Диалоги из безвременья
19 ноября 2025 г., 16:55
Ночь больше не приходит на смену дню. Время застыло, будто врасплох пойманное сердечным приступом — и в этом самом мгновении они оба остановились здесь.
Поначалу было непривычно: больше не осталось никаких тайн. Что делать с этой обнаженной истиной никто из них не знал. После стольких лет бесконечных пряток, уловок и танцев по самому краю, им все-таки пришлось остановиться. Пускай по-разному, но всю свою жизнь они оба бежали прочь от одной единственной вещи: от скуки.
И, кажется, никто из них не заметил, когда они начали убивать ее, убивая друг друга. Но никто с этим и не поспорил.
В теннисе есть разные виды спортсменов. Кто-то предпочитает агрессивный стиль, посылая удары беспощадно сильно, и противник попросту не может их отбить без ошибки. Такие соперники мало задумываются о тактике, они рассчитывают исключительно на мощь мышц. Кто-то же, напротив, переносит на корт шахматную партию, и разыгрывает виртуозные ходы. С такими играть особенно интересно, хотя по-настоящему сыграть довелось один-единственный раз.
Но есть те, которых Эл на дух не переносил. На первый взгляд они как будто не представляют никакой опасности: тихие и неприметные, в их арсенале нет ни впечатляющей силы, ни остроумных тактик. От всех остальных они отличаются лишь неплохой скоростью и большой выносливостью. Но на корте от таких противников нет никакого спасения и победить их без стальных нервов не представляется возможным.
Потому что их главное оружие — работа на износ. Благодаря скорости они способны добежать и отразить любую атаку. Благодаря выносливости могут делать это часами напролет. На профессиональном жаргоне их называют «качки». Они «качают» мяч до тех пор, пока соперник не выходит из строя, начиная ошибаться. В этом и состоит их главная цель: заставить оппонента разувериться в себе. Поначалу они, как правило, дают небольшую фору и сливают несколько геймов, может быть, даже сет. Чтобы соперник мог поверить в победу и волей-неволей расслабиться.
А как только «качок» замечает, что на другой стороне дали слабину — он начинает действовать. Уничтожать морально очко за очком, гейм за геймом. Противник перестает понимать, что происходит. Почему шаги, что беспроигрышно работали в первом сете, теперь каждый раз как подножка самому себе? Медленно, но неотвратимо каждое действие подвергается сомнению, пока не происходит главная осечка: противник сдается. Начинает психовать, разбивать ракетку о корт, дольше задерживаться на смене сторон, чтобы перевести дух. Его подавили. Уничтожили изнутри, ведя совершенно нечестный бой.
В этот момент «качок» расписывается в своей победе. Он может внезапно начать играть агрессивнее. Или простейшими ходами загонять запутавшегося соперника в тупик. «Качки» никогда не играют захватывающе, и в спортивном сообществе редко пользуются уважением. Их готовят из тех спортсменов, про которых с первого взгляда понятно: ничего особенного не выйдет.
И под этой неприметной личиной они способны уничтожать сильнейших.
Корт превращается в настоящую казнь талантов. Зрелище, лишенное достоинства и чести. Эл воистину презирал это. Он отнюдь не брезговал замарать руки, но на корте подобной жестокости не должно было быть места.
В жизни ведь зачастую случалось точно также. Малодушные, низменные и жалкие отравляли жизнь ярким и величественным людям. Неторопливо, но методично они вводили свой яд туда, где другие меньше всего ожидали найти отраву.
Оттого Эл и был так рад, когда Лайт на корте оказался именно тем достойным соперником, о котором ему можно было только мечтать. Они были равны: оба слишком худые и долговязые, чтобы мериться силами, играя на агрессивных нотах. И в то же время оба достаточно умны, чтобы разыгрывать благородную шахматную партию.
Таким и должен был быть теннис. В нем не было места словам.
Хоть что-то между ними даже тогда осталось честным.
Но однажды Лайт застал его врасплох. Эл понимал, что рано или поздно он задаст этот вопрос. Судить о том, было ли оно рано или все-таки поздно, не представлялось возможным, но все же он совершенно странно не был к этому готов и бездарно пропустил чужую подачу.
— Почему ты здесь? — тихо, но резко спросил его Лайт.
— А? — вырвавшись из пространных размышлений всколыхнулся Эл.
— Почему здесь ты?
— Где мне, по-твоему, еще быть, Лайт-кун?
Лайт безразлично пожал плечами и уставился под ноги. Его туфли шаркали пожухлые листья.
— Я знаю, что это за место. Оно предназначено для таких, как я. Ты, наверное, должен быть… — брови свелись к переносице. — В Раю? Здесь есть Рай? — неуверенно переспросил он.
— Почему ты считаешь, что я должен быть в Раю, Лайт-кун? — с усмешкой задал вопрос Эл, развернувшись к собеседнику.
— Ты боролся за свою справедливость. Ради своего доброго дела.
— То же самое можно сказать и про тебя. Хотя я не могу разделить с тобой твою справедливость и твое доброе дело.
Лайт отмахнулся. Неважно, это вообще не было важным сейчас.
— И все же, Эл. Сколько дел ты раскрыл? Сколько преступников наказал? Разве этого недостаточно, чтобы после смерти быть с хорошими людьми?
— А ты считаешь меня хорошим человеком?
Лайт хрипло засмеялся и покачал головой.
— Нет, мы оба знаем, что это не так.
Эл ответил ему понимающей улыбкой. Это было практически мило: Лайт прекрасно знал, каким человеком был Эл, и все же, несмотря на это знание, действительно предполагал, что ему место в так называемом Раю? Кто он и что сделал с Ягами Лайтом?
Может, перед смертью тот ударился головой? Эл не заметил.
— Вот именно. Я не был хорошим человеком, Лайт-кун. Если здесь и есть Рай, то меня явно не может там быть.
— Так или иначе, ты был получше многих.
— О, какое облегчение. Благодарю тебя, Лайт-кун. Зачем же ты убил меня?
Острый локоть толкнул его под ребра.
— Ты паясничаешь, Эл.
— А ты толкаешься, Лайт-кун, – Эл пихнул его в плечо сжатым кулаком. – Око за око.
И они снова замолчали.
— Око за око… — спустя долгое время едва слышно выдохнул Лайт. И вдруг впился глазами в Эл — настойчиво, твердо, так, словно намеревался выпытать у него что-то запредельно важное. — Почему ты здесь? Ты не был хозяином Тетради. Ты не использовал ее по назначению. Тебя не должно быть здесь. Рюк предупреждал меня, что в забвение попадают хозяева Тетради. Им не светит ни Рай, ни Ад, но ты не был хозяином. И все-таки ты здесь. Почему, Эл?
Эмоциональность не была в новинку, но новые краски неосторожно пролились на холст, изменив пейзаж. Картинка дернулась и пошла рябью, смешивая цвета в хаотичные полутона, как на знаменитых полотнах Моне, где закат перетекал в сумерки и сливался с подступающей ночью, лишая восприятие любых границ.
Но кроме правды сказать было нечего.
