно короткое, чтобы выставить на показ каждый плавный изгиб бедра. На какой-то миг мои нервы успокоились, а надоедливая помада, которую я так неистово хотела стереть, перестала ощущаться. Облегчение было сравнимо с действием обезбола.       — Смотрю, ты тоже готова. — Хихикнула она, стрельнув глазами в сторону моих губ.       Её смех вновь ударил по ушам, заставив меня поёжиться. И я не сразу сообразила, что мне следует делать, когда она протянула руку, подобно принцессе из Диснеевских мультфильмов. Её кожа казалась белоснежной и такой хрупкой, что невольно представила, как после моих грубых перепачканных губ останется синяк. Поборов в себе возникшую брезгливость, я касаюсь чересчур быстро и легонько, оставив отпечаток на тыльной стороне её ладони.       — Ха-ха-ха, что же ты так дёргаешься? Я же не кусаюсь. — беззаботно хихикнула она, и стыд мгновенно наполнил меня с головы до пят. Уши и щёки загорели побжигающе неприятно. Я чувствовала себя несколько униженной её смешком, хотя предполагала, что в её глазах не было ничего, кроме невинного веселья. Свои мне было тяжело поднять. Вместо этого мой взгляд буравил её руку — нежную как жемчуг и белую как снег — где теперь красовался алый поцелуй.       — Ой, заткнись, пока я не передумала. — фыркнула я, вновь поцеловав, — на этот раз запястье.       И что было удивительным, замолчала. В любой другой раз точно последовали бы ещё шутки или хихиканье, но, может быть, почувствовав моё смущение, она решила не комментировать происходящее. Хотя были ли у этой Мэрилин такая чуткость или банальное чувство такта? Сомнения и вопросы быстро растворились из моей головы, сменившись на туманную пустоту, по мере продолжения своего нескромного дела. Оставляя дорожку из поцелуев вверх, по предплечью, я невольно забылась. Чувствовалась только кожа и устойчивый темп, который с усилиями не нарушался не на миг, чтобы не сделать всё более неловким. Но вскоре мои методичные движения начали замедляться сами собой, а глаза всё реже стали проверять какими получались отпечатки. Прежний стыд и нежелание начали отступать, заменяясь чем-то другим. Чем-то новым, необъяснимым для меня. Чем-то таким, что мне не хотелось назвать это приятным.       — Знаешь, мужчинам стоило бы поучиться у тебя нежности… — полушутя отозвалась она, неотрывно наблюдая за мной.       Я сделала вздох, отстранилась и, не проронив ни слова, вновь потянулась за помадой, чтобы подготовить новый слой. Мэрилин тоже больше ничего не сказала. Выражение её лица было нечитаемым. Её взгляд был немного стеклянным, сосредоточенным на одной какой-то точке в стене. Но когда я демонстративно посмотрела на неё, оторвавшись от зеркала, она тут же отвлеклась на отпечатки на своей руке и почти пожирала их глазами, не забывая при этом кокетливо улыбаться и твердеть о том, что это будут лучшие фотографии за последние полгода. Такая перемена в который раз за вечер застала меня врасплох. Её поведение сейчас и мои представления о ней пытались уложиться в один пазл, но что-то не сходилось. Нахмуренные брови, наверное, выдали моё недоумение, отчего она, устав разглядывать поцелуи, поторопила меня.       И вот мои губы снова касаются нежной кожи, раз разом оставляя всё новые и новые отпечатки. И с каждым поцелуем моё отвращение убавлялось. Трещина в её маскарадной маске заинтриговала, и мне было любопытно, насколько далеко это может зайти. Сколько поцелуев потребуется, чтобы она раскрылась перед моими глазами? Увидеть больше уязвимости в её лице, больше резких отрывистых движений, выпадающих из её грации, и больше беззвучных мельтешений. Мне не нужны были слова. В конце концов, я фотограф. Меня волнует только картинка.       Поднявшись, всё чаще начала подмечать детали. Например, что кожа у запястья была гораздо теплее, чем на плече, или что у локтя было небольшое скопление родинок, чем-то напоминавшие созвездия.       