Мои прикосновения – молитва

More blood than the tears we’ve shed

It’s all lost

if we wind up dead and gone

So long

If I keep going down this road I’m on

More blood than the tears we’ve shed

It’s all lost

if we wind up dead and gone

So long

If I keep going down this road I’m on

Am I the water in the river

Or am I sinking like a stone

Hope my soul can be delivered

‘Cause I’m dying to make it home

Alright -Hollywood Undead

– Добро пожаловать домой, Оби-Ван. Тихо, хрипяще, иначе теперь говорить не получалось – голосовые связки работали на износ. Но громче и не требовалось – с Оби-Ваном они были одни. В каюте прохладно, темно, и это сильно отличается от привычных им некогда комнат в Ордене. Здесь нет уюта и нет ничего светлого – словно все напоминания о прошлом истерлись в звёздную пыль. Истерся и гнев, оставляя после себя лишь пустоту и тоску. Вейдер не ожидал увидеть вместо своего мастера уставшего и похудевшего до неузнаваемости мужчину. Не ожидал, что в чужих глазах он больше не увидит того огня, которым восхищался и который хотелось затушить столь долго. Тушить оказалось нечего – Оби-Ван стал Беном, и в этом человеке не было ничего, что Вейдера бы бесило. И всё равно он привёл его на корабль, всё равно забрал с собой. Словно Вейдер не мог существовать без Оби-Вана так же, как не мог когда-то Энакин. Возможно, это было глупо. Возможно, ему стоило перестать гоняться за призраками. Но Оби-Ван реален, и он стоит рядом, сдавшийся добровольно. Простой договор, который позволил остаткам джедаев сбежать, не боясь, что за их головами придут инквизиторы Империи. Одна жизнь взамен десятков. Вейдер ведёт взглядом по чужой фигуре, что кажется теперь ещё меньше, тоньше. И ярче всего в этой фигуре выделяется ошейник на чужой шее, блокирующий Силу. Тоже необходимость. Не хотелось, чтобы Оби-Ван сбежал, перед этим выведав какие-либо планы Империи. И чтобы просто сбежал. Погоня за бывшим мастером вымотала Вейдера, и её итог не радовал его так сильно, как должен был. Словно весь смысл пропал, словно Бен, с которым он встретился, не был столь желанной целью. И всё равно потерять того снова не хотелось. Стены корабля давят. Давят и кандалы, и не столько на исхудавшие запястья и шею, сколько на разум. Не чувствовать связь с Силой – все равно, что лишиться дома. Кеноби слишком устал, теперь он это признает. Устал бежать, бороться, упираться. Все его кости трещат от того груза, что был взвален на плечи. Будучи рыцарем-джедаем он нес его играючи. Это было слишком давно, чтобы быть правдой. На Дарт Вейдера он не смотрит, но не из трижды проклятой гордости. Скорее так, как люди уводят взгляд от надгробных плит и больничных коек, словно вынести один вид – сверх того, что может человек. Черная груда полированного металла и громкое, сиплое дыхание, что доносится из респиратора – и надгробная плита погибшего, и койка умирающего. "Ты не убивал Энакина Скайуокера." Но это не значит, что он не винил себя в каждом опрометчивом шаге, в каждой допущенной ошибке. Это не значит, что Кеноби не скорбел. Вейдер проходит вглубь каюты, тяжело вдыхая – система жизнеобеспечения работала исправно, даже спустя годы, что он был закован в костюм. Даже если от человека в нём осталось совсем немного. – Ты можешь свободно передвигаться по жилой части корабля, слежки не будет, – ещё один тяжелый вздох, – наши каюты находятся рядом. На свою клетку Кеноби смотрит с безразличием покойника, но тихо радуется, что просторная каюта, блеклая и необжитая, совсем не напоминает ни домики Татуина, ни гостевые комнаты Набу. Кеноби проходит по кругу, рассматривая серые металлические стены, чувствуя, какой холод от них исходит. В груди теплится робкая надежда на то, что он сможет достать полезную информацию здесь. Может, даже передать сопротивлению. Мысль появляется и ускользает, прячется в недрах сознания – сейчас Бен беззащитен к чтению мыслей. – Что со мной будет дальше? Не особо надеясь на благосклонность лорда ситхов – тот успел несколько раз попытаться его убить, и Оби-Ван морально готовился к пыткам. Он не знает ничего, что было бы полезно Империи – он почти старик, больше десяти лет живущий в жаре бедной планеты внешнего кольца. Не джедай, не воин и не политик, больше нет. Если Дарт решит отыграться, это, во многом, будет справедливо. Бен все же кидает взгляд через плечо, всматриваясь в непроницаемую маску, щурит глаза до сети морщинок в уголках. Воображение живо рисует тонкие черты Эни под слоем брони. Мягкие кудри, должно быть, совсем примялись шлемом. Даже если он своими глазами видел, как в жаре Мустафара чужой скальп обгорел до кости. Энакина больше нет. И это то, что осталось. Чужой голос отражается от пустых стен каюты, и всё равно он кажется тише, гораздо серее, чем раньше. И это больно царапает сердце Вейдера. Точнее, его остатки, которым не положено чувствовать ничего, кроме гнева. Того, что подгонял его все эти годы, позволял жить, даже если собственное тело подводило. – Ничего, – Вейдер