Раньше Эл думал, что посмертие — это отражение прижизненных убеждений. Для религии он был категорически рационален. Ты не можешь верить в чудеса, когда живешь по законам логики и фактов. Поэтому Эл редко задумывался над тем, что ждет его по другую сторону: скорее всего ничего. С того света еще никто не возвращался. Можно было строить бесчисленное множество теорий, но каждая из них разбивалась в прах без доказательств. Не было смысла тратить время на заведомо тупиковые размышления. У него всегда хватало работы.
Будь он другим, можно было, конечно, выбрать религию. Чтить ее и следовать изложенным заповедям. Можно было и не выбирать ничего, результат все равно один: ты умрешь, и никогда никому не расскажешь, что же там за занавесом.
В конце концов, ты можешь даже не осознать, что что-то понял.
Эл же понимал, что люди не просто так обращаются к вере. Даже если не брать в расчет фанатиков, коих хватало в любой религии, вера давала людям надежду. На то, что в трудный час можно обратиться за помощью к высшим силам, что есть кто-то, наблюдающий сверху, и что твоя жизнь имеет хоть какой-то смысл, если ты стремишься прожить ее праведно. Он бы назвал это перекладыванием ответственности, но Эл знал: верить во что-то необходимо, чтобы не сойти с ума.
Проблема была лишь в том, что он сам слишком часто был свидетелем обратной стороны. Как праведники днем совершали бесчестие ночью. Как те, кто порицал соблазны, разбивая лоб в коленопреклонении в храмах, предавались извращенным порокам за закрытыми дверьми. Люди противоречили сами себе, кощунственно предавая собственные идеалы. Проще было не верить ни во что, но жизнь без какой-либо веры пуста и бессмысленна как скорлупа без яйца.
Эл верил в логику. Верил в факты. Эл верил в самого себя, опирающегося на логику и на факты, не полагаясь больше ни на кого.
Вера Эл непоколебима и тверда. Все эти «аномалии» — шинигами, падающие с неба тетрадки, люди с глазами смерти, посмертие, забвение — у него просто не хватало фактов доказать их реальность.
Это досадно. Ведь они все-таки были здесь. А ничто так не удручает детектива, как отсутствие улик и неспособность привести их в доказательство.
— Вариантов много. Зависит от того, какой ты выберешь.
— Тебе предоставляли выбор?
— Нет, наоборот. Все зависит от того, какой выбор сделаешь ты, Лайт-кун.
Ягами долго смотрел на него, прежде чем раздраженно повел плечом.
— Не было у меня никакого выбора.
Эл обреченно вздохнул. Ему ужасно не хватало огромного куска торта.
— Мы никогда не узнаем, есть ли что-то еще. Ну, кроме того, что где-то здесь находится Королевство шинигами, верно? — сам себе не веря хмыкнул Эл. — Все же, Лайт-кун, полагаю, в каком-то смысле выбор есть у всех. Ты сделал его, когда решил использовать Тетрадь. Я — когда сделал своей целью поймать тебя. Может быть, поэтому мы и здесь. Я не в силах объяснить такие вещи. С другой стороны… — протянул Эл и, сложив губы трубочкой, уткнулся подбородком в колени.
— С другой стороны, Эл?
— Я знал, что останусь здесь. Это мой выбор, — повторил он собственные слова, задумчиво глядя на озеро.
— Хотел увидеть меня на смертном одре, чтобы стать свидетелем поражения?
— Все наше знакомство я был свидетелем твоего поражения, Лайт-кун.
— Тогда зачем? Все еще — почему ты здесь?
Эл тяжело выдохнул несуществующий воздух. Все было гораздо проще, чем казалось на первый взгляд.
— Ты мой первый и единственный друг, Лайт-кун.
— Мы оба знаем, что это ложь, — отмахнулся Лайт.
Губы Эл тронула грустная улыбка.
— Тогда что же я здесь делаю? — сказал он и вновь обернулся к Лайту. Черно-серые глаза поймали вспышку удивления в карих. Лайт смотрел на него также, как за мгновение до смерти: с удивлением, в котором не было страха, с облегчением, в котором растворялись сомнения, и с осознанием, нет, даже признанием того, о чем он никогда не скажет вслух.
— Жалеешь о чем, Лайт-кун? — склонив совиную голову к плечу, невинно поинтересовался Эл.
Лайт на мгновение прикрыл глаза и позволил себе усмешку.
Действительно, все вышло куда проще. Это могло показаться совсем немного оскорбительным и смешным после всех тех пирамид разума, что они выстраивали вокруг друг друга раньше. Такая простая правда взяла и разрушила изваяния под самый фундамент. Они ведь стоили им жизней, а рухнули как карточный домик от легкого дуновения ветра. Это было почти нечестно. Раньше он бы никогда в жизни в эту правду не поверил. Просто не разрешил бы себе пойти на это. Но теперь то что? Разве был смысл верить во что-то еще?
Он хотел понять. Лайт хотел быть уверен, что не обманет себя снова. И пусть ему нечего было больше терять, и пусть здесь он навеки пленник собственных ошибок, даже вечность без веры — как скорлупа без яйца — пуста и бессмысленна.
Когда он взглянул на Эл снова, с губ сорвалось тихое принятие:
— Не о чем сожалеть. Эл.
