(No)Ser una prioridad

Потребность во внимании того, с кем отношения всегда были чем-то больше, чем «бизнес партнёры» и чем-то, вероятно, меньше, нежели «звёздная пара ада» никогда ранее не казалась тем, что может быть не удовлетворено, во всяком случае, столь непривычно затяжной период, что, к слову, относилось не только к сегодняшнему вечеру и что подмечал мотылёк, затягиваясь табаком и выдыхая дым в форме сердец, чтобы тут же обхватить фильтр вновь, возвращаясь к размышлениям о том, что никогда ранее не казалась одним из возможных источников фрустрации, никогда ранее не было подобного заржавелого скрипа, за которым постепенно образовывалось затишье, без намёка на продвижение навстречу, в ответ на его метафорическое притягивание этого глупого ТВ-мена за чёртов нелепый галстук-бабочку или ворот дурацкого жилета, к слову, также алого цвета. Алого, которого в последнее время было слишком много, чересчур много судя по ощущениям, что странно. Странно, когда объект не меняется в своём размере, но его влияние будто бы вытесняет из жизни привычные вещи, настолько привычные, о которых ранее не приходилось задумываться, настолько привычные и обыденные, как ответное сообщение. Как плашка «печатает». Или как отметка «прочитано». Пять минут. Десять. Никакого отклика на такое привычное и простое: «Вокси, где ты?», - с подчёркивающим важность расстроенным смайликом и ведь уже шла пятнадцатая минута, третья сигарета и этот идиот не должен быть занят. Поднимая голову выше, на угол своих покоев, не обнаружил ни малейшего движения камеры или огонька, оповещающего о том, что он смотрел. Он даже не проверял то, будет ли Вал злиться или как-то иначе отзываться на игнорирование из-за тупого и, отчасти детского интереса: «Хотел посмотреть, как ты отреагируешь», - как это, уже однажды случалось, Вал помнил голос и этот смеющийся тон резонировал в голове, отдаваясь о все остальные мысли: позитивные воспоминания, недавний разговор, вечное «я», которое приходилось поправлять на «мы», потому что Вельвет и Валентино тоже тут есть, они, временами, даже в одной комнате, прямо у него перед глазами, когда он смеет вновь повторять: «Моё» вместо «Наше». Одеяло шуршит, когда стопа вжимается в него и скользит дальше, отражая раздражение от двадцатой минуты тишины. Лямка белого белья скатывается на плечо – одна из двух бретелек, что должна быть на нём, являясь функциональной, а не декоративной и Валентино её поправляет, а затем задался вопросом о том, зачем он это делает. Вновь смотрит на экран, идёт тридцатая минута, палец с усилием вжимается в экран и сперва по нему расходятся радужные пульсирующие цифровые волны пикселей, а затем раздаётся хруст и из-под коготка с тихим, робким треском расходятся трещины, кисть расслабляется, большие, полностью розовые очи смотрят на получившуюся паутину на стекле, а затем смартфон отправляется в стену, будучи признанным непригодным к дальнейшей эксплуатации. Проверяя ладонь на наличие ран и не обнаруживая их, Валентино поднимается с постели, крылья, с лёгким шелестом ползут за ним, затем мотылёк размещается у своего туалетного столика, наклоняясь к нему и туша очередную сигарету о незаполненную пепельницу, сердце с блёстками, если это имеет смысл и если в том можно выловить символический подтекст, осматривает себя в округлом зеркале, распрямляется, слегка поворачивается, глядя как просвечивает его кожа сквозь полупрозрачные белые вставки белья, что «закрывают» грудь, рёбра, живот, спускается немного ниже и ниспадает на пах, а также украшает бёдра на пажах для чулок, состоя из трёх элементов, опоясывающих стройные, длинные ноги, поблёскивая двумя золотыми сердцами. Валентино проводит рукой по переплетению тесёмок, оттачивающих его фигуру и подчёркивающих рельеф. – Я потратил достаточно времени на то, чтобы его надеть. Заключив сие, он тянется к одному из ящиков, поочерёдно верхними руками, которые обхватывают несколько продолговатых объектов: одним из них является вибратор, другим лубрикант. Отодвигает кресло, с достаточно высокой спинкой, о которую можно опереться и садится на это достаточно удобное сидение, на котором можно раздвинуть бёдра и, будучи достаточно разозлённым, поднимает согнутую в колене ногу, с силой ударяет ею ящик, заставляя тот закрыться, и остаётся в таком положении, находя его, какая удача, достаточно комфортным. Вал поправляет крылья, приподнимая их и с шорохом