отвечает прямым взглядом, и в красноватом свете полусфер морщины на чужом лице кажутся ещё глубже. Оби-Ван кажется стариком, а не тем великим рыцарем-джедаем, на которого он некогда равнялся. Которого некогда любил, – ты волен занимать себя, чем пожелаешь. Хотя его новый мастер был бы недоволен этим решением – Оби-Ван был бельмом на глазу Палпатина. Возможно, потому что был тем, на кого его нынешний ученик когда-то смотрел с восхищением. А может, потому что доломать то, что осталось от жизни Энакина Скайуокера было столь необходимо. Оборвать все ниточки, окончательно превратив его в монстра без чувств и привязанностей. – Мастер Палпатин потребует с меня отчёт о твоих пытках, – мужчина поднимает ладонь, тяжелую и массивную, закованную в ткань перчатки – совсем не чета тонким пальцам, которыми он раньше касался своего мастера. Вейдер проводит подушечками по краю ошейника и чуть щурится от тоски, словно видеть Оби-Вана таким больно. Хотя когда-то это было желанно, – я попрошу тебя подыграть в один момент. У меня нет желания причинять тебе боль теперь, раз ты сдался добровольно. Или может, потому что перед собой он видит не человека, а надгробие, с выбитыми на нём теми же инициалами, что когда-то были в его сердце. Шаг назад – словно между ними снова вся галактика. Словно теперь касаться Оби-Вана больно. "Ничего" и Кеноби теряется, хмурит брови, становясь почти похожим на самого себя. Он не ожидал пощады, и в самой глубине души считал, что и не заслуживал. Каждая попытка сдаться охотникам на джедаев, чтобы пожертвовать собой ради остальных походила на пассивное самоубийство когда-то сильного духом человека. Может быть, это тоже своего рода мучение – быть запертым здесь с Вейдером, не зная, выжили ли его соратники, видеть безразличную маску, силясь понять, осталось ли под ней хоть что-то человеческое. След того, кого Оби-Ван когда-то любил. Перчатка задевает кожу, и та сразу покрывается мурашками – даже с ошейником Бен чувствует чудовищную Силу на кончиках чужих пальцев. Словно он заглянул в замочную скважину и увидел неистово бушующий шторм. Кеноби не отклоняется от касания, но выглядит разбитым, выглядит истончившимся стариком, и тяжесть на плечах ощущается как никогда явно. – Хорошо. Едва заметно кивая. Раньше он никогда не соглашался на авантюры так быстро. Всегда причитал и устраивал нотации, иногда только для того, чтобы вызвать улыбку и просящее "но мастер!". В последнее время он вспоминает слишком часто, даже если знает, что жить прошлым – опасно и глупо. Вейдер складывает руки на груди, не совсем понимая как вести теперь себя с тем, кто некогда был центром его вселенной. Вместо яркого солнца – тусклый огарок, который даже нет смысла держать в руках – не согреет. После, как и было обещано, Бена не запирают и не сопровождают, и сам Дарт Вейдер не стремится к встречам, не лезет в мысли Кеноби, и тот тихо этому радуется – похоже, никто из Имперского командования не считает, что бывший джедай обладает хоть какой-то ценной информацией. Кеноби бродит по широким коридорам жилого крыла подобно призраку, пускай на исследования его и толкает искра любопытства и вбитая на подкорку привычка разведывать местность вокруг. Кроме него, Вейдера и парочки молчаливых дроидов здесь нет ни души, и Бен обходит каждое помещение трижды перед тем, как подойти к чужой каюте. Ему не страшно почувствовать на себе гнев ситха, но здесь, за дверьми, куда легче держаться на плаву. Один взгляд в тёмные визоры маски легко опрокинет Кеноби в горькое, удушающее отчаяние. Но если что-то и осталось в нем от прошлого себя, то это непоколебимость перед собственным страхом. Они почти не пересекаются, и возможно виной то, что потеряв свой ориентир, свою некогда константу, Вейдер не стремится вновь обращать на неё взгляд, получив в свои руки. Или смотреть на своё прошлое так же больно, как когда-то больно было смотреть на собственное отражение. Вместо мягких кудрей – голый скальп, кое-как скроенный дроидами. Вместо молочной кожи – тёмный металл, безразличный и холодный. Таким же стал Вейдер, спустя годы, без своего ориентира, без тех людей, что могли удержать его на Светлой стороне. Дверь каюты открывается с тихим шипением, и перед Кеноби – тонкая, едва заметная пленка, похожая на слабый энергетический щит – кажется, он видел что-то похожее в оранжереях когда-то давно: так поддерживали нужные условия для капризных растений. Бен делает шаг вперед, чуть задержав дыхание. Внутри каюты почти пусто и стерильно. Мужчина оглядывается, безошибочно быстро находя темную фигуру Дарта Вейдера. Кеноби малодушно надеялся, что тот отлучился с корабля, и вместе с тем жаждал встречи – похороненная когда-то привязанность тонко шептала что-то о прощении, о его маленьком Эни, что не смог бы превратиться в абсолютное чудовище. В собственной каюте Вейдеру тоже по началу было неуютно, как и в костюме, что помогал поддерживать его жизнь. Все стены пусты, за них не зацепиться взглядом, как и за всё, что