***
— Скажи, Эл, тебе было страшно умирать? Это был первый вопрос, который Лайт задал ему здесь. После целой жизни лжи и вечности молчания, первое, что он спросил, касалось смерти. Ягами стоял у берега, руки в карманах пиджака. Сгорбленная спина выбивалась из некогда идеального, отполированного образа. Он выглядел уставшим, почти потерянным, явно не понимающим, что делать со всем этим временем. — Нет. Но я не хотел умирать, — просто ответил Эл. Лайт коротко кивнул. Скорее в подтверждение своим мыслям, чем соглашаясь с Эл. — Я тоже не хотел умирать. Отчаянно не хотел. — Ты боролся до последнего, Лайт-кун. — Как и ты, — карие глаза поймали его взгляд в неумолимом утверждении. — Как и я. Эл подумал, что теперь они будут и дальше молчать вечность. Не сказать, что он был бы этому рад. Ему, в общем-то, многое хотелось сказать мальчишке. Вот только какой смысл был в лекциях, когда ни один из них не сможет уже ничего исправить? Сотрясать воздух высокопарными убеждениями, чтобы что? Попинать друг друга и молча разойтись каждый в другой конец? Найти бы еще конец этому всему… Эл был здесь один намного дольше, чем пять земных лет, на которые Лайт его пережил. В этом месте время принимало другую форму и текло по-своему. Оно не кончалось и не начиналось, все было, как есть: этот парк, скамья, туман над водой и тлеющий пеплом ноябрь. И он думал. Бесконечно много думал о том, что же будет делать, когда окажется здесь не один. Ему было позволено наблюдать: и чем больше он смотрел, тем сильнее понимал, как неумолимо быстро Лайт приближался к своему концу. А значит — к нему. Это было… печально. С самого начала во всей этой истории не было ничего, кроме грусти. И, кажется, теперь Лайт осознавал это сам. — Мне было страшно умирать. Я был один. Я потерял всех и все. Больше не осталось ничего. Мне никогда раньше не было так страшно. Я не хотел умирать, — Лайт повел плечами, словно по спине острыми когтями вновь скользнуло ледяное дыхание смерти, липким холодом пересчитав на своем пути каждый позвонок. Он отвернулся, бросив взгляд под ноги. А Эл не смел бы отвести от него взгляд, даже если бы небеса разверзлись во второй раз и все это кончилось. — Но в самом конце... В самом конце я увидел тебя. И страх почему-то ушел. Может быть, потому что я больше не был один. Я… Будто наконец-то пришел туда, куда должен был прийти. Это так странно, правда? С этими словами Ягами медленно пошел по гравийной дорожке. Некоторое время Эл пристально смотрел ему вслед, и, если бы сердце могло биться под ребрами, оно бы выпорхнуло из-под них раненой птицей. Но сердце не билось и тем более не умело летать. Эл встал со скамьи и засеменил за Лайтом. Поравнявшись с ним, он сгорбленным голосом произнес: — Я думаю, что я должен был умереть. Я не оправдываю свое убийство. Это было очень подло с твоей стороны, Лайт-кун, — он бросил короткий взгляд на Ягами. — Но, полагаю, если бы я остался жив, ты бы так ничего и не понял. — Считаешь, я раскаялся? Не хочу тебя огорчать, но... — Нет, Лайт-кун, раскаяние никого не поднимает из могилы обратно. Мы, конечно, можем провести эксперимент, но ставлю девяносто восемь процентов, что он обречен на провал. Раскаяние ничего не значит и всегда приходит с опозданием. Я никогда не ждал его от тебя. — На что ставишь другие два процента? — На что угодно еще, вероятности нельзя исключать, — механически произнес Эл, прямо как в далеком прошлом. — По одному проценту на каждого, Эл? — Я все еще детектив, Лайт-кун. Пусть даже и мертвый. — Я знаю, чего ты хотел, детектив. Признания, — хищно усмехнулся Лайт, искоса глядя на него. — Именно, — согласно кивнул Эл, — Но ты так на него и не решился. — Оно убило бы весь смысл. Если бы я признался, я бы проиграл. — Ты и так проиграл, Лайт-кун. Я просто раньше тебя это понял. Поэтому ты и убил меня. Я проиграл тебе, а ты проиграл мне. Мы квиты, — Эл задумчиво склонил голову на бок и приложил указательный палец к губам, постучав по ним. — Если так подумать, то есть кое-что, чему мы оба проиграли, конечно. Кира подвел тебя. Ты уж прости, но в твоем падении не было ничего божественного. Ирония в том, что именно так мы и выиграли: проиграв ему. Это так странно, не находишь? Но Лайт ничего не ответил. Мысль о том, что он, в первую очередь, проиграл самому себе, наверняка все еще причиняла ему боль. Эл в этом плане было гораздо проще: он-то себе как раз не проигрывал. Он остался собой до самого конца. Эл часто вспоминал Лайта, лишенного воспоминаний и силы Киры. Он был удивительным юношей. С присущим возрасту максимализмом, но с чистыми, незапятнанными случайной властью убеждениями. Был ли он плохим человеком от того, что даже будучи просто Лайтом верил, что есть люди, не заслуживающие жизни? Конечно, нет. Эл и сам в это верил. Эл много раз собственными глазами видел таких людей, ловил их, допрашивал и упекал за решетку. В первые годы его практики, когда он был еще младше Лайта, сколько раз он выпотрашивал себя наизнанку в уборной после допросов? Когда он разучился спать как нормальный человек, чтобы не позволять ненужным воспоминаниям тревожить его разум? Может быть, он и родился гением, но лучшим детективом ему пришлось стать самостоятельно. И он хорошо знал цену своего титула. Эл не делил мир на хороших и плохих, и себя не относил ни к тем, ни к другим. Невозможно провести черту и поставить границу в мире, где любая грань может быть размытым отражением другой стороны. Именно поэтому разделить убеждения Лайта он не мог и не мог позволить Кире выиграть. Потому что мир тонул в бесконечно серой палитре ноября, а Лайт принялся разрывать этот холст надвое. Считается ли человек хорошим, если он не стремится утопить мир в крови? Достаточно ли этого, чтобы не называть его плохим? По всем канонам, безусловно, да. Но что, если он, приходя домой, избивает свою жену и детей? Что, если он играет роль благочестивого мужа и отца, но за спинами семьи ведет двойную жизнь? Такой человек не причинит вред целой планете, но станет причиной огромной боли для своих близких. И в глазах любого другого этого человека можно будет считать плохим. Несмотря на то, что как таковым преступником он не является. В глазах Эл Лайт не был плохим человеком. Он был оступившимся ребенком, на плечи которого неожиданно легло непосильное бремя. Его намерения были наивны и просты. Они брали начало из самых искренних и кристально чистых побуждений: избавить мир от тех, кто причиняет боль другим. Кира именно этим и воспользовался. Именно на этом и сыграл свой танец смертей. В том числе за это Эл так искренне его ненавидел. Не Лайта — не мальчишку, ставшего самой первой жертвой вершителя судеб, которым себя ошибочно возомнил. Эл ненавидел Киру. Силу, которая свела бы с ума любого, но досталась тому, кто был слишком умен и слишком хорош для нее. Это было несправедливо. И эта несправедливость никак не вписывалась в рамки личных убеждений Эл. Раскаяние не приведет к покою, как и Лайт никогда по-настоящему не смирится с тем, что ему не удалось избавить мир от зла. Чем глубже ныряешь в омут, тем быстрее становишься