укладывая по обе стороны от невысоких подлокотников. Глубоко выдохнув, он обращает взгляд на своё отражение, кладёт нижние ладони на грудь, полностью её накрывает и, слегка сжимая, придавливает, затем разгибает пальцы, чтобы вновь мягко обхватить ими себя, сводит грудь вместе, прикрывая веки, затем отодвигает кисти друг от друга и направляет обратно навстречу, повторяя сие движение ещё, затем вновь, после спускается ниже, по рёбрам, имея возможность пересчитать их и сейчас ощущая, что кожа чуть выше хорошо запомнила ладони, ведь она отзывается распространяющимся теплом на недавние касания, которое поддерживается невесомой, мягкой тканью белья и заставляет неясную улыбку тронуть плотно сжатые губы. Обводя дуги плавающих рёбер, слегка изгибается в спине, чтобы те больше выступили вперёд и, когда сие происходит, ощупывает себя, мягко проводит, вырисовывает одни и те же линии, заглядывая в очи напротив с долей гордости, будто высказывая себе одобрение за достигнутую худобу, затем Вал спускается ниже, к животу, сводя ладони на нём к середине, сперва с силой направляя пальцы вглубь, затем, царапая отводит их к бокам и дорожки жжения приходят на смену уже затихающим прошлым прикосновениям и яснее, чётче, ярче отдаются в сознании, потому мотылёк повторяет это снова, затем ещё несколько раз, сводя брови к центру лба, поднимая их и размыкая уста. Оставляет растёртую острыми коготками кожу и идёт ещё ниже, проходя совсем рядом с лобком, но не приступая к нему так скоро, ведь у него есть всё ещё такие напряжённые от долгого, испытывающего терпение, томления в неизвестности, по которым, отрывая руки от тела, мотылёк скользит почти невесомо, оставляя лишь призрачную связь между кончиками пальцев и своими ножками, вздрагивая и издавая мотыльковый стрекот от щекочущего чувства, которое он дарит сам себе, когда же Валентино достигает колен он обводит бёдра и теперь, оказываясь с обратной их стороны также, не изменяя себе минутной давности, едва касаясь, рисует линии, изгибающиеся, прямые и пересекающиеся, они похожи на нечто сглаженное, спокойное, это узоры без углов и резкостей, от которых Вал всё также, временами вздрагивает, выдыхая. Щёлкает крышкой смазки, учитывая свою готовность к этому вечеру, мотылёк не нуждается в дополнительных действиях и долгом фингеринге, лишь в том, чтобы подвести нижние кисти, наконец, к своему паху с одной стороны и ягодицам с другой. Первая по очерёдности, сквозь ткань, накрывает член и почти обхватывает его, прислоняя к телу и ведя то вверх, то вниз, дабы «поднять настроение», уже будучи более расположенным к этому, под фалангами замечет постепенное обретение твёрдости одного из своих чувственных мест, на второе же накладывает два пальца и массирующими движениями стимулирует приток разливающегося возбуждения, затем, отогнув декоративный элемент, напоминающий набедренную повязку, подносит носик лубриканта, выдавливая прохладную субстанцию и распределяя всё теми же круговыми движениями, погружая первые фаланги внутрь и, добавив больше смазки, вводит остальную часть пальцев вплоть до костяшек, слегка приподнимая подбородок и сдавленно выдыхая. Также лубрикант оказывается на члене мотылька, распределяется по нему нижней ладонью и, в это время, под начавшие звучать, чавкающие звуки, капает на фаллоимитатор и на этом бутылёк завершает свою роль, с лёгким стуком вставая на столик, чтобы освободить кисть и дать её возможность заняться также игрушкой, дублируя на ней движения, производимые над самим собой, синхронизируя скорость, положение ладони и темп, при этом неотрывно глядя в зеркало и, наконец, улыбаясь ему, шире, обнажая золотой клык и позволяя розоватой дорожке слюны скатиться вниз, к линии челюсти, будучи в полной готовности развлечь себя этим вечером. Вернее, уже ночью. Предвкушение, в некоторой степени восторг и доля независимости, контроля над происходящим, над своим страстным моментом уединения – всё сливается в одно, походя на нечто густое и сладкое, подобное патоке, прогуливается всюду – от усиков до пят – согревающим заботливым и волнительным зарядом энергии, пока где-то на периферии зудит чувство обиды, печали и раздражения. Но, крепко держа в руках надёжного «партнёра», а также плоды своего вожделенного желания, мотылёк отказывается от влияния негативных примесей к медовому возбуждению, Валентино выдыхает досаду и предпочитает подарить себе приятный час