находилось внутри каюты – помещение оставалось стерильным всегда. Словно из жизни Вейдера вырезали всё, что могло хоть как-то его взволновать. Не вырезали лишь ненависть, которая поддерживала в нём тот огонь, что нужен был Палпатину. Она исчезла сама, рассыпалась в пыль, стоило Оби-Вану оказаться на корабле. Чужое присутствие он замечает ещё до того, как Кеноби входит в каюту, и до того, как система оповещает о том, что стерильность помещения нарушена. Вейдер не оборачивается на него, даже не смотрит, сидя на диване и разбирая очередные отчёты. До вечерних медицинских процедур оставалось ещё пара часов, и подобное времяпрепровождение было одним из немногих ему доступных – едва ли лучше было бы ходить по коридорам грозной тенью. Маски на лице нет – каюта позволяла находиться без неё и большей части костюма неограниченное количество времени, и медикам пришлось долго возиться с тем, чтобы Вейдер не проводил в костюме или барокамере всё своё время. Потому что иначе было бы совсем невыносимо. Иначе бы его легче было бы добить. Он откладывает в сторону датапад. Теперь, после поимки Оби-Вана… Бена, он не следил за делами, связанными с сопротивлением, лишь за тем, как Империя всё сильнее распространяет своё влияние, планета за планетой. Управлять Галактикой приходилось железной рукой. Хорошо, что у него таких было две. Свет в каюте – холодный, словно в операционной, создающий резкие холодные тени, густые, как сама тьма. Неуютные, как и всё здесь. Кеноби настороженно замирает, когда двери за ним почти бесшумно закрываются. Взгляд, не блуждает по комнате, ожидаемо стекает к сидящему на диване ситху. Переплетение трубок, что раньше были скрыты бронёй, рябая, серая кожа, похожая на один цельный ожог. Глубокий вдох, и воздух оседает во рту привкусом медикаментов. Кажется, его даже не собираются душить Силой за нарушенный покой. Бен ждал подвоха до последнего, и всё ещё ждёт, горько наученный опытом общения с ситхами. Он помнит эту кипящую, осязаемую злость Вейдера, гнев, от которого Сила вокруг искрила, накаляя воздух. Дарт Вейдер был бушующей огненной стихией, запертой в металлический костюм, воплощением Мустафара, места своего падения. Места смерти Энакина Скайуокера. Джедаи не мыслят абсолютами, но Кеноби больше не джедай. Для него было не так мучительно считать, что Вейдер – чистейшее зло и воплощение самой Тёмной Стороны, погубившее его неосмотрительного ученика, что позволил этому злу прорасти внутри. А теперь он смотрит на его спокойное лицо, отмеченное ожогами и усталостью, на трубки, на серую кожу. Колеблется в своих убеждениях. И не может не искать своего Эни. – Устал бродить по кораблю? – Ситх спрашивает совсем тихо – без маски голос едва ли поднимался до громкого шёпота. Голосовой модуль помогал говорить повреждённым связкам, но те всё равно работали из рук вон плохо. Его долгий, пристальный интерес, по видимому, замечают, и Оби-Ван чуть вздрагивает, в тишине вполне отчетливо слыша чужой голос. Такой, словно каждое слово дается с невыносимым трудом. Что-то неприятно ворочается в груди. Голос Энакина всегда был звонким. Смешливым, бросающим вызов всем и каждому, редко смолкающим до шепота. Сейчас он не громче пищания каких-то датчиков – не ясно, от датпадов или от систем жизнеобеспечения. – Искал общества кого-то, кроме дроидов. Бен отвечает с задержкой, тихо и сухо. Безразлично, потому что на большее просто нет сил, как нет и желания что-то доказывать. После лет отшельничества он не нуждался в общении так, как раньше, но всё равно пришел. Все равно заговорил. Видимо, в каком-то извращенном желании сделать себе больнее. Он обходит диван – строгие линии, на вид совсем новый и жёсткий – со стороны спинки, опирается на неё, заглядывая в отчёты, абсолютно для него бесполезные. Вейдер не следит за чужими передвижениями, больше не вглядывается в чужой силуэт, ища в нём для себя особенный смысл. Больше не было ориентира, не было тех чувств, которые раньше были для него всем. Оказывается, любить больно. Оказывается, жар Мустафара сжёг куда больше, чем просто тело. Находиться на одной территории с Оби-Ваном он отвык. Прошло слишком много времени с тех пор, как они были так близко. Энакин помнил, какая на вкус чужая кожа, Вейдер предпочёл забыть. Это знание было погребено там же, где был погребён Энакин Скайуокер. И тем не менее, с присутствием Оби-Вана в каюте стало чуть теплее, словно одно из светил той планеты, на которой они тренировались когда-то давно, посетило корабль. Эти воспоминания пахнут песком и совсем немного – чем-то неуловимо тёплым. Воспоминания, которые остались далеко в прошлом. Раньше они много говорили – Энакин был любознательным ребёнком, всегда тянулся к своему мастеру, задавая множество вопросов. На некоторые тот не мог ответить, и тогда ответы приходилось искать самому. Например, почему он должен терять любимых. Сначала Оби-Вана, подростковая влюблённость в которого улеглась со временем, истерлась, как старые страницы джедайских