частью мрака, пока не замечаешь, что от прежнего тебя не осталось ничего. То, что положило в Лайте начало для игры Киры, не было плохим. Но эта сила извратила его, вывернула наизнанку и, в конце концов, безжалостно уничтожила. Всего-навсего потому, что Богу Смерти было скучно. Им всем было скучно. Вот и сыграли на костях. Лайт без Киры — не бог, а оголенный провод, пустой внутри. Конечно, это уже не тот подросток, потерявший воспоминания. Все его прошлое было при нем. Здесь он — как отражение самой пустоты: не тот, кто был до, и не тот, кем стал после. Между. Как поймать того, кто сидит рядом на расстоянии вытянутой руки? Того, кто боится поверить в то, что он мог бы быть монстром? Как подвести к ответу человека, который забыл, кем являлся? Оставалось только одно: ждать, пока человек снова исчезнет, и вернется монстр. Потому что монстров нельзя жалеть. Монстры не заслуживают прощения. Они сожрут тебя вместе с сердцем, допусти ты хоть один промах, и пойдут дальше, не оставив за собой ничего, кроме разрушений и боли. Когда Эл понял это, он понял и то, что не боится умереть. Монстр непременно пришел бы за ним: он чувствовал его дыхание на загривке, чувствовал алчный взгляд в спину и невысказанный приговор. Он знал. И меньшее, что он мог сделать — это принять свою смерть без страха и сожалений. Эл поставил на нее все, что у него было. В первую очередь, не пожалев себя самого. И он сражался до самого конца. Даже зная, что придется умереть с минуты на минуту, он все равно не останавливался. В нем хватило смелости признать свое поражение, но Эл сделал все, чтобы на пепелище его смерти взошли ростки новой надежды победы над злом. Умирать не было страшно. Умирать просто… не хотелось. — Эл, — чужие пальцы потянули его за рукав, и он вскинул голову. — Дождь пошел. Они оба подняли глаза к небу, позволяя холодным каплям опалять кожу. Неизвестно, как долго они стояли под внезапно нахлынувшим дождем, не шевелясь и запрокинув головы. Позволяя воде омывать их смерть, словно сбрасывая с плеч тяжелый саван прошлого. Луна на небе так и не появилась, вокруг все было серым, блеклым и по-ноябрьски безжизненным. Наверное, ноябрь и есть сама смерть. Здесь никогда раньше не шел дождь. Они застыли на месте, промокая до нитки, и не отводя взгляда от небес. Только пальцы Лайта так и не выпустили рукав безразмерной кофты Эл. В этот раз он держал его, пока дождь не закончился. Также незаметно, как и начался, он сошел на нет, и звенящее эхо пространства вокруг снова стало всеобъемлюще тихим. Эл опустил взгляд, чтобы поймать встречный. Оказывается, Лайт первым отвернулся от небес. Эл разомкнул губы, собираясь задать вопрос, но Лайт прервал его. Сорвавшийся шепот был похож на угасший минуты назад ливень. — Не о чем сожалеть, Эл. И холодные пальцы отпустили его рукав.***
— Жалеешь о чем-то, Лайт-кун? А жалеет ли он? Раньше бы Лайт подумал, пытается ли зависимый от углеводов детектив навести его на какие-то удобные ему мысли или переубедить. Раньше. Как это было давно. Давно не сейчас. Лайт удобнее устроился на сложенных за головой руках. Его глаза невидяще изучали хмурое небо. Эл лежал рядом, только руки вытянул вдоль тела. Лайт усмехнулся в ответ на его вопрос: легко и беззлобно. — Не о чем сожалеть, Эл, — произнес он спокойно и уверенно. — Ты не прекратишь задавать этот вопрос? — Не знаю. Если бы не Тетрадь, его жизнь была бы такой же, как у всех. Конечно, несколько выше среднего уровня типичного японского парня, но плюс-минус такой же. Его будущее лежало перед ним как на ладони, и только с Тетрадью Лайт действительно осознал, что никогда на самом деле его не выбирал. Не то чтобы его принуждали к чему-то, нет. Все просто шло своим чередом. Школа с блестящими оценками, поступление в университет, который он непременно окончил бы с не менее выдающимся результатом, спортивные достижения, талант преуспеть во всем, чего бы он ни коснулся — такой была его жизнь, и не на что было жаловаться. Кроме безраздельной, безграничной тоски и растерянности, которые Лайт, сам того не осознавая, глушил победой за победой. Будто в рваных попытках доказать себе, что все не зря и имеет смысл. Чтобы ни в коем случае по-серьезному не задуматься над тем, что во всем этом для него самого никакого смысла никогда не было. Что бы он ни делал, весь его путь складывался сам по себе. Оплетал стройной симфонией вероятного благополучия, и единственной выбившейся из нее нотой послужила именно Тетрадь. Словно лопнувшая струна, она вероломно вмешалась в ритм и оборвала его, а Лайт нашел в себе смелость не игнорировать перемены. Как будто только и ждал этого знака свыше (а в его случае — буквально). Если бы не Тетрадь, Лайт бы так и шел проторенной, не самой худшей, но предсказуемо скучной для него дорогой: стал бы полицейским, женился, завел детей, балансируя между карьерой и семьей, состарился бы и умер. Тихое, простое и понятное счастье, столь желанное большинством и столь недоступное для многих, было даровано ему по умолчанию с самого рождения. Но вместо того, чтобы с благодарностью принять удачу и воспользоваться счастливым билетом в жизнь, Лайт всем своим существом отторгал избитый сценарий, не вполне осознавая цену за свой отказ. Он просто не мог иначе. Он просто не был таким, каким следовало родиться для этого счастья. Его семья — обычная, до скрипа зубов традиционная японская семья, ничем не отличалась от сотен других таких же семей. Даже несмотря на выдающиеся заслуги юного гения в лице своего старшего сына. Далеко не каждая фамилия может похвастаться подобным отпрыском. Кажется, само явление Лайта уже должно было ярко выделять его семью на фоне других, но ему никогда не было этого достаточно. И никогда не стало бы достаточно. Потому что он родился с иммунитетом к нормальности и выдающимися актерскими способностями, которые позволяли ему выживать в мире, правила которого для Лайта были до смешного нелепы. Он играл настолько хорошо, что даже не осознавал себя на сцене, и понял это лишь с Тетрадью в своей руке. Когда решил, что теперь обязан жить не по наитию, а использовать таланты во благо. И это в корень отличалось от той жизни, которая была ему уготована. Та жизнь, от которой он так легко отказался, никогда бы не дала ему и толики того, что Лайт получил вместе с Тетрадью. Какой бы счастливой, спокойной, безоблачной и благополучной она ни была бы. А был ли шанс того, что когда-нибудь ему бы это в самом деле осточертело настолько сильно, что Лайт бросил бы все и сошел с ума, опираясь на спорное зерно сомнений и жажды большего? Или он продолжал бы плыть по течению, как миллионы до и после него? Выбирая не выбирать себя, потому что когда-то вовсе не успел соткать свое «я», чтобы его можно было выбрать. Ему выпала участь стать хозяином Тетради — такая уж ли это случайность? Или скорее — закономерность? Возможно ли то, что никак иначе случиться не могло? Что он — такой образцово идеальный, но предательски пустой внутри, никогда бы по-настоящему не вписался в общество, которое после захотел спасти? И до конца своей жизни смиренно сменял бы