Тени забытой жизни

***

      — И как теперь спать? — тихо спросил Чонгук, пока они шли к корпусу, и этим двоим как-то непонятно было – к кому был отведён этот вопрос, к ним, или к их подшефным, и Тэхён решил вырулить по-своему, уводя их от щекотливой темы, — Как их могут напугать зомби с выколотыми глазами, если они с ними живут в компьютерных играх? — и казалось бы, что на этом можно было бы закрыть тему, но в воздухе повис неозвученный вопрос.       — А мы? — едва слышно прошептал Чонгук, и они оба остановились, стесняясь посмотреть друг другу в глаза.       — И мы спать, — также тихо сказал Тэхён, а потом добавил ещё тише, — В обнимку спать, — и посмотрел на вспыхнувшего румянцем Чонгука, — Но если хочешь, я могу и отдельно...       — Поспи отдельно, — быстро ответил Чонгук, изо всех сил стараясь поверить в свою брехнятину, — Так будет лучше, — а внутренний голос шептал, мол, «Нихрена лучше не будет, не звизди!», а сам глянул, как улыбка на лице Тэхёна чуть потускнела... — Но если ты хочешь, — он попытался реабилитироваться, только наверное момент был упущен, и Тэхён, глянув на младшего, улыбнулся уже по-другому, более мягко, только это сработало как-то не так – Чонгук почувствовал себя отвратительно, обидев Кима... — Не переживай, Крош, — он быстро глянул на мальчишку, как тот воспринял это милое прозвище, но Чонгук просто шёл рядом, как заколдованный, и не мог никуда спрятать ни блестящих глаз, ни яркой улыбки, — Спокойной ночи, а я пойду ещё посижу с пацанами... — и, аккуратно поцеловав его в уголок губ, Тэхён быстро пошёл к другому корпусу, оставляя Чонгука у порога.       Он ещё долго стоял и смотрел в пустоту ночи, и заходить в пустое помещение не хотелось совсем. Какая-то тоска его обуяла, будто тисками, и Чонгук бы и сам побежал за Кимом, и в голове будто бы колокольчики зазвонили: — А почему бы и нет!              Он свернул в другую сторону, обходя их маленький корпус, и пошёл по узкой тропинке, вдоль стены, а там и вдоль окна, и замер на месте, услышав громкий смех. Особенно его резанули женские голоса, а потом и мужские, и заиграла музыка, и Чонгук чуть не обомлел, когда услышал его голос...       Самый чарующий из всех...       Он почувствовал, как обида сковывала его грудную клетку, что он не с ним, а с ними...       И вот что ему делать?!       Зайти к ним и что сказать,       — Ой, здрасьте, а я тут мимо проходил?! — и посмотрел бы он тогда на Кима, и что бы он сказал? Господи... Одна мысль глупее другой!       Он ведь сам же и сказал ему, что мол, иди спать в другом месте, так а какого хрена теперь обижаться?!       Но разве здравый смысл впереди него топает с лозунгом? Там сердечко трясётся, как поросячий хвост, а душа требует объятий...       Он развернулся и на цыпочках пошёл обратно, только опять-таки, спать не хотелось, а дурь из него так и плющила гейзером! Он пошёл вглубь посадки, где стояли фонари и скучали одинокие лавочки, и как-то с каждым последующим метром Тэхён стал отходить на задний план, а вот... А вот история с убиенными пацанами стала фантанировать из него, превращаясь в образы и картинки.       Он уже и пожалел, что не зашёл домой сразу, а пошёл выгулять свои психи, ибо с каждым шагом он зачем-то оглядывался, и при каждом постороннем звуке сердце прыгало в груди. Он ведь и сам понимал, что бояться ему нечего, что призраков не существует априори, что это всё страшилки для самых непоседливых!       А он разве такой?       Он будущий преподаватель физической культуры, а значит уже сейчас может дать отпор кому угодно, и даже призраку! Он и не заметил, как тропинка вывела его к реке, и он огляделся, выискивая какой-нибудь свет или звук, но над всей территорией повисла тишина...       