книг. Мужчина не отталкивал его, но постепенно позволял всё меньше, загонял тренировками, и рядом с Оби-Ваном постепенно стало тяжело. Потом Падме, любовь к которой вспыхнула ярко, подобно свече. И в чьих руках он нашёл свой дом так же, как когда-то находил их в руках своего мастера. Они обвенчались тайком, и Энакин почти не чувствовал себя виноватым за нарушенные клятвы, что он давал Ордену и Оби-Вану. Теперь же не осталось ни клятв, ни Падме с Оби-Ваном. Отросшие волосы, хорошо побитые проседью, лезут в глаза, когда Бен без особого интереса склоняется ниже, пробегаясь глазами по тексту. Собственная память издевательски подкидывает давно похороненные воспоминания, светлые и теплые, пахнущие чистым хлопком джедайских одежд и старыми листами древних книг. И Бен не может не сравнивать. "Мастер, не стойте над душой." У Эни мягкие волосы, только начавшие завиваться в кудряшки, и забавная торчащая прядка у шеи, оставшаяся от падаванской косички. Его совсем уже взрослый ученик всё ещё напоминает встрёпанного птенца, всё ещё ластится, стоит потрепать по макушке или положить подбородок... Бен вздрагивает. Пальцы замирают в одном движении от изувеченного шрамами скальпа. Больно почти физически, так, что перехватывает дыхание. "Мне жаль" слишком мало, слишком глупо, оно застревает в горле липким комом, джедайской безучастностью. Бен больше не джедай. Он склоняется ниже, в целомудренном поцелуе едва касаясь нечувствительной огрубевшей кожи, и это благословение, просьба и что угодно ещё, шаг в пропасть, но терять Кеноби больше нечего. Мужчина, что стоит около Вейдера, едва ли напоминает того мастера, за которым он следовал раньше. Скорее это один из миражей Татуина, что вот-вот рассеется. Или воспалённое сознание, работающее на износ последние годы, играет с ним плохую шутку. Но прикосновение губ реально. И оно заставляет Вейдера замереть. Так, как замирал когда-то Энакин, получая от своего мастера ответную ласку. Чужие отросшие волосы спадают на глаза, закрывая обзор, и это отдаёт чем-то далёким. Больше у него нет тех кудрей, в которые Оби-Ван зарывался пальцами. Кожа под губами сухая и горячая, как бывает в лихорадке, и Кеноби не отстраняется долгие мгновения – это больше целомудренное касание, чем поцелуй. Словно попытка сказать то, что теперь не облечь в слова. Вейдер говорил ему "я не твой провал", но Энакин никогда не был просто талантливым учеником для своего учителя. Да, он был умен, схватывал на лету, и Кеноби гордился им, даже если, теперь он знает, говорил об этом слишком редко. Но куда больше этого – та теплая привязанность, что была, конечно же, непозволительна джедаям, и которой он позволил прорасти, то чувство ответственности, желание защитить и страх потерять, острый и горький, которому Кеноби ни разу не дал волю. Это была зародившаяся вопреки джедайским учениям любовь. Когда-то давно он мог бы воспользоваться подростковой увлеченностью Энакина, привязать того к себе, ответив на пылкие юношеские чувства благосклонностью, но знал, что его ученику это принесет лишь вред, что ему надо просто переболеть. И оказался прав – влюбленность истлела, став крепкой привязанностью и дружбой, и Кеноби искренне радовался, когда у Эни появилась Падме. Умная, смелая, под стать его Эни, и джедай с чистой душой закрывал глаза на нарушение Устава. Просто хотел, чтобы его ученик, навсегда засевший в сердце, нашел хоть немного счастья. Может, это и стало началом конца. Их Эни слишком сильно боялся потерять то счастье, что, наконец, смог найти. И для каждого их них оно стоило слишком дорого. – Дроиды сделали всё, что могли, – ситх словно оправдывается, неуверенный только перед собой или перед своим старым мастером, – пересадка волос не имела смысла. Они бы всё равно не прижились. И всё равно это не были бы его волосы. Вейдер поднимает ладонь, заводит назад, касаясь пальцами чужого плеча, как когда-то давно. Возможно, он бы хотел почувствовать чужие прикосновения ярче. Но Энакина больше нет. И он почти ничего не чувствует. Покрытые сетью морщинок пальцы, шершавые от тяжелого труда, ложатся поверх кожаной перчатки. Под ней – маханизмы и ни грамма человеческого тепла. Бен не сразу понимает, что Вейдер оправдывает свой внешний вид. Словно не Кеноби виноват в каждом ожоге. Словно не его меч – причина, по которой в чужих конечностях лишь металл. В той битве он дрался не с Дарт Вейдером, что бы не думал Палпатин, нарекая своего нового ученика этим именем. На Мустафаре Оби-Ван калечил своего Эни. Он долго не мог спать после. Слышал крик. Слышал "я тебя ненавижу " снова и снова. – Дроиды хорошо постарались. Шепотом, выныривая из пучины мыслей, уверенный, что Вейдер тонет точно также. Он отстраняется, но не убирает руку – так и продолжает стоять за спиной молчаливой статуей, странным украшением для этого пустого, необжитого места. Снова склониться, и губы ведут по контуру одного из крупных шрамов, успокаивая. Показывая, что ему не противно или страшно. Показывая, что он здесь.