маски, соответствующие обстоятельствам, времени и людям, но так ни разу и не узнав, кто он есть на самом деле. Цена за владение Тетрадью — несчастье. Лайт посчитал эту цену не слишком высокой. Его и так нельзя было назвать счастливым. А вот если бы не Тетрадь, он никогда бы не узнал, как выглядит его настоящее отражение. Поэтому Лайт повернул голову и взглянул на него. Редкое ранее зрелище: Эл думал обо всем и ни о чем одновременно, но его черты не обременяла прежняя напряженность. Он был спокоен. Так же, как и Лайт, лежащий рядом. Отражение. Кто бы мог подумать, что могло быть настолько таким? Что оно могло бы просто… быть? Лайт хотел сказать ему все это. Правда хотел. Поэтому не сказал ничего. — Разве что… — губы дрогнули в улыбке и Лайт подавил смешок. — Ну, знаешь… — Не знаю, Лайт-кун, ты же еще не сказал. Детектива захотелось приложить головой о землю, да только он уже на ней лежал. Лайт стоически претерпел внезапный порыв и решил не впадать в ребячество. Господи, как по-взрослому. — В следующей жизни я бы хотел, чтобы мы встретились как-то иначе, – вдруг на одном дыхании выпалил он. — Иначе? Сценарий «наоборот»: я — Кира, а ты — великий детектив? — Эл даже не попытался скрыть в голосе насмешку, но за ней не прятался и интерес. — Нет, необязательно. — С вероятностью в девяносто девять и девять десятых процентов мы бы никогда не встретились ни при каких других обстоятельствах, Лайт-кун. — Знаю, но все же. Может быть, вообще без Киры и детективов. Может быть… — Лайт выдержал паузу, взвешивая то, что собирался сказать. — …как нормальные люди? — неуверенно закончил он. — О. Я мало что знаю про нормальных людей. Не мой профиль, — Эл выдержал паузу, и повернул к нему голову. — Просвети же, Лайт-кун. Детектив медленно перевел на него взгляд, пошевелился, чтобы лечь лицом к лицу. Палец по привычке подлетел к губам, едва касаясь их. Эл выглядел заинтересованным, но не как ищейка, унюхавшая след, а как ребенок, который готовился послушать историю, обещанную взрослым. Лайт фыркнул, не отворачиваясь от пытливого взгляда напротив. — Представим, что фундамент остался тем же. Я родился и вырос в Токио, ты — в Англии. Я мог бы приехать в Лондон, и мы могли бы случайно встретиться там. И подружиться. Может быть, мы бы работали над раскрытием дел вместе. Может быть, не имели бы ничего общего с тем, чем занимались раньше. А просто столкнулись бы на улице в канун Рождества прямо как в глупых фильмах. — Тогда тебе стоило бы приехать в Винчестер. — В Винчестер? — Я вырос там. Англия не заканчивается Лондоном, Лайт-кун. — Спасибо за урок географии, профессор, — язвительно отозвался Лайт. — Пожалуйста, — как ни в чем не бывало кивнул Эл. — Так что, Лайт-кун хочет сказать, что хотел бы прожить жизнь, не становясь Кирой? — Лайт-кун в целом не отказался бы прожить еще одну жизнь, знаешь ли. — И, как думаешь, чем бы ты занимался? — охотно подхватил Эл, приняв слова Лайта за признание. — Сложно сказать, — Лайт слегка нахмурился. — Я правда не знаю. А ты? — Понятия не имею, чем бы я мог заниматься еще, кроме как быть L. Ведь я всегда был только L. Между ними повисло молчание, в котором медленно тлели искорки веселья, что зажглись пару минут назад. Лайт растерял свой энтузиазм, хмуро отведя взгляд. Приговор, нависший над ними, омрачал их диалог, что до этого лился тихой спокойной рекой. — Получается, мы и правда никак не могли бы встретиться иначе. — Получается, что так, Лайт-кун, — тенью отозвался Эл. — Думаешь, это судьба? И Эл как-то странно хмыкнул. Им никогда не выбраться отсюда. Могло ли это быть их судьбой? До скончания времен они вынуждены делить вечность вместе. Убийца, который был на волосок от победы. Детектив, который вынужден был умереть, чтобы поймать убийцу. Идеальная пара. Настоящие родственные души, мм? Но если откинуть прочь насмешки, их несбыточный воображаемый сценарий все еще не несет в себе ничего, кроме боли. Возможно, на то он и несбыточный, чтобы прятать горечь неизбежности за яркой глазурью мечты. — Ни в коем случае, Лайт-кун. Судьба — оправдание безысходности. Я ужасно плохо мирюсь с безысходностью, поэтому не верю в судьбу. Однако… Есть кое-что намного печальнее, — усмехнулся Эл, и его глаза налились холодной болью. — L больше не мог существовать без Киры, Лайт-кун. Я на девяносто шесть процентов уверен, что обратное утверждение тоже правдиво, иначе нас не было бы здесь. Ягами не дышал. Он внимательно его слушал, и губы Эл тронула тень болезненной улыбки. Безусловно, так было не всегда. Но дело «Киры» оказалось самым сложным, жестоким и интересным в карьере L. Даже если бы ему удалось выжить и наказать преступника, с зашкаливающей вероятностью Эл был уверен, что больше ни одно дело не смогло бы настолько заинтересовать его, как дело Киры. Какое-то время он, наверняка, продолжил бы свою работу, но очень скоро поник бы со скуки и апатии во всепоглощающей депрессии, не зная, что делать дальше. Останься он жив или умри — он был одинаково обречен на поражение. И все потому, что он был тем, кем он был: лучшим в мире детективом, умирающим от тоски. Существующим только во время погони. И лучшую свою гонку он бы уже финишировал. Здесь можно было бы удариться в фатализм, но Эл бы в себе разочаровался. Даже несмотря на то, что им пришлось столкнуться с силами, которым едва ли можно было найти объяснение даже сейчас, и их оставалось только принять, скрепя сердцем. Но было ли это судьбой? Эл видел одни лишь закономерности. Кире определенно было скучно и одиноко без соперника. И даже если ему удалось бы окончательно построить мир, который он так жаждал, самым первым, что тот почувствовал бы после того, как упился победой — было бы бесконечное разочарование. Какова на вкус победа, когда ее не с кем разделить? Настолько ли прекрасен вид с вершины, когда стоишь на ней один? Как тлен и пепел. Эл знал это наверняка. Он видел тень этого разочарования еще тогда — целую вечность назад, когда Лайт был еще жив и вершил свое кровавое правосудие. Ему точно также не удалось сбежать от себя. Они ведь были чертовски похожи. В этом и заключалась их главная беда. Западня, в которой они случайно оказались, намеренно остались и в ней же безжалостно сгинули. Закономерности. — Я думаю, Лайт-кун, в мире Киры для L никогда не было бы места. Но и без Киры в мире тоже не осталось бы места для L, — тихо подвел итог детектив. Как бы Эл ни боролся за свою справедливость, он прекрасно знал: мир чертовски несправедлив по умолчанию. Иначе никогда не было и не будет. В его силах было лишь наводить порядок там, куда он мог дотянуться. В справедливом мире люди не умирают насильственной смертью от рук тех, кто позарился на их свободу и жизнь. Детей не бросают на улице холодным зимним днем, чтобы больше к ним не вернуться. В справедливом мире не должно было быть всей той боли и бед, что преследуют каждого человека изо дня в день. Бедные умирают от голода, богатые предаются беспечным утехам. Люди играют друг другом, убивают друг друга, требуют свое и жертвуют своими мечтами ради выживания. Справедливость? Нет, мир такими