или, скажем, больше. Заканчивая проверять свою растяжку, он ведёт ладонь назад и на смену ей подставляет силиконовую головку игрушки нежного лавандового цвета, сгущающегося в черноту ближе к основанию, начиная вводить её внутрь, плотно сжимаясь вокруг и не менее плотно сдавливая собственный орган, двигает рукой многим медленнее, размереннее, что могло отдалённо напоминать поглаживание по голове, поощрение и хвальба за то, что он хорошо справляется, пусть скалясь, пусть прерывисто дыша, но он определённо делает это и заслуживает услышать. – Niño bueno~ Говорит Валентино, понизив тон, кивая и глядя на своё лицо в отражении, выражая неземную любовь и всепоглощающую похоть, смешанную с твёрдым уверенным, убеждающим самого себя настроем: «Тебя достаточно», - и совершенно неважно, для чего именно, но, в данном случае, для того, чтобы вгонять в себя постепенно увеличивающийся в диаметре с трёх сантиметров до пяти, вибратор, ещё не запустившийся, но уже приятно упирающийся в нужную точку, из-за чего мотылёк с писком задерживается на достигнутом прогрессе, вынимая и вновь вставляя в себя игрушку, имитируя толчки, небыстрые, немного ленивые и будто бы вколачивающие его в кресло, нижней левой рукой ускоряя движение кулаком, верхней и нижней правыми ладонями накрывая фиолетовое сердечко, свободное от пирсинга и бедро, первой сжимая бусинку соска, крутя её, натягивая и отпуская, выдыхая, скуля и стимулируя себя голосом, начиная в частые вдохи вставлять стоны, вновь и вновь повторяя манипуляции над одной из «слабых» частей своего тела, а нижней скорее удерживает себя, чтобы не слишком ускорить процесс приближения к экстазу, напрягая руку и с усилием задерживая ту на месте. Наконец, спустя несколько минут, Вал одним жёстким и непримиримым движением вгоняет игрушку до упора, вскрикивает, выгибается, будто пробиваемый током, чьи молнии проходили по всему телу, от эпицентра к кончиками, распрямляя ножку, что была спущена на пол, запрокидывая голову, будто отодвигая всё, во что упирается, давит: на тумбу, на свой трон, на напольное покрытие, но не на самого себя, те руки, что лежали на теле, ощутили повышенный тонус. Схватив ртом воздух, он осел в прежнюю позицию и, всё ещё не привыкнув и будто бы подрагивая, ведёт значительно ослабевшей, но всё ещё не пришедшей к расслаблению, рукой по матовой поверхности такого свежего экземпляра, в своём арсенале разных форм и размеров, до чьих возможностей снизойти получилось лишь сейчас, потому, нащупав на плоском дне углубление с кнопкой и нажимая на него, не знает, чего следует ожидать, а ощущая вибрацию слабой интенсивности, обращается к взгляду напротив, уточняя у самого себя, почему это столь разочаровывающе, но при повторном нажатии в желании его выключить, Валентино будто увеличивает напор, а мотылёк мямлит что-то неразборчивое, не ожидая, что перемена поднимет его сразу три ступени, вновь берётся за игрушку удобнее и начинает совершать грубые, рваные, временами прерывистые толчки, становясь громче, протягивая тонким голоском своё бессловесное «мне нравится», которое вскоре учащается из-за того, что движение на члене также ускоряется, из-за того, что его головку накрывает нижняя правая рука, распоряжаясь выделенным предъэякулятом, смазывая им набухший и пульсирующий кончик, щекочущим, плавным круговым движением подразнивая себя ещё больше, переходя на другую часть груди, чтобы смять её в ладони, вздрогнуть, издать писк и втянуть шею в плечи, чтобы справиться с перенапряжением, но, будучи близким к пику, Вал не чувствует того, что ему достаточно, что этого хватает, чтобы кончить, он явно готов продолжать в том же духе ещё долго, но отсутствие терпение и голод по большему заставляют вновь обратиться к кнопке и он нажимает. Теперь, под влиянием бесперебойного потока сильных, действительно мощных вибраций, воздействующих, кажется, на все внутренности, на каждую клеточку тела от паха до самых колен или даже ниже и Вал сжимается так, что не может толкнуть игрушку или попытаться вывести её, сокращая паузу между своими стонами, на сей раз, выражающими: «Ещё», – просьбу дать себе больше под непроизвольное сокращение мышц ног, под громкий, словно ревущий где-то снизу моторчик фаллоимитатора и под собственные просьбы, обретающими словесную форму тонкого, срывающегося голоса, размытым от выступивших слёз взглядом более не наблюдая самого себя, моргая, ощущая как