Он улавливал далёкий шорох листвы в кронах деревьев, шелест прибрежных волн, и где-то далеко в лесу ухал филин, а в камышах квакали лягушки. Чонгук сел прям на песок, сложив руки, и посмотрел перед собой. Днём всё выглядит совсем иначе, а сейчас... Таинственные звуки вплетались в ночь, как макраме, и каждый новый звук обретал образы, пробуждая в парне тревожные мысли, а доносящиеся откуда-то шорохи казались устрашающими и зловещими.       Воздух вокруг него начал тяжелеть, словно кто-то с неба накидывал невидимую простыню. Вскочив с песка он помчался обратно, и как говорится – у страха глаза велики.       Ему казалось, что стоило бы ненароком обернуться или замедлиться, его бы обязательно схватили за щиколотки и уволокли бы прочь!       Забежав к себе он закрыл дверь на щеколду, ещё слушая звуки, но ничего, кроме тихой музыки и приглушённых разговоров он не услышал.       Долго ворочаясь в кровати и не в силах заснуть, Чонгук захотел в туалет, но его душа была наполнена необъяснимым страхом, и он решил потерпеть до рассвета, хотя там уже осталось каких-то пару-тройку часов. Укутавшись в одеяло он жалел, что позволил Тэхёну уйти, а так они хотя бы на пару пошли в туалет, да покараулили бы друг друга, ну а чё, вдвоём же не так и страшно...       Уснул он быстро, и как ни странно, но позывы в туалет его не доставали, а сны так и вообще не снились!       Только ранее утро принесло ему другую новость, весьма неприятную, кстати!       После той обильной грозы, канализация засорилась, и Чонгук, стоя на пороге малюсенькой ванной комнаты, мысленно проклинал всё и вся, а больше всего свой мочевой, что тому не терпелось поскорее освободиться.       На улице уже занимался рассвет, и ночные страхи отползали где-то в другое полушарие планеты, и Чонгук, надев треники и толстовку, сунул ноги в тапки и выскочил на улицу. Солнце ещё и не думало появляться на горизонте, но пурпурный небосвод уже возвещал о рассвете. Над землёй и частыми постройками поднималась белёсая туманная мгла, настолько густая и плотная, что почти скрывала даль.       Уличные туалеты находились немного в стороне, и к ним вела узкая и петляющая дорожка, выложеная диким камнем. Добраться до туалета не составило труда, ибо Чонгук больше не мог терпеть, и закрылся за тонкой фанерной дверью. Опорожнившись, он слушал, как в далёких камышах квакали лягушки, а дикие утки устроили жуткий переполох, явно чего-то испугавшись.       Находясь ещё в туалете, Чонгук прислушался, поправляя штаны, и замер на месте, когда откуда-то вдруг появился ветер. В туалетной отдушине из-за сквозняка появился звук, похожий на стон, и сердце ушло в пятки, а потом всё затихло... Уж лучше бы он слушал эти звуки, чем глохнуть от создавшейся тишины, ей-богу!       Он почувствовал, как по позвоночнику пробежал озноб, когда где-то в непосредственной близости от него послышались быстрые шаги, но он не мог определить их происхождения. Приоткрыв двери он выглянул на улицу и удивился... Ведь он сам видел, рассвет уже занимался, и ещё немного, и первые лучи солнца непременно бы осветили ранее утро, а теперь...       И почему-то Чонгук вспомнил, как говорила его бабушка, что самая тёмная ночь бывает перед рассветом. Но ведь и не было же темно!? Ну не придумал же он это себе, ну в самом-то деле?!       Небо словно опустилось, а в воздухе застыло какое-то странное напряжение, и все звуки пропали, будто на местность схлынул сгусток нехорошей энергии...       Вместо рассвета туман стремительно сгущался, будто кто-то гнал его невидимой силой, и где-то в стороне снова заухал филин, разнося свой ужасный смех по лесу. Напрягая слух, Чонгук стоял на месте, как пораженный столбняком, и не мог пошевелиться. И снова так некстати вспомнилась вчерашняя история про убийства и призраков, и ужас просто сковал его...       