***

Планета, на которой они высадились, почти не напоминала те, на которых они тренировались или находились на миссиях. Никакого песка или жара двух светил – здесь едва-едва грело одно. Планета была подконтрольна Империи, как и многие теперь. Взгляд то и дело цеплял знакомые белые доспехи штурмовиков – и так было спокойнее. Словно теперь можно быть собой, даже если “собой” означало те искорёженные части, что остались от Энакина. Цепная псина Палпатина, которую следовало бы пристрелить. Они выбрались за пределы корабля по просьбе Оби-Вана – тот оставался пленником, но с каждым днём всё больше походил на гостя. Задерживался в каюте Вейдера, словно призрак прошлого, всё более осязаемый с каждым днём, сидел рядом с ним, провожал на лечебные процедуры. Словно пытался загладить вину за то, что произошло, хотя на самом деле вины Оби-Вана в том не было. Вейдер всё сильнее убеждался в том, что Тьма была в нём с самого начала. Может, Совет джедаев был прав на его счёт. Может, Квай-Гону стоило оставить его на Татуине. Он снова закован в костюм, тяжелый звук респиратора заполняет пространство. Звук, который стал ужасом для всей галактики. И, кажется, почти не смущал Оби-Вана. Вейдер идёт позади мужчины, словно охраняющий хозяина пёс. Или он просто боится, что, оставшись позади, бывший джедай исчезнет, растворится в утренней дымке. Вокруг них почти никого нет – подчинённые предпочитали не контактировать с Вейдером лишний раз, слишком хорошо зная его вспыльчивый характер. И, несмотря на то, что Оби-Ван оставался в их глазах джедаем, даже они иногда шёпотом жалели того, кто столь долгое время проводил с лордом ситхов. Бен Кеноби же чувствовал себя странно. Он ожидал от плена худшего – пыток, грубого копошения в памяти и сознании в попытках выведать хоть что-то или медленного убийства в качестве мести. Он был готов к этому худшему, принимал его как неотвратимость с той стойкостью, что привили ему десятилетия джедайских учений. Но его пощадили. И более того, к нему относились куда лучше, чем должны были относиться к пленнику, и до сих пор он не понимал, почему. Дарт Вейдер не казался абсолютным злом, как бы сильно Кеноби не держался за этот простой и понятный образ, не мог он видеть в нем и юного Энакина. Бен замечал сходства в деталях, к которым всегда был внимателен: в стиле боя, что изменился в приемах, чтобы соответствовать новому массивному телу, но остался с тем же характером, который Кеноби знал лучше кого-либо, в том, как в хриплом и тихом без вокодера голосе играет эхо знакомых интонаций. Любой другой бы счел эти мелочи незначительными или даже попыткой выдать желаемое за действительное, и может, так оно и было. Но Бен всё чаще видел под грудой металла уставшего человека. От груза вины или от собственной жизни – он не знал. Только твердо решил остаться рядом. Не ради образа его ученика, что навсегда выжжен в памяти и не в попытках вернуть на истинный путь, но ради того человека, которым стал его Энакин. Свежий ветерок треплет волосы, и мужчина выныривает из раздумий, в которых привык блуждать за годы на Татуине. Окружающий их пейзаж свеж во всех смыслах после серости кают, и Кеноби с удовольствием осматривается, почти привыкший к белым латам штурмовиков на периферии зрения. Он и не ждал, что их "прогулки" будут на нейтральных планетах, и, на самом деле, не был расстроен невозможностью сбежать или передать весточку. Будто бы здесь он куда нужнее. – Здесь свежо, – коротко, как попытка начать разговор, которых у них за последние дни было чуточку больше – Энакин рассказывал своему мастеру о тех днях, что прошли мимо него, о том, как он жил сам, без чужого плеча рядом, – я решил, что эта планета лучше всего подойдёт для отдыха. Здесь нет.... отвлекающих факторов. Нет сопротивления, что могло бы попытаться забрать из его рук Оби-Вана. Взгляд скользит по высоким перистым облакам и их отражению в спокойной воде. Бен и забыл, как могут выглядеть водоёмы. – Здесь красиво. И спокойно, – голос тих, но куда менее бесцветен теперь. Кеноби щурится на солнце, и от его лучей седина на висках кажется совсем белой, – я отвык от планет, на которых можно почувствовать запах цветов. Он не говорил, что жил на Татуине, но, кажется, Вейдер понял сам – по загоревшей коже и тонкой сетке морщин, и по тому, как Кеноби истоньшился под светом двух солнц, почти став тенью себя. Бен останавливается, ждет, пока его догонят, чтобы идти рядом, и в уголках глаз складываются глубокие морщинки, когда он переводит взгляд на чужую темную фигуру. Происходящее всё больше напоминает сон. Один из тех, что заглядывали ночью к Вейдеру крайне редко – в основном он видел кошмары. От этого сна не хотелось просыпаться, и мужчина не сводит своего взгляда с чужой спины, даже если в красноватом свете полусфер видно почти ничего и не было. Чужая фигура резко очерчивается, и нет в ней больше той мягкости, в которую Энакин когда-то влюбился. Эти годы не прошли бесследно для них обоих. Они постарели, война оставила на них свой след. Но в тонкой фигуре почти незнакомого человека Вейдер всё равно находил знакомые черты. И они позволяли ему дышать чуточку спокойнее. Он равняется со своим старым мастером, и это отдаёт тоже чем-то старым, совсем уже забытым. “Не отставай, Эни.” Он всё ещё выше Оби-Вана, теперь ещё сильнее – новые ноги держали его крепко, пусть поступь и стала тяжелее. – Эту планету взяли под контроль одной из первых. Здесь успел установиться покой с того времени, – Вейдер едва ли наблюдал за этим, его роль была в другом – быть живым устрашением, символом нового порядка, и Палпатин отправлял его на миссии лишь для того, чтобы присмирить недовольных, – какими цветами пахнет? Спрашивает, потому что самому почувствовать теперь запах не представлялось возможным – из органов чувств у него работали только два, и то с трудом. Возможно, то было и к лучшему – он не хотел вспоминать, как пахла его сгоревшая