После очередного слоя я чувствовала, как тяжелели мои губы. Маслянистость помады всё больше походила на гуашь, а нетронутые участки кожи — пробелы на холсте. И во мне проснулась нужда заполнить их: каждую впадинку, каждую складку, каждый уголок, граничащий с шелковистым платьем. Ключицы, шея, челюсть, не доходившая до подбородка. В нос ударил аромат мандаринов и чего-то ещё… Сладкого, мускусного, что было сложно разобрать. Это опьяняло не хуже шампанского под бой курантов. Это будоражило до дрожи не хуже морозного воздуха. И возможно, она это ощутила так же, когда я краем глаза уловила мурашки на её плечах.       У меня перехватило дыхание, когда она осторожным движением наклонила мою голову чуть ниже, в зону декольте. И я, не задумавшись, стала разрисовывать изгибы её груди. Касания были ещё легче, невесомее, интимнее. Несмотря на аккуратность, которой я так старательно следовала, мне часто приходилось себя одёргивать, чтобы не испачкать платье. Мой рассудок явно мутило, иначе каким образом пару минут назад я испытывала такое отторжение к происходящему, а теперь была готова пожирать её, пока не останется ни одного чистого участка тела? Может быть, проснувшаяся во мне жажда доделать всё до конца сыграла свою роль? Нет. Определённо, было что-то ещё. Какое-то трепетное теплое чувство, что разливалось по телу. Это не было похоже на бабочек, порхающих в животе, как и на любовную страсть, которая до сих пор была мне чужда.       Возможно, нужно больше времени, больше поцелуев, чтобы это объяснить, как и разгадать загадку о Мэрилин, чьи вздохи стали куда более томными, как мне показалось.       — О, я думаю, достаточно. — улыбнулась она, слегка смущенно. — Хотя, поставь печать ещё сюда.       Мэрилин кокетливо постучала пальцем по своей щеке, словно давая приглашение. Я лишь пожала плечами и подошла ближе, и тут её внезапный наклон заставил меня замереть и забыть, как дышать. Всё произошло быстро. Её щека у моих губ, а её дыхание у моих покрасневших ушей.       Всё-таки моим бабочкам нужно было время.       Я резко выдохнула и, отстранившись, ошеломленно захлопала глазами. Мэрилин только засмеялась.       — Ты такая милая, ей богу. — продолжала хихикать она, смущая меня ещё больше.       — Очень смешно. — моё бормотание и красные щёки, сливающиеся с помадой, наверное, и правда выглядели комично, отчего желание защитить себя только росло. — Что за ребячество?       — Ребячество? Хах, что ты. У нас же серьёзное мероприятие. — надула губы Мэрилин, передразнивая. — И ты так ответственно подошла к этому, что это не могло не позабавить меня. Признайся, как часто тебе доводилось целовать своих клиентов?       — Не часто. — слукавила. По правде говоря, никогда. А если быть очень откровенной, то целовать в принципе таким образом мне ещё не доводилось. Я вздохнула, не решившись поднять взгляд в её смеющиеся глаза. — Всё, прекрати. Готовься.       Свет поставлен, композиция выстроена, а фотоаппарат возбужденно пикал — к фотосессии было почти всё готово. Мэрилин уже выдумывала позу: по-всякому кривлялась и выгибалась, надувала губы и растягивала их, упирала руки в боки и опасно расставляла ноги чуть шире, чем по ширине плеч.       — Чуть ближе ко мне. — подправила её я, взяв камеру. С кошачьей грацией Мэрилин прильнула, устремив взгляд точно в объектив.       Её тело, не прикрытое платьем, блестело от поцелуев. Красные отпечатки переливались на свету, и вид от этой завершенной картины принес мне нескончаемое удовлетворение. Мой взгляд блуждал по каждому штриху, и, особенно, моё внимание привлекла одна из отметин. Слегка смазанная, неаккуратная, точно раздавленная бабочка, располагалась прямо под шеей. И возникло желание изучить узорные «крылья», созданными моими губами, разглядеть их под лупой повнимательнее, чтобы не упустить ни одну деталь.       — Приподними голову. — мой голос немного охрип, что пришлось прочистить горло. Мэрилин будучи марионеткой перед камерой послушно открыла шею.       