горячие капли катятся по щекам, но на их смену приходит большая влага, но даже не видя, Вал знает, что он сейчас чертовски сексуален и он, наверное, даже может быть рад тому, что нашёл выход из ситуации, выстреливая себе в ладонь и переставая шевелить рукой на своей длине, ощущает расслабление, дающее наконец шанс на движение его нового «друга», выпуская того из удушающих объятий и заглушая, с глухим ударом опуская тот на столик, роняя стопу, что упиралась о ящик, на пол и обмякая в кресле, распластавшись на нём, тяжело дыша с ощущением свербящей пустоты, наличия сил и далеко не полного удовлетворения, значащего то, что спустя время, когда чувствительность восстановиться, в покоях вновь воцариться хаос из накладывающихся друг на друга шлепков, работы его «золотой коллекции» и самого мотылька и, пожалуй, ему нужно немного личного времени и пространства. Проснувшись после полудня от неясного, надоедливого звука, в окружении устроенного беспорядка, Валентино нащупывает очки, надевает их и приподнимается, ища источник гула. Поворачивая голову, видит всё же выживший телефон, на разбитом экране которого светились буквы имени того, кто так и не ответил вчера ни на одно сообщение. Но мотылёк поднимается с противоположной стороны кровати, не взирая в сторону докучливого гаджета и удаляясь в ванну вовсе не от чувства обиды, нет, что вы, он опасается за свою безопасность – ведь микро-осколки могут больно впиться, если он решит даже просто принять вызов, забывая о том, что, кажется, на устройстве предусмотрены голосовые команды, но это определённо потому что он только лишь пробудился, а не из-за того, что желает отплатить той же монетой, накрывая полотенцем объектив выставленной с прекрасным обзором на джакузи камеры, обозначая своё нежелание сейчас пересекаться или даровать подобную роскошь, как возможность его видеть. Чтобы далее, вернувшись к кровати, обнаружить на ней коробку с новым, уже готовым для использования, устройством, на которое тут же поступает звонок. С одной стороны, испытывая приятное удивление, он может потянуться принять звонок, с другой – на лице видимо отражается останавливающая досада, ведь он был здесь, он принёс это, он всё это время мог сам прийти. Стискивая челюсть, Валентино разворачивается спиной к коробке, из которой доносится снова и снова и снова нечто, явно свидетельствующее о нужде. Нечто, к которому он возвращается, уже с потерянным терпением выкрикивая: «Что?» А на вечер вновь та же история: когда Воксу что-то нужно, он определённо находит способ и хотя бы минуту, но когда Вал пишет, его свободное время будто бы куда-то испаряется. Вновь бельё, уже другое, которое на сей раз Тино сдирает с себя с молящим пощадить треском ткани – весь день убил на то, что нужно было «плану» TV-демона, Валентино устал, он ждал, он был терпелив, он дал очередной шанс, но сейчас предпочитает дать шанс себе на то, чтобы отдохнуть от дня, нагрузка которого сделала веки свинцовыми, что мотылёк более не желает терпеть. Следующий вечер, на сей раз халат, в котором Вал покидает ванную комнату. Не испытывая надежд на ответ, он пишет уже, кажется, в пустоту. Это привычка, это желание движения на встречу или это показатель того, что Вокс всё ещё имеет шансы? В любом случае, даже сухого: «Занят», – не приходит в ответ на его вопрос, даже чего-то короткого, простого, чего угодно, что значило бы, что тешить эго не так важно. Не так важно, как Валентино. Уже с явным холодом глядя на экран, мотылёк произносит: «Твоё упущение, уё», – блок. Откладывает телефон на свой туалетный столик, смотрит на себя и не может сказать себе, что у него есть желание скрасить сей момент, в глазах из отражения не виден жар, а скорее нечто больное, тоскливое, угасающее, с таким видом и перед Куколкой себя являть нет желания. Новый вечер. Дотрагиваясь до рубашки, которая плотно облегает торс Валентино, он замирает, осекаясь прежде чем начать расстёгивать оставшиеся пуговицы. Зачем? К чему он намерен сейчас готовиться и зачем оставаться в комнате? Не пытаясь искать аргументы в пользу этого, заставляет своих милых служанок раскрыть двери, которые лишь недавно закрылись за его спиной. Вечер. Звучит как наименее приятное время в сутках, оно уже заранее вызывает напряжение и сейчас, отчасти, нервно постукивая по прозрачному стеклу рокса, Валентино чеканит сперва медленно, с большими паузами, с каждой минутой ожидания в