плоть. Кеноби чуть отвлеченно рассматривает пышущий зеленью парк и мощеные дорожки, далекий горизонт, усыпанный белыми высокими домами с тонкими прорезями окон. Вспоминает рыжие скалы, навсегда оставшиеся в тумане памяти, что также обступали их когда-то давно, и губы сами складываются в легкую, печальную полуулыбку. Сейчас прошлое не ранит так остро, как прежде, и дело совсем не в прошедшем времени – Бен знает, что оно не лечит, как знает, что не ослабевает и вина. С чем-то ты просто учишься жить, потому что другого выбора нет. Он останавливает взгляд на блоке жизнеобеспечения на грудной клетке Вейдера и едва заметно вздрагивает, будто порыв прохладного ветра с водоема пробил его мурашками. С чем-то ты просто учишься жить. Бен не спрашивает, больно ли жить так. Хватает и того, что он разглядел в устройстве той темницы и пыточной, что по ошибке зовется костюмом, поддерживающим в чужом теле жизнь. И тем не менее, Кеноби никогда не смотрит с жалостью. Энакин не любил, когда его жалели, с самого детства. Гордый маленький житель пустынной планеты, смотревший на чужаков ощетинившимся зверьком. Теперь его и не угадать в той громаной черной тени, что следует рядом с Кеноби по выложенным светлым камнем дорожкам. Прошедшие стихийным бедствием события обточили их обоих, как ветер обтачивает камни до причудливых изогнутых форм. Бен вдыхает глубже. На нёбе легкой сладостью оседает пыльца. Вейдер мешкается пару секунд, словно возвращаясь к тем далёким временам, когда близость мастера вызывала в нём тёплые, совсем подростковые чувства, а после предлагает Оби-Вану свой локоть, словно какой-то даме. Возможно, это глупо. Но остатки человеческого внутри хотят вернуть хоть что-то из того, что у них было когда-то. – Похожи на гиацинты, – название само всплывает в памяти, крепко связанное с насыщенным ароматом ярких цветов, – будучи юнглингом я хорошо наловчился разбираться в растениях, но многое забыл с того времени. Запах... терпко-сладкий и свежий. Старается описать подробнее, передать аромат словами и незаметно для себя подхватывает чужую руку под локоть. Пальцы оборачиваются вокруг предплечья, и сквозь плотную ткань ощущается неживой металл протеза. По его, Оби-Вана Кеноби, вине. Бен не отдергивает руку, не хочет, чтобы его поняли не так, и кивает в сторону покачивающихся на ветру пестрых полудиких цветов, свободно растущих будто бы и без помощи садовников. – Вот эти, кажется. Те, что поярче, – старается отвлечься от собственной мешанины чувств, переключиться на что-то до того, как вина заставит его замкнуться, – они неприхотливы и ты точно видел их возле оранжерей раньше. Они идут совсем близко, и Вейдер почти ощущает, как вздымается чужая грудная клетка. Он отвык быть с кем-то так близко, исключая, конечно, медицинский персонал. И то, те всё равно побаивались его, словно за любую оплошность им грозила смертная казнь. Рядом же с Оби-Ваном было спокойно. В чужом взгляде Вейдер не видел ни страха, ни жалости. Лишь усталость и старую, будто бы покрытую теперь пылью, привязанность. Вернуться к прошлому они не смогли бы, то стёрлось, осталось на той песчаной планете, куда они никогда больше не вернутся. Но они смогут жить с тем, что есть. Вейдер, по крайней мере, научился. Даже если вина и тоска сжирали его каждый день, а воспоминания приходили кошмарами. Он вслушивается в чужие слова, пытаясь вспомнить, как пахнут гиацинты. Эти воспоминания остались где-то глубоко в сознании, запрятанные также, как и то, как пахли чужие волосы и какая на вкус кожа – там, куда Вейдер не заглядывал долгие годы. И куда заглядывает сейчас. – Видел, – подтверждает чужие слова, слабо кивая. Он помнит оранжереи в Ордене, помнит и то, что если бы Квай-Гон не поручил Оби-Вану заботиться и воспитывать его, то он и сам оказался бы в этих оранжереях. Там, куда отправляли всех, кто был “неугоден”. Всех, кто не смог бы стать рыцарем-джедаем, – красиво… Хотя в красноватом свете шлема те выглядят явно иначе, чем на самом деле. Они останавливаются около цветов, замирая, и Вейдер аккуратно отпускает чужую руку, но лишь для того, чтобы снять одну из своих перчаток. Те были объемными, крупными, словно попыткой сымитировать мясо поверх остовов кости – протезов. Цветы пахнут одурманивающе ярко, стоит подойти ближе, так, что во рту разливается чуть горчащая медовая сладость. Вместе с ней по грудной клетке растекается мягкое, солнечное тепло, куда слабее того яркого света, что горел в Кеноби раньше и обращаться к которому он более был не способен. Бен медленно кивает, подтверждая чужие слова. Красиво. А после взгляд прилипает к оголившемуся протезу, массивному, с плотными соединительными пластинами – он не похож на тот, что был у Энакина. Протезы больше не пытаются повторять контуры настоящего тела, имитировать его. Когда от тела не осталось почти ничего, этого и не нужно. Горло сдавливает, будто удавкой, и Кеноби напрасно пытается вдохнуть полной грудью. Робкий теплый свет внутри, что всегда прочно ассоциировался с Энакином рядом, вновь притухает, становясь тлеющими углями, чадящими удушливым дымом. Железные пальцы тянутся к одному из лепестков цветка, после – к стеблю, сжимая. И тот ломается, сминается под чужой силой, как много раз до этого сминались чужие жизни. Бутон падает на землю, приминается. И Вейдер радуется, что на лице маска, которая не позволяет увидеть боль. Раньше у него был лишь один протез, и тонкие, живые пальцы на здоровой руке, которые подходили для мелкой моторики. Железо же грубое, совсем неподходящее для такого – им можно было держать лишь меч. И это в очередной раз – напоминание о том, что прошлое не вернуть. Бен смотрит на упавший цветок с болезненной тоской. Красивый и свежий, он всё ещё дышит, живёт в пыли подсохшего на солнце грунта, и Кеноби испытывает укол болезненной, отчаянно горькой жалости, сожаления, которые предназначаются далеко не прекрасному гиацинту. Кеноби было тянется его поднять, но обрывает себя – без Силы он не сможет и такой мелочи, как скрепить сломанный стебелек тем фокусом, которому он научился, работая с растениями раньше. Сделанного и правда не воротишь, как не старайся. Остаётся только возиться в настоящем и с надеждой смотреть в густую и страшную тьму будущего. Длинные, мозолистые пальцы ложатся поверх протеза. – Давай, я помогу. "...