Ещё несколько минут он стоял, а потом, словно отряхивая с себя странный морок, он пошёл по тропинке обратно, стараясь не оглядываться. Он не бежал, боясь споткнуться, а быстро шёл, и позорно чувствовал, как всё тело дрожало от страха. Крыша первого корпуса вселила в него спокойствие и уверенность, и Чонгук почувствовал прилив сил и энергии.       Оперевшись о стену корпуса, он согнулся и несколько раз глубоко вдохнул и выдохнул, приводя себя в чувство. Простояв так несколько минут, он всё ещё не слышал пения ранних птиц, и это казалось странным, хотя он не натуралист, чтобы знать это наверняка.       Сплюнув в сторону густую слюну и ругая себя за слишком буйную фантазию, он развернулся, и хотел было уже пойти в корпус, как увидел какое-то движение... Хотя и движением это назвать было сложно, ибо то, что он видел... или не видел... или ему это виделось, или казалось... а может быть это была просто оптическая иллюзия света и тени, или мозг играл с ним злые шутки?..       Ноги его будто вросли в землю, из глаз брызнули слёзы, и он застыл на месте, млея от ужаса... Недалеко от последнего корпуса он увидел нечто, что вообще не имело логического объяснения – там стояли два полураздетых мальчика, и тела их были серого цвета, и они казались частью тумана... а возле них стояла... Графиня...       Чонгук бы поклялся, что это не была галлюцинация, он мог бы присягнул на чём угодно!       Женщина стояла рядом с ними, словно ей совершенно чужд был страх, и это было немыслимо!!       «Она ведьма, что ли?!» — воспалённый мозг подкидывал жуткие версии, и Чонгук не мог найти объяснение этому, да и как можно при таком раскладе думать о чём-то?!       Лиц детей он не мог видеть, а потом старший мальчик, лет восьми или девяти, как Чонгук мог определить, повернулся, и... Он увидел, что лицо было тёмным с жуткими разводами, а вместо глаз были огромные пустые глазницы...       Прижимаясь к стене корпуса Чонгук закрыл рот, боясь издать малейший звук, и закрыл глаза, молясь, что как только он их откроет, всё исчезнет. Он крепко зажмурился, до мушек под веками, считая до десяти, молясь, что всё, что он видел, это только игра его воображения и не более!       Ещё не закончив считать и до середины, он почувствовал, как тело яро тряслось в ознобе, а волосы на затылке встали дыбом, будто предчувствуя что-то нехорошее.       И когда счёт подходил к концу, он ощутил прикосновение чьей-то руки, и душа с грохотом упала в пятки...       Не имея больше сил в ногах Чонгук рухнул на землю, глядя, как перед ним склонилась чья-то тень, а потом он услышал своё имя в нескольких повторах и с разной интонацией. Он падал в небытие, и последнее, что он услышал – это был далёкий детский смех...       Мягкие руки обрамляли его лицо и Чонгук открыл глаза...       Он снова лежал на своей кровати, а рядом с ним сидел Тэхён и... Графиня!       Подскочив на месте, как ошпаренный, Чонгук отпрянул от неё, тыча пальцем, и попятился к изголовью, словно это расстояние могло его спасти.       Он посмотрел на Тэхёна, как тот кидал взор то на женщину, то на него, и совсем не понимал – как Ким её не боится?! Ведь она же... Ненормальная!?       Графиня грустно улыбнулась, отмечая такое поведение мальчика, но не обиделась нисколько...       — Я всё понимаю, — прошептала она едва слышно, — Меня многие сторонятся, — это прозвучало так печально, словно другой участи ей и не предвидится, и она давно её не ждёт, а потом женщина отсела в сторону, чтобы не пугать мальчишек ни своим внешним видом, ни поведением, и сложила свои большие руки на колени, — И никакого убийства тут не было...       