чёртовом полумраке чёртовой комнаты отдыха плосколицего принца, ускоряясь, судорожно вздыхая. «Последний шанс», – единственная фраза, что крутится в голове до той поры, пока не открывается, наконец, дверь, пока не зажигается свет и, кажется, совершенно не удивлённый взгляд, не скользит по нему. Вокс снимает пиджак на ходу, без особого интереса уточняя: – Что ты забыл здесь, Валентино? – что за дурацкий скучающе усталый тон? – От чего ты так утомлён, что даже минуты на пару сообщений не находишь? От своего-? – ему не дают продолжить, его обрывают рычащим громкий и затяжным вздохом, после которого следует – Брось, Вал, мы уже давно переросли переживания из-за того, что кто-то не отвечает. Звучит мотыльковый треск, а накладной коготок с резким перезвоном прокатывается по рельефу стакана, наполненного виски, рука соскальзывает и почти падает на бортик кресла, на которое опирается и локоть, и рокс, а затем резко хватается за него, как за нечто, способное его удержать самообладание, одним движением опрокидывая в себя крепкий, терпкий напиток, под очередное, похожее на нечто пренебрежительное: «Не драматизируй», – от которого внутри что-то скручивается, которое едва не заставляет подавиться, которое будто бы обрывает нечто внутри, от чего появляется ощущение падения в самую бездну, потеря почвы, несмотря на твёрдую уверенность в ногах, что стоят на расстоянии друг от друга, которое заполняет собой Вокс, остающийся уже без галстука и жилета, приближаясь отображением ироничного выражения к, отчасти, потерянному Валентино, не замечая его настроя и, будто наплевав на обстоятельства, которые сам так тщательно создавал, подкидывает цепь пирсинга вверх, звеня металлом коготков. Мотылёк упирает стакан в грудь TV-демона, отодвигая того от себя, заставляя отступить в негодующем непонимании, переложив стекло в чужую ладонь и немного наклоняясь к опускающему монитор то вниз, то к бизнес партнёру Воксу. – Мне больше не за что тебя тянуть к себе, – кратко, без намёка на интонацию, произносит Вал и практически переступает TV-демона, шагая, отчасти, через его ногу ввиду расстояния, имея ввиду под фразой даже больше, чем, вероятно, предполагал изначально. В попытках удержать горделивость в сохранности, Вокс кидает вслед: «На этот раз не кинул? Не в твоём стиле!», – и Вал дёргает усиком, замирает на мгновение, после которого удаляется прочь ещё быстрее от того, кто не захотел действительно попробовать что-то сохранить. Наконец, у идущего по коридору, выплёвывая редкие негодующие изречения под аккомпанемент писков, появляется нестерпимое желание увидеть Вельв, увидеть её и, возможно, уточнить, что именно следует делать с оленем. На свою удачу, Вал обнаруживает сразу обоих в комнате отдыха, Куколка перебирает на себе наряды, стоя перед зеркалом, Аластор же сидит позади неё с долей интереса рассматривая то, какие образы она перебирает на себе. Кажется, ведьма готовит линейку вдохновлённую Новым Орлеаном эпохи тридцатых, что угадывалось в формах, аксессуарах и некоторых цветовых решениях, а также в нечастых репликах Аластора: «Ох, дорогая, ты всё ближе к попаданию!» – Ты же изначально это планировал, не так ли? – выделяя «это» интонацией, мотылёк подходит ближе к сидящему на диване оленю, что с изображает удивление и уточняет. – Влиять на индустрию моды? Вовсе нет! Не стоит беспокоиться, я просто помога- Прерывая его поднятой ладонью, Вал строго смотрит в алые глаза и переводит внимание на остановившуюся от поисков Вельв, которая пока не нашла момента, чтобы вмешаться. – Куколка, – без напускной радости или жеманности, к которым сейчас не желает прибегать, Валентино зовёт её и подходит ближе, понижая громкость, – я полагаю, у нас есть достаточно проблем, которые следует обсудить. – Конечно, детка, я выслушаю, но, – она обращает внимание на Аластора, который тут же отзывается. – Оу! Да, если вам нужно посплетничать я пойму, но, – он обводит себя движением головы, – сам уйти не могу. Раздражённый мотылёк уже чуть ни скрипит зубами, напрягаясь и вытягивая усик вверх по струнке, чувствуя бережное поглаживание от Куколки на спине, силясь глубоко вздохнуть. И Вельвет, кажется, только собирается что-то сказать, как Вал поворачивается к ней и уточняет: – Что если его отпустить… Какая разница, Вель? Вокс в любом случае ведётся на то, что он говорит, какая разница: связан или нет, если может просто сказать и этого хватает?