категориями не мыслит, не располагает и никому ничего не должен. Это люди придумывают себе правила, чтобы можно было их же и нарушать. Поэтому мир никогда не будет справедлив. Тем более, пока существует вероятность, что скучающий Бог Смерти захочет скинуть на землю Тетрадь и просто понаблюдать за тем, что будет дальше. — Значит, Винчестер? — спустя целую вечность послышался хриплый голос Лайта. Он все еще смотрел на Эл немым, нечитаемым взглядом. — Винчестер, — шелестом подтвердил Эл. — Я запомню. Ягами Лайт грустно улыбнулся. Эл удивленно вскинул брови, заметив его улыбку, но его отвлек случайный мазок света, скользнувший по щеке Лайта. Оранжевый, слишком теплый и такой ненастоящий на контрасте вечно-серой палитры вокруг. Он проследил за ним взглядом, повернувшись к озеру, и внезапно оборвал вдох. На небе, их свинцовом, налитом пеплом небе занимался рассвет. Пыльно-лиловые сумерки рассеивали мрак, и первые лучи солнца прокрадывались за безжизненными ветвями. Они оба приподнялись на локтях, неотрывно глядя на то, как полузабытые краски разливаются по небу, окрашивая мир в сиреневый и розовый. Солнце стремительно поднималось, и в его свете оживал мертвый воздух. Его можно было почувствовать, по-настоящему ощутить. Прохлада дотронулась до пальцев, и Эл инстинктивно сжал их в кулак, посылая дрожь по телу. Он перевел взгляд на Лайта, который ощупывал пространство рядом с собой, как и детектив. Когда их взгляды встретились, лучи плясали на их лицах, и хотелось невольно сощуриться от ослепительного яркого зарева — они оба отвыкли от света. И оба не смели закрывать глаза. Перед ними все расплывалось, мелькало вихрем калейдоскопа, как от головокружения, но Эл упрямо держал глаза открытыми. — Лайт-кун! — внезапно выкрикнул он, когда жар пронесся по всему телу оглушающей волной. Стало трудно дышать, даже для тех, кому этого больше не требовалось. Он хватал ртом воздух, как выброшенная на берег рыба, бьющаяся в последних судорогах перед смертью. Бьющаяся… билось. Оно билось. Оно никогда больше не могло биться. Что за странная иллюзия? Эл схватился ладонью за левый бок и замер. То ли в отчаянии, то ли в неверии, он задыхался от воцарившегося безумия, пока солнце разливало по небу рассвет, льющийся словно лава из жерла вулкана. Это небо он уже когда-то видел. Когда-то очень и очень давно. Прежде чем вновь стало предательски серо и тихо, он успел задать свой вопрос. Единственная деталь, что не давала ему покоя все это время. Потерянный пазл, упрямо ускользающий от него, несмотря на все ответы Лайта. — Жалеешь о чем-то, Лайт-кун? И понял, что не произнес его вслух.***
— Почему? Лайт призывно обернулся к Эл, все внимание которого было устремлено к пасмурному, затянутому пепельными облаками подобию небес. — Почему ты не жалеешь? — Какой был бы смысл жалеть? Я же ничего не могу уже изменить. — Дело не в смысле. Сожаления — не про смысл, а про отказ смирения. Ты не смирился. Ты не раскаялся. Но ты и не сожалеешь. Так почему, Лайт-кун? — Снова придумал себе загадку, чтобы убить скуку? — Рядом с тобой не заскучаешь, Лайт-кун. Небо над ними было неприветливо серым. Даже отталкивающим. И всегда одним и тем же. Панорама их прогулок не менялась, но это было неважным. На самом деле — неважным было все. Лайт не лгал: он действительно не сожалел. В сожалениях не было никакого смысла. Назад ему не вернуться, никакой силы шинигами для этого не хватит, а если бы хватало — кажется, для него был бы слишком большой соблазн уговорить Рюка использовать ее очень давно. В одну из тех ночей, когда Миса уже спала, а все нужные имена были записаны в Тетрадь, и он стоял у окна в гостиной их квартиры, глядя на засыпающий Токио. Он был один — раздираемый невыносимой, убийственной тоской. Иногда ему казалось, что кто-то невидимый ненароком записал его имя в другую Тетрадь и приговорил умирать от тоски, пока Лайт исполняет свою священную миссию. Иногда ему даже хотелось в это поверить, ведь причину этой невыразимой тоски он назвать тогда не мог. Эти ощущения… Они были очень похожи на время на цепи. Когда некоторые фрагменты его памяти оставались для него размытыми и неведомыми загадками. Казалось, в голове все оставалось на своих местах, но для полноты картины критически не хватало мелких деталей, и ты никак не мог обнаружить их, где бы ни искал. Он хотел вспомнить имя, причину своей тоски, но она ускользнула от него слишком давно. Лайт сам позволил ей ускользнуть. Он сделал все для того, чтобы ее не стало. Он и тогда не сожалел. Каждая жертва оправдывала его цель. Лайт не сожалел. Никогда и ни о чем. И поэтому обманывал себя и всех вокруг с еще большей жаждой, с еще большим голодом, с остервенением идя вперед, пока не пришлось рвано бежать, отсчитывая каждый вдох. Задыхаясь в немом страхе, что именно этот и станет последним. Лайт украдкой ухмыльнулся. Какая ирония. Именно на последнем вдохе он и перестал бояться. — Я бы сожалел, если бы был здесь один. Раньше им редко требовались слова. Даже больше — они не могли рассчитывать на слова, которые произносили друг другу. Каждая буква была пропитана ложью, идеей, манипуляцией — чем угодно, кроме правды. И пускай она закрадывалась порой между строк, как будто случайно заблудшая нить на полотне, где ей совсем не было места, правда не была их козырем — она была ставкой. Едва уловимым отблеском эта правда меркла в тени бесконечной лжи, которой они обменивались с утра до ночи. Словами они сбивали себя с толку, путали карты и ставили подножки, вели игру, обоим стоившую жизни. Словами они предавали себя каждый день, и этими же словами клялись добиться правды. Ложь ради правды, которая так и не была озвучена. Перед самым своим концом Эл сказал ему, что будет одиноко. Лайт отказывался думать, что детектив напоследок проклял его в отместку. А одиноко было. Каждый. Гребаный. День. Когда Лайт обернулся к нему, он встретил задумчивый взгляд. Глаза Эл были отражением ноября, который он так не любил. Но детектив вдруг поднял вверх правую руку и потряс ею в воздухе. И Лайт готов был поклясться, что услышал едва уловимый звон цепи. А Эл улыбался.***