Ребята переглянулись, а она начала говорить так тихо, что порою они и дышать не решались, настолько тих был её голос...       ...Ей было пятьдесят два года отроду, и здесь она каких-то двадцать лет проживает. И она не обижалась, что её называли сумасшедшей бабой, она ведь такая и была – с ума сошедшая...       Да и работу ей дали, как одинокой умалишённой женщине, ведь грамот и ума не надо, чтобы лес охранять и байки травить.       Она родилась тут недалеко, в той деревушке на окраине, близ реки. Весело там было, хоть и жили там семей тридцать, не более. Мать была у неё работящая и добрая, только жизнь её потрепала знатно, и она на свои годы ну никак не выглядела – все думали, что ей за семьдесят, а ей-то было всего лишь сорок...       Было у неё трое детей – старшая дочь Сумхо и двое ребятишек, Джин-и и Минхо, восьми и пяти лет. Мать на работе была с утра до вечера, и, чтобы прокормить такую ораву, работала не поднимая головы, а Сумхо, как старшая, занималась по дому. Девочке рано пришлось повзрослеть, и хотя ей и было около двенадцати лет, но выглядела она крупнее остальных и какая-то тяжёлая была, не по-девичьи... Сама высокая, как каланча, руки длинные, да ладони большие, да не ко времени стали морщинистыми. Кожа огрубевшая от солнца и ветра, как и у матери, а уходовых средств, как известно, в те времена было не купить... Лицо покрыто странными веснушками, а зубы и вовсе не были здоровы...       Да кто ж на такую дивчину-то глянет, коль она и неказиста и некрасива?.. Вот мальчишки её и гнобили за её внешность, а что она им скажет – разве хотелось ей такой вот уродиться?       И ей бы тоже хотелось в косы вплетать венки, да под музыку плясать, да ребятам нравиться, а тут братьев надо было поднимать, бо такая женская доля тяжёлая была...       Вот только братья младшие на неё с огромной любовью и смотрели, и мать, когда той было когда голову до горы поднять. Вот так они и жили, изо дня в день, из года в год, а потом беда случилась...       Как-то непогода разошлась не на шутку, будто Боги разгневались за что-то, и такая гроза началась, словно небо раскололось на части. Сумхо дома была, как обычно, да возилась по хозяйству, а братья у реки игрались, а тут гроза...       Да как начало небо молниями плеваться, что глаза туда и глянуть боялись. Жилище их маленькое вмиг течь дало, бо крыша хлипкая, с камышей да глины соткана, и вода с потолка стекала ручьями.       Мать с работы прибежала, да в дом, а там только дочь, а сынишек и нет, и женщина к реке побежала, ибо знала, что там халабуда из камышей, как шалаш для пацанят.       А кто не ютил для себя халабуды, тот и детства сладкого не знал...       Обе они, и мать и дочь, бежали под грозой да молниями, и уже и берег речки той было видать, да и ребятня, почувствовав, что мать с сестрой за ними прибежали, им навстречу выбежали за ручки держась...       И пару шажочков лишь успели сделать, как молния их скосила, как травинки хлипкие... Так и рухнули они, подкошенные, да почерневшие в одно мгновение, прям на глазах у родни...       Мать их вмиг поседела от шока, да и почернела от горя, и её увезли в больницу, там она и скончалась... — Сошла с ума, — как сказали тогда девчонке, а Сумхо... Она и забыла, как говорить... Словно язык ей отрезали по самое основание...       Её в приют, а мальчишек похоронили в одном гробу, ибо ручками они так и остались слеплены, да и жаль было разделять их...       На девочке смерть братьев тоже сказалась – её ментальное здоровье очень сильно пошатнулось и она едва ли не свела счёты с жизнью в том приюте, где над ней издевались, как могли...       По посёлку стали говорить, что мол, они, когда появляются, мальчишки-то, значит предупреждают о чем-то, да только их появление не сулило ни плохого ни хорошего – они ведь просто дети, и им играть хотелось...       