Энакин, подойди, ты все дверные ручки уже переломал. Леди Амидале явно не понравится твоя грубая хватка..." Чуть надавить на металлические фаланги, поднося к другому стеблю. Осторожно, едва касаясь. Пройтись по лепесткам, медленно, чтобы не сорвать, собирая на кончики пальцев пыльцу. Чуть зажать между самыми кончиками зеленые листья. "...А теперь сожми мою ладонь так, чтобы я не получил перелом. Если струсил – так и скажи..." Прошлое не изменить, оно утекло сквозь пальцы песком. Но настоящее всё ещё теплится в ладонях, тянет за собой изменчивое будущее. Чуть изменить его поток под силам и бывшему старому джедаю. – Вот так. Его снова учат, его снова направляют, как и многие года назад, и Вейдер задержал бы дыхание, если бы мог. Потому что прикосновения Оби-Вана настолько трепетные, настолько осторожные, словно он касается Энакина, а не того, на чьих руках кровь юнглингов и множества джедаев. Вейдер не ощущает текстуру лепестков, не ощущает и чужую кожу, но то, как бутон под пальцами не ломается, приятно. Потому что он думал о том, что теперь его руки способны лишь на разрушение. Может, ему просто не хватало того, кто его направит. Палпатин до сих пор подсознательно вызывал отвращение. – Спасибо, мастер… – тихо, почти неслышно, словно боясь даже позволить себе маленькую веру в то, то всё теперь будет хорошо. Что теперь не будет бесконечной погони, цель которой столь призрачна, что теперь даже неизвестна. Возможно, они смогут найти новую цель вместе. "Мастер" отдается мурашками по позвоночнику. Кеноби замирает, пережитая острую тоску, что болезненно скручивается в грудной клетке, царапая изнанку рёбер. "Мастер." Он не слышал этого обращения очень и очень давно. Он знал, что больше его недостоин, как и звания джедая – он бы не доверил себе воспитание хоть кого-либо. Той горы ошибок, что он уже совершил, будучи "мастером", хватит на сотни жизней вперед. И всё, же, он не поправляет Вейдера. Потакает своей слабости, может, но теперь ему это позволительно. Его Эни... всё ещё его Эни под всеми холодными слоями костюма. И, может, их мысли совпадают, а может, Вейдер просто считал это с его сознания, что теперь открыто и почти беззащитно, о чём Бен постоянно забывает. Кеноби уводит чужую ладонь от цветка. Металл нагрелся от тепла его руки, так, что почти ощущается живым, и Бен тянет ладонь протеза ближе, пока не касается гладкой поверхности тыльной стороны губами, прикрывая глаза. Будь он чуть живее теперь, сумел бы заплакать, но слезы он исчерпал почти досуха и давным давно. Это поцелуй. Касание на каждую металлическую костяшку. Медленно. Трепетно. Словно к хрупкому, нежному цветку с тонкими лепестками. Даже ветер, кажется, замирает, стихает, зацепившись за тяжелые ветви деревьев, и Кеноби слышит лишь чужое равномерное дыхание, и каждый вдох – доказательством того, что его Эни всё ещё жив. Вейдер упускает момент, когда его руку тянут ближе. И он почти издаёт сипящий звук, когда видит, как Оби-Ван касается металла губами. Тёмного, холодного, страшного. Он сам старался не смотреть в зеркало в первые месяцы после “реабилитации”, с радостью лез в пыточную камеру, что по ошибке звали костюмом, лишь бы не видеть то, во что он превратился. Многие при его виде кривились в отвращении. Но Оби-Ван не кривится, он касается губами столь мягко, пусть металл и не способен почувствовать хоть что-то. И это заставляет Вейдера, вечно стремящегося вперёд, замереть. Он помнил, как когда-то очень давно также касался чужих рук губами. Будто бы в другой жизни и точно на другой планете. Между ними маска респиратора, и ситх почти не видит чужого лица – красноватый отсвет делает тени глубже, прячет в них чужое лицо, и это злит. Мужчина поднимает вторую ладонь, позволяя перчатке из неё выпасть вниз, придерживает её Силой. Его контроль в последние годы стал лучше, пусть Силу теперь он использовал куда чаще для других целей, куда более тёмных и осуждаемых джедаями. Маску он снимает осторожно, придерживая так, чтобы не навредить ни ей, ни своему лицу. Пара минут, не более, ему нельзя подвергать организм излишнему стрессу, контакту кожи с недружелюбной средой. Но он хочет видеть. Впервые хочет видеть своими глазами происходящее, а не скрываться за тем намордником, что на него нацепили. Бен забывает думать вовсе, когда видит, как настоящие солнечные лучи касаются серой обожженной кожи, высветляют ту до почти живого оттенка. Чужие глаза – светло-серые, куда бледнее тех, что он помнил. С тонкими темными прожилками у зрачка, словно обрывки неба незнакомой планеты, и бесконечно уставшие теперь, как у человека, оставившего за плечами целую жизнь. Кеноби не пугается, не уводит взгляда, смотрит так, как смотрел всегда – открыто и мягко, пускай усталость забралась и под его веки, спряталась в изломах морщин. Ещё один поцелуй в костяшку, поднося ту к губам. Прямой взгляд и проскользнувшая в нем решимость. И легкое движение вперед, ради которого приходится глупо привстать на цыпочки. Губы касаются щеки едва ощутимо, боясь причинить боль, но Кеноби позволяет касанию продлиться. В этом нет спонтанности, поспешности, и Бен опускается на полную ступню с легким выдохом, прикрывая глаза. И подхватывает сломанную веточку цветка, осторожно прижимая тот к груди. – Расточительно оставлять такую красоту здесь, – они всё ещё держатся за руки, и холодный металл нагревается в пальцах Кеноби. – Если мои навыки не затерлись, я смогу правильно его засушить. Слабая улыбка трогает губы. На память о серых глазах Дарта Вейдера.