Он снова слышал его. Мерный набат, гремевший с небес. Он шел за ним по пятам, не отставая. Эл бы дорого отдал сейчас за торт. Не обязательно клубничный, вообще любой. Чтобы почувствовать снова отвлекающий вкус сладостей, пробуждающий его сознание. Сахар не только помогал сосредоточиться, разгоняя шестеренки в голове. Помимо всего прочего, сладкое помогало ему прийти в себя. Единственное, на что реагировали его рецепторы, поддерживая необходимую жизнеспособность во всем теле. Человек такое хрупкое существо. Может заболеть от чего угодно. Одна бактерия в прямом смысле способна убить или свести с ума, но людям и этого было мало. Поэтому они решили убивать друг друга в довесок. Глупые, глупые люди. Ему никогда не было места среди них. Эл не думал над тем, что было бы с его жизнью, не окажись он в руках Вамми. «Эх, если бы только» — такое нелогичное предположение в отношении того, что уже произошло. Ну не произойдет же иначе, даже если проиграешь ситуацию со всех сторон. Детектив предпочитал работать только с тем, что есть, чтобы докопаться до того, как предугадать то, что логичнее всего случится. Предположения о вероятности развития событий — да, но попытки представить, как могло бы быть, если бы не было — значит игнорировать уже случившееся. Такая беспечность могла бы дорого ему стоить. Поэтому он никогда не думал о жизни, которая у него была бы взамен той, что он прожил. Эл не представлял себя нормальным человеком, пускай ему и не составляло труда их понять. Но так — издалека, на расстоянии. А вернее будет сказать даже не понять, а просканировать. Его же окружали лишь те, кто также, как и он сам, не вписывался в рамки нормальности. Безусловно, это накладывало свои ограничения. Но, так или иначе, у него было больше свободы, чем он мог бы воспользоваться. Возможно, отчасти его жизнь можно было бы даже назвать счастливой. Он посвятил ее делу, в котором был лучшим, и которое стало его призванием. Много ли нормальных людей, вынужденных жить свои нормальные жизни, могут похвастаться тем же? Отнюдь. Поэтому он платил, не задумываясь о цене. Одиночество? Хорошо. Так даже спокойнее. Он все равно не нравился большинству людей, и это было взаимно. Работа равно жизнь? Славно, можно полностью посвятить себя делу, не отвлекаясь на ерунду. Умереть в двадцать пять лет от руки одного единственного человека, которого не просто подпустил слишком близко, а буквально приковал к себе наручниками? Значит, такова была новая цена за то, чтобы быть L. Чтобы остаться им даже после смерти. Задумывался ли он о том, что упускал? Простое и человеческое, земное счастье? Если не знать, что это такое, то не по чем и тосковать. Эл не знал. Не это заставляло его некогда живое сердце замирать тогда на крыше небоскреба. Ему было грустно просто уходить. Путь обрывался слишком скоротечно. Как много он не увидит, не разгадает, не проживет. Не доведет до конца. Тогда, стоя под каплями дождя, Эл думал о том, что готов умереть. Он не знал, когда точно это случится, но понимал, что неизбежно скоро. Он лишь хотел… хотел позволить себе задержаться еще чуть-чуть. Проиграть Кире было больно, но он знал — это необходимая плата. Когда-нибудь все закончится, также, как и всегда все в мире подходило к концу. Смерть солнца начнется в его пик — и Лайт встретит конец, когда будет уверен, что превзошел самого себя. Кажется, это и было самым грустным в том дне. Эл не столько оплакивал свою скорую смерть. Сколько оплакивал человека, который был уже мертв. — Эл, — голос Лайта раздался позади. Тот стоял в нескольких шагах от него. Как забавно: это было так похоже на день его смерти. Где-то высоко и вокруг раздавались колокола. Издалека, но близко, словно слишком громкий шепот на ухо в застоявшейся тишине. — Ты тоже слышишь их, Лайт-кун? — затравленно произнес Эл. — Что я должен слышать? — Колокола. Они снова звонят. Эл не оборачивался к нему, но почувствовал, как Лайт сделал шаг навстречу. — Нет никаких колоколов, Эл. — Странно, — безжизненно отозвался детектив. — Они такие громкие сегодня. Лайт поневоле поежился. Все это тоже напоминало ему то, о чем вспоминать он крайне не любил. — Скажи, Лайт-кун. Ты был счастлив, когда я умер? — Эл… — устало выдохнул Лайт, надавив пальцами на переносицу. — Моя смерть принесла тебе удовольствие? — Зачем ты спрашиваешь? — Потому что хочу знать, — спокойно ответил Эл, наконец-то повернувшись. — Ты и здесь будешь донимать меня бесконечными вопросами? — Я не заметил, чтобы ты жаловался или не отвечал прежде. — А у меня есть выбор, Эл? — раздраженно выплюнул Лайт. Ему было не по себе, напряжение читалось в каждой черте, но почему? — Конечно, ты можешь просто игнорировать меня. — Как будто это всегда так легко с тобой, правда? — Прошу прощения, Лайт-кун, не похоже было, что наши беседы для тебя такая невыносимая пытка. — Да все это пытка! Все это — гребанное сплошное наказание, если хочешь знать! — сорвался Лайт, приблизившись к детективу почти вплотную. В его глазах плескалась горькая ярость, а грудь тяжело вздымалась. — Ты — мое наказание, не оставившее в покое даже после смерти! — Ягами прошипел ему в лицо, но Эл не шелохнулся. Пустым взглядом он смотрел прямо перед собой. Невозможно сбежать от боли. Она настигнет тебя в любом случае, даже если ты закроешь от себя мир и спрячешься от него сам. В какой-то момент поймешь, что всего-навсего запер себя наедине с тем, от чего так и не удалось избавиться. Никто не проживет жизнь, не сломав с парочку костей. Эл бы сказал, что сломанные кости еще полбеды. Когда из груди заживо вырывают сердце — намного больнее. Еще хуже — если отдаешь его сам. — Сегодня ты больше Кира, чем Лайт. Мертвый голос черканул по Лайту невидимой спичкой. И он предсказуемо загорелся. — Я и есть Кира, Эл. Я всегда Кира, даже когда у меня не было воспоминаний, и ты подружился с марионеткой, которую я создал для того, чтобы запутать тебя — я был Кирой. Это был мой план, нравится тебе это или нет, — злость ядом пропитывала каждое его слово, и Ягами нависал над Эл, как грозовая туча, что вот-вот разразится жгучим ливнем. — Не нравится, Лайт-кун, — Эл медленно поднял на него глаза из-под челки, в которых закипал тихий гнев. — Никогда не нравилось. Чужая злость заразительна. Стоя слишком близко с раскаленным котлом, волей-неволей начинаешь распаляться и сам. Эл чувствовал, как выдержка плавится от высокой температуры, и нечто давно забытое яростно клубится в солнечном сплетении, требуя выхода. Глаза Лайта сузились до опасных щелок. Эл очень хорошо знал этот взгляд. Не хватало только хищного оскала на лице. Ах, вот же и он. Последняя подаренная детективу улыбка. — Какая жалость, — елейно произнес Лайт. — А мне вот очень нравилось. Я был в восторге от того, как жалко вы все купились на трюк с невинным малышом Ла… Эл не своими глазами видел со стороны, как его руки внезапно сильно оттолкнули стоящего напротив Ягами, не дав ему договорить. Собственная грудь дыбилась, как у разгневанного зверя. И Лайт в долгу не остался. Он накинулся на него, схватив за шиворот кофты и с размаху ударил по скуле, но Эл, уцепившись пальцами в бока Ягами, всадил тому колено в живот и опрокинул на землю. Они катались по пожухлой траве как два разъяренных уличных кота, шипя и пиная друг друга. Били не глядя, цепляясь за все, за что можно было уцепиться, и безжалостно рвали. Эта драка не была ни шахматной партией, ни дуэлью, ни тем более их интеллектуальной войной. Это была самая обычная животная ярость, вырвавшаяся наружу. Так могли драться только люди, которые слишком хорошо знали друг друга, и знали, куда бить. Слепо и отчаянно, наотмашь, когда ни первому, ни второму не все равно. И как прежде, ни один не желал уступать. Будь они живы, на следующий день вряд ли бы оба поднялись с кровати. Но слабости тела больше не стояли у них на пути. Поэтому дрались они остервенело и дико, словно в первый и в последний раз. Как будто и не были самими собой. Как будто выпустили себя из клеток. Бессвязно крича, они доказывали друг другу свою боль и вымещали ее в ударах: и за жизнь, и