Заставив себя сосредоточиться на съёмке, я пару раз моргнула, вторив звукам фотоаппарата. Щурила глаза, точно стараясь приблизить картинку. Наклоняла голову, будто это могло изменить ракурс. Ватные ноги несли меня из стороны в сторону в надежде найти ещё несколько бабочек. Чем больше поцелуев я пыталась запечатлеть на фото, тем больше неуместных мыслей рождались в моей голове. Например, о том, что помада на её коже смотрелась правильно и естественно или что, пожалуй, тот несчастный молодой человек, который осмелился изменить ей, не оставлял столько поцелуев за все месяцы их бурных отношений, сколько я — за один вечер. Вряд ли это был повод для гордости, но было в этом что-то такое, что возвышало меня, что дарило ощущение особенности. Наблюдал ли тот парень её томные вздохи таким образом? Мог ли он действительно ощутить меняющуюся температуру, мурашки, едва уловимое смущение, просачивающееся сквозь уверенную улыбку? Без наигранности, без нарисованных румян. Я видела. Видела её теплоту щёк даже сквозь слои штукатурки из пудры и тонального крема. Чувствовала единожды, когда коснулась её лица.       Вздох между кадрами. Прицел объектива. Тихий щелчок, после которого следует череда вспышек.       Охота за бабочками проходит для меня мимолетно. Блеск мишуры и голливудской улыбки. Искры камней в ушах и зелени в глазах. Смена одежды и образов без стеснения. Даже лёгкий шлейф мандаринов и праздника в неуловимой дымке. Её вид совмещал в себе предвкушение новогоднего застолья, шипения игристого с бенгальскими огнями и меланхолию в первый час после боя курантов с опустевшими бокалами.       Я украдкой смотрю на часы и понимаю, что прошло два часа. Пора закруглятся. Мэрилин беззастенчиво смотрела мне через плечо, чтобы оценить, как она вышла на фотографиях.       — Уже представляю, как красиво это будет смотреться в моём Инстаграме. — довольно улыбнулась она, прокручивая колёсико на камере.       Мне остаётся только хмыкнуть.       — Уверена, этот козёл потеряет дар речи. — вновь хихиканье.       И в этот момент что-то неприятно кольнуло под боком. Ах, ну да. Всё это затевалось именно с этой целью. Задумчиво хмурю брови и бросаю взгляд в окно. Снег больше не кружил над фонарями, автомобилей, останавливающихся на светофорах, значительно поубавилось, а в соседних домах, где ранее горела каждая лампа, потухла добрая половина света. На улице было поразительно тихо: ни один шорох не мог помешать нашему молчанию. Между нами образовалась тяжелая пауза, которую никто не мог прервать. Слова больше никак не шли, и смеяться было больше не над чем. По её неярким глазам и померкшей улыбке сложно сказать, над чем она размышляла. Может быть, обида из-за измены или осознание временного одиночества. Меня же в этот момент одолела тоска и ощущение безысходности, о которых сложно признаться даже самой себе.       — Ты что-то задумалась, — на её губах вновь заиграла улыбка. Далеко не веселая и не игривая. Я не улыбнулась в ответ даже из вежливости. Был ли смысл спасать этот тонущий корабль? Притворяться, что я просто устала? В этом определенно не было смысла, как и пытаться ей объяснить это сложное чувство, которое до боли стискивало рёбра. К тому же она не поймёт. Она совершенно ничего не поймёт, а пустые слова утешения мне слышать было тошно.       — Не важно. — сухо произнесла я. — Тебе действительно оно нужно?       Вопрос слетел с моих губ быстрее, чем я могла его осмыслить. Пришлось придержать внутри себя эмоции, чтобы они прозвучали с усталостью, а не отчаянием.       — Что?       Зеленая пара глаз уставилась на меня с таким недоумением, что я горько усмехнулась и покачала головой.       — Забудь. Просто… — зажеванная губа всё-таки выдала моё сомнение. — Не переживай из-за придурков.       В её глазах появилась незнакомая для меня нежность и теплота, от которых мой собственный взгляд смягчился. Вздох. Чуть помешкав, она лишь кивнула, заправив свисающий локон за ухо. Один из самых очаровательных жестов из её арсенала, который я наблюдала лишь из наигранных сторис в её социальных сетях.       — Я переведу тебе завтра вечером. — без будничного кокетства произнесла она. Теперь кивок последовал с моей стороны.       И студия вновь опустела, когда она беззвучно покинула её, оставив после себя только горечь недосказанности.