А потом, спустя какое-то время, в такую же непогоду, когда и малышей убило молнией, такой же бедой и деревню накрыло... И конечно же обвинили их семью, мол, они все про́кляты и теперь и на всех порчу навели...       И с того времени и пошли разговоры, что они несчастье приносят. А люди-то что – им бы только языками трепаться, да небылицы придумывать, да к уже имеющимся фактам новые версии прицеплять.       А сути-то мало кто знал, а вот Графиня знала и молчала...       Она заговорила в итоге, только спустя несколько лет, когда однажды, после грозы да на рассвете, увидела две фигурки полу-прозрачные, как стояли они, за ручки держась...       От шока она крикнула, и голос, слава тебе Господи, и появился... Братья к ней пришли тогда в первый раз, и хоть и боялась она их до́смерти, но всё же смогла с ними контакт найти. И с тех пор она только и жила грозами да молниями, и ждала, что пацанята к ней придут... А они и приходили, редко правда, ибо дожди нечастые были...       С тех пор она и живёт одна и ждёт своего часа, когда соединится с братьями, а пока они к ней приходят или во время грозы, или после неё...       И как-то она уяснила, что малыши и так и не поняли, что умерли, и всё им кажется, что жизнь идёт своим чередом, только они почему-то не взрослеют, как их сестра... Поэтому она и запрещала ходить детворе возле реки и камышей, пугая их сказками о русалках, особенно после грозы.       Тэхён и Чонгук слушали её, прижавшись друг к другу, как цыплята в обнимку.       — Берегите себя и свою любовь, — шепнула она им напоследок и ушла, а эти двое так и остались сидеть, оглушённые правдой, и не могли начать говорить, а потом....       Чонгук разревелся, вот так вот, не стесняясь ни слёз ни стонов, а Тэхён, как старший, гладил его по голове, пока тот лежал на его коленях.

***

      Уезжали они в солнечный день, как и приехали.       Кто-то плакал, не желая расставаться с этим чудным местом, кто-то с кем-то подружился, а у кого-то и любовь тут родилась...       Ребята фотками делились по блютузу, и только двое пацанов сидели на заднем сидении. Чонгук повернулся, глядя на своего парня, а Тэхён нежно улыбнулся ему и поцеловал в уголок губы, совсем не стесняясь посторонних глаз. А потом Чонгук в окне заметил, как им рукой махала Графиня, провожая автобус, и тут лицо его поменялось, когда он увидел, что за ней стояли два мальчугана в шортиках, только... Их лица... Они не были чёрными, как тогда, в то утро – они были совершенно нормальными, только чуть-чуть прозрачными, как две тени той забытой и такой далёкой жизни... И когда их взгляды встретились, мальчики подняли руки, весело махая им во след, и Чонгук резко отвернулся, цепляясь взором с Тэхёном. А потом он снова глянул туда, но увидел только Графиню, как она уходила, понуро опустив голову, а её две маленькие собачки бежали за ней следом, как два клубочка...       И как только они отъехали за территорию лагеря, как кто-то из ребят разочарованно высказался:       — Э-эх... А мы так и не увидели призраков... — и кто-то подхватил, — Ну или хотя бы утопленников! — а ещё третий пацан приплёл, — Так их там было несколько, я сам видел! — вот так вот байки и рождаются, — Понапридумывают всякой ерунды, а людям же тоже хочется увидеть что-то мистическое, — с обидой в голосе отозвалась девочка, — Ой, да никаких призраков тут нет! — окликнулся старший вожатый, — Тут они не появляются!       — Вот именно, что появляются, — прошептал Чонгук, и положил голову на плечо Кима, и ему стало так спокойно...       Они ехали по ухабистым дорогам, а потом выехали на главную магистраль, и никто не видел, как двое на заднем сидении спали, укрывшись одним пледом...