за смерть — за все вместе. «Как ты не понимаешь!» — саднящим в скулу кулаком. «Нет, это как ТЫ не понимаешь!» — летело локтем по виску в ответ. Наверное, они бы так и дрались до скончания времен, не имея возможности испустить уже испущенный дух, если бы Эл вдруг не очнулся. Как по щелчку он стал блокировать удары Лайта, вместо того чтобы хаотично избивать в ответ. Эл брыкался под ним, в попытках спихнуть Ягами с себя, пока не подтянул к себе колени и не сбросил того, надавив на живот ногами со всей силы. Тут же поднявшись, Эл кинулся на Лайта сверху и прижал к земле, блокируя его руки и ноги. — Все… хватит. Иначе не остановимся. — Я… не против, — карие глаза все еще метали молнии, но хищный оскал сошел с лица. — Я против, — выждав необходимое время, пока Лайт все же перестанет сопротивляться и желать убить детектива вновь, Эл выпустил его и перевалился, обессиленно падая рядом. Они переводили дыхание в тишине. Свинцовое небо безразлично нависало над ними безмолвным свидетелем. Воздух снова был мертвым и пустым. Ни одного лишнего звука вокруг: забвение звенело только пустотой. — Колокола пропали, — вдруг произнес Эл. Он их действительно больше не слышал. Может быть, они исчезли во время драки, может быть, только сейчас, но звучный набат больше не раздавался с небес. Лайт молчал, по всей видимости, не имея ни малейшего желания разговаривать с детективом когда-либо вновь. Ну и ладно. Эл как-нибудь переживет. Ему, в отличие от Лайта, коротать вечность в одиночестве далеко не впервой. Спасибо тому же. Они никогда не изменятся. Наверное, они и не должны. Две стороны одной медали никогда не встретятся лицом к лицу, каждая так и будет считать себя правой. До чего же это было трагичным и смешным. — Свадьба или похороны? Тихо послышалось со стороны. Эл повернул голову к Ягами. — Как думаешь, свадьба или похороны? — повторил тот. Вместо ответа Эл долго на него смотрел. Лайт помнил. Конечно, он помнил. Отпечатал за веками тот вечер, чтобы вспоминать сломленного, проигравшего детектива. Прокручивал в голове перед сном, любуясь. Чертов индюк. — Похороны. Мои. Лайт одарил его тяжелым, нечитаемым взглядом и долго молчал. Эл надеялся, что он просто уйдет. Но Ягами был не из тех, кто исполняет желания детектива, иначе как минимум не приказывал бы записать его имя в Тетрадь. Детская, детская обида. Эл почти стыдился ее, но далеко не прятал. Его убил его единственный в жизни друг. Он сам позволил ему себя убить. Как все могло быть так нелогично, так жертвенно и в то же время — единственно возможным вариантом? Как, просто, почему? Он знал ответы на все вопросы. Эл знал, у него была целая вечность на то, чтобы согласиться со всем миллион раз. Просто эти чертовы колокола, чертов Кира, чертова… — Да, — глухо отозвался Лайт. — Да, я был рад. Я тебя победил. И я не жалел, — он отрезал каждое слово как плоть рубят точеными ударами ножа. — Но я не был счастлив. Ягами не смотрел на Эл, впившись взглядом в хмурое небо. А Эл смотрел на Лайта и видел это небо в нем. Вечный, вечный ноябрь. На его пороге рождаешься. На этом же пороге и умираешь. — Я хочу торт, Лайт-кун. Повисло молчание. Эл был честен: он правда хотел торт. Люди же как-то отмечают поминки, верно? Он искренне горевал от невозможности заполучить сладкое, и предавался унынию до тех пор, пока рядом не послышался тихий смех. Смех нарастал и нарастал, как снежный ком, несущийся с горы, пока не взорвался хохотом. Лайт смеялся. Искренне, звонко, по-человечески. Накрыв лицо руками, он смеялся пока в уголках глаз не заискрились бусины истерических слез, но даже тогда не смог остановиться. И Эл рассмеялся вместе с ним. Сначала хрипло и несмело, почти крадучись. И до слез. Катаясь по траве из стороны в сторону, навзрыд и взахлеб. Но смеялся. Два мертвых парня под мертвым небом умирали со смеху. Детектив и убийца впервые за целую вечность снова были живыми.***
Январь в Токио в самом деле напоминает ноябрь. Но в тот день было необычайно светло. Солнце стояло высоко до самого вечера, облака не проронили ни единой слезы, а ветер ласково трепал волосы, как если бы на дворе стоял поздний апрель. Под занавес дня по небу разлился величественной красоты закат: оранжевый и яркий, всепоглощающий своим масштабом. Один из тех, что обрывает дыхание, стоит поднять глаза к небу и залюбоваться красками, раскинувшимися по необъятному полотну. Небо торжественно горело, опаляя своим пламенем землю под ним. Этот день был так не похож на тот, который стал последним для него. Болезненно серый, мокрый и угрюмый — именно так мир провожал его когда-то. В тот день все краски померкли раньше, чем последний вдох сорвался с губ. Сегодня же свет из последних сил боролся за право главенствовать на небосводе. Он заявлял о себе широкими мазками меж подсвеченных облаков, яркими тенями окрашивая мир в багряный, он не сдавался, не желал уступать крадущимся сумеркам, распалялся с небывалым размахом, и… И свет погас. Эл наблюдал все оттенки борьбы стремительно уходящего света на его лице. Когда знакомые черты дрогнули, исказились в кривой судороге от первого прикосновения приближающейся смерти, он вдруг задумался: как выглядел сам, когда умирал? С тем же беспомощным неверием в глазах? С тем же осознанием и невысказанным страхом, добивающим последние удары под ребрами? Или его покойного смирения хватило, чтобы не позволить нежеланию умирать отпечататься на лице? Эл стоял у медленно умирающего света, и в тот самый момент, когда Лайт заметил его, страх с его лица медленно сошел на нет. Последние лучи обняли его черты и стерли с них агонию, как рука матери успокаивает расстроенное дитя. Он смотрел на него без ненависти и страха, он выглядел… удивленным? Не так, как люди удивляются призракам — с пронзительным криком, отчаянно не желая верить глазам. Не так, как удивляются незваным гостям, пряча презрение в снисходительной улыбке. И не так, как удивились бы, ожидая кого-то другого. Удивление Лайта было таким, какое испытывают, когда наконец-то находят то, чего им так не хватало. Удивление как догадка и не сорвавшийся шепот: «Вот как... Да, именно так. Теперь все, как надо». Немое признание неизбежности, успокаивающей боль. Понимание сродни открытию: что здесь и сейчас все наконец-то встало на свои места. Эл не удивлялся себе. Но Лайт смотрел на него так, словно он был самим удивлением. Он не сумел прочитать только одно чувство, мельком отразившееся на знакомом лице. Оно показалось слишком новым и неожиданным, и упорхнуло быстрее, чем Эл сумел удержать его. Но теперь им было некуда спешить. Все время мира осталось позади. Впереди. И вокруг. Ягами замер, прежде чем безвольно раскинулся на старой лестнице. Он успокоился, будто в чем-то про себя согласившись. Глаза медленно закрылись навсегда, а лучи солнца еще долго тлели во мраке, обнимая его фигуру. Закат постепенно угасал. Небесный пожар затих. Малиновое марево утонуло в море и смешало краски воды и неба в единый иссиня-черный омут. На полотно неба словно вылили чернил и рассыпали по нему серпантин жемчужных звезд. Но их в этом мире уже не было.