***

      Сидя за компьютером и редактируя фотографии, я долго не могла сосредоточиться. Рассеянность не была мне свойственна, но почти постоянно перед глазами возникала задумчивая дымка, а из головы вылетали мысли. Белое платье, сладковатый мускусный аромат с нотами мандарина, выбивающаяся прядь — всё это раз за разом проигрывалось почти безостановочно. Фантомный смешок с придыханием всё ещё касался моих ушей. Навязчивое воспоминание заставляло меня дышать ртом.       Я любовалась ярко-красными поцелуями, оставленными на её теле такими чувственными и мягкими движениями. Бабочки, живые бабочки, осевшие на неё, как на самый благоуханный цветок, распустившийся среди холодов и праздничной суеты. Самая большая отметина красовалась на её щеке. Даже удивительно, насколько чётким получился отпечаток, учитывая, насколько неаккуратно он был сделан. Несмотря на банальность этой идеи, было что-то завораживающее видеть эти фотографии. Скорее всего, я не объективна сейчас в своих суждениях, но мысль о моих особенности и чувстве, о которых так твердит неустанно Мэрилин, казалась теперь не такой уж странной. Кто бы мог подумать, чтобы поверить в эту истину, мне потребуется так мало? Всего-то зацеловать свою клиентку, чей образ так походил на Монро.       От мыслей меня отвлёк жужжащий телефон. В тонкой полоске уведомления я разглядела пришедшие деньги на карту с недвусмысленной подписью, а на следующей строке — оповещение о её новой сторис.       Быстро смахнув блокировку, я немедля нажала на ссылку. Обыденная картина: огни, барная стойка, бокал с чем-то похожим на маргариту, молодой симпатичный незнакомец, положивший ладонь на хрупкое плечо, и она, заправляющая на фотографии прядь волос, с подписью о том, что вечер ожидался интригующим.       Мой шумный вздох прокатился по кухне, что даже компьютер сочувствующе погас на половину. Теперь её фотографии на мониторе казались блеклыми, а бабочки превратились в тёмные мертвые пятна. В этом уже не было искусства. Не было особенности, в которой я успела убедиться за считанные секунды. Были только грязь и воплощение самой опошленной идеи. Физически стала ощущаться тяжесть на моих поникших плечах. Озноб укутал спину. Наверное, окно закрылось не до конца.       Пересматривая сторис, я никак не могла принять того, что происходило. Очевидно, мне немного вскружило голову. Я позволила ей вскружить себе голову. И она это сделала вовсе не осознанно. Виновата ли она? Очевидно, нет. Дурочки влюбляются в дураков, а после страдают все. Меня не должно было быть в этом уравнении. И я не хотела существовать в этом. До боли жгуче и омерзительно это было, как и её наивность в том, что было ничего, кроме фотографии.       Но с другой стороны, ничего, кроме фотографии у меня и не было. А на фотографии она была прекрасной, счастливой, украшенной алеющими бабочками. Меня на картине не было. Значит, и доказательств рождения внезапно появившихся бабочек не было. Этого нет и не было. Я со злостью сделала глоток остывшего кофе, в надежде потушить разыгравшуюся изжогу. Очередной обречённый вздох прокатился по кухне, сменившись внезапным облегчением от осознания.        Пока она безнадёжно влюбляется, в тщетных попытках отыскать счастье в объятиях загадочного и несуществующего «того самого», у меня всегда будет возможность запечатлеть эту трагедию Монро. И, конечно же, заработать деньги. Моя Мэрилин цветёт и увядает с каждым новым человеком. И с каждым разом я буду познавать её заново, улавливать проблеск похожего на своё чувства и надеяться, что мне не показалось. Этот непрерывный цикл будет длиться вечность. Пока не наступит очередной декабрь с разбитым сердцем, пока не придёт пора снега и поцелуев, пока запах мандаринов и сигарет не ударит в нос.