***

Жарко. Душно. Жар Мустафара обжигает руки, ластится к лицу, и Энакин чувствует, как слезает кожа, слой за слоем, пока не обнажается нижний слой мяса. Пока боль не начинает становиться новой нормой, от которой не сбежать. Пока мыслей не остаётся. Их заменяет крик агонии, в котором тонет всё человеческое, растворяется так же, как исчезает привязанность к самому важному человеку в жизни. Энакин беспомощно перебирает культями, падает на землю, но всё равно держит лицо прямо, смотря на Оби-Вана перед собой с ненавистью. С тем чувством, что заменяет собой некогда росшую в сердце любовь. Одежда оплавляется, пристаёт к коже кусками, которые после будет невероятно больно отдирать. Волосы исчезают и, кажется, скальп сгорает вплоть до костей. Дышать становится больно. Жарко. Энакин видит перед собой Падме, тянется к ней металлической рукой, касается щеки. Холодной, мертвенно бледной. Совершенно не такой, как он её запомнил. Совершенно не такой, как он хотел бы её видеть. Холодно. Пусто. Одиночество сжирает изнутри, давит на него прутьями клетки, что по ошибке называют костюмом. Месть – единственное, что позволяет чувствовать себя живым, гонит его вперёд, год за годом. В каюте тоже холодно. В каюте тихо, лишь сиплое дыхание наполняет её стены. А следом наполняет и крик. Вейдеру часто снятся кошмары. Кеноби всегда спит чутко теперь. Шутка возраста или страх не вырваться из дурных видений, что подступают ближе, стоит хоть немного дать слабину, но все годы на Татуине он едва ли смыкал глаз, перебиваясь короткой, прерывистой дрёмой вечером и под самый рассвет. На корабле нет четкого времени суток, только смены, которые не касаются жилого крыла, и Бен и вовсе прекращает пытаться – дремлет по нескольку часов между долгими периодами бодрствования. Его ресницы трепещут и сейчас, когда он в очередной раз сворачивается в изголовье слишком большой для него кровати, запахнув полы свободных серых одежд покрепче. Давняя привычка, берегущая тепло в холодных ночах пустыни, когда второе солнце закатывается за горизонт. Сначала Кеноби кажется, что его снова посетил кошмар. Потому что он слышит крик его Энакина, приглушенный, но полный боли, будто прямо из недр его памяти. Он навсегда остался с ним, этот крик. Вместе с ощущением жара. Вместе с искаженным болью и гневом лицом человека, который был его семьей. И он всё кричит и кричит, и кричит, и Оби зажимает уши руками, жмурится до боли, молясь, чтобы видение прекратилось, умоляя своё сознание отпустить его. А после он просыпается. Скатывается на пол, путаясь в одеждах, сбито, загнанно дышит. Тихо. Кеноби вытирает повлажневшие глаза рукавом, пытаясь собрать себя обратно, кое-как выпрямляется. А после вздрагивает, снова слыша крик. Приглушенный, словно... Словно сквозь пару металлических дверей и широкий коридор. Он спешно вскакивает, и, не задумываясь, выбегает из каюты. Ему не стоит идти туда, и что-то внутри, что-то трусливое и липкое, подталкивает развернуться назад, оставить Вейдера наедине с его болью и его горем, которые тот заслужил, как и сам Кеноби заслужил свои. Но если бы Бен прислушивался к таким голосам, он не стал бы джедаем когда-то. И не оказался бы здесь, пожертвовав собой ради других. Защитное поле на входе щекочет кожу. Внутри холодно. Бен подходит к кровати, такой же бессмысленно широкой, как и его собственная, в полной уверенности, что поступает правильно. Потому что лежащий на ней человек корчится в агонии, и это больше, чем Кеноби может вынести. Ему уже приходилось успокаивать Эни после ночных кошмаров, когда тот был совсем юным. И после того, как потерял мать – тогда Оби-Ван почти дежурил у его постели. Кажется, вечность назад. Бен садится на смятое покрывало, умещает сухую теплую ладонь на чужой щеке. Не без ожидания того, что его легко придушат Силой или голыми руками, стоит Вейдеру вырваться из лап кошмара. Тормошить того, чтобы разбудить, тоже опасно – не с тем обилием жизненно важных трубок и проводов, что увивают тело во сне. Когда-то было достаточно использовать Силу – собрать ту на кончиках пальцев, касаясь чужих висков, успокаивая разум, так, что Эни, бывало, и не замечал, погружаясь в крепкий и глубокий сон. Сейчас Бен едва ли может закрыть и свой собственный разум – ошейник всё еще плотно прилегает к шее. И до того, как Вейдер вновь душераздирающе закричит, Бен склоняется к нему совсем близко. И целует. Он успокаивает собственное сознание, насколько может, надеясь поделиться этим хрупким спокойствием, влить хоть капельку через сухие, потрескавшиеся губы. На изнанке век алым заревом далекого пожара мелькают чужие воспоминания, эмоции, кружат вихрем. Вдох. Поцелуй мягкий. Сквозь руки утекают чужие образы, оставляют его в пустоте, и Энакин цепляется за них пальцами, стараясь удержать. Он цепляется за одежду Оби-Вана, тянет к себе. Пока не чувствует на губах тепло. И не понимает, что под пальцами настощая ткань. Не иллюзия, не кошмар, не воспоминание. А настоящий Оби-Ван, которого Вейдер видел теперь почти каждый день. Из плоти и крови, знакомый до каждой чёрточки. Ситх открывает глаза, делая глубокий вдох. Тихо пищит какой-то датчик. Но это не столь важно, как тёплое ощущение на губах. То, что, кажется, ему приснилось. Потому что Вейдер не верит больше в любовь, не верит в привязанности, даже если остатки человечности в нём тянутся к ласке, тянутся к Оби-Вану. "Энакин, я рядом, всё хорошо. Это всего лишь кошмар. Я посижу, пока ты не уснешь, обещаю" "Давай лучше расскажу про одну из миссий с моим мастером, я не знаю сказок." "Да, мне тоже снятся плохие сны. Всем людям снятся. Ложись рядом, если хочешь, будем прогонять их вместе." Выдох. Кеноби чуть отстраняется только тогда, когда чувствует, как расслабились чужие крепко сомкнутые челюсти. В темноте его образ резко очерчивается, становится для Вейдера ориентиром, как был когда-то очень давно. И он цепляется за него, не позволяя отстраниться. Не позволяя Оби-Вану снова покинуть своего ученика, оставляя его в темноте. – Что ты здесь делаешь? Вопрос бессмысленный, как и всё происходящее – Вейдер заслужил видеть призраки прошлого. Заслужил того, чтобы они разодрали его на части за все те ошибки, что он допустил. Но Оби-Ван всё равно пришёл, и ситх не может ничего поделать с тем, что чувствует облегчение. “Спасибо, мастер, сегодня я и правда спал лучше. Видимо, мои кошмары Вас боятся.” Воспоминания отдают болью, ей же – мысль о том, что он снова беспомощен перед Оби-Ваном. Потому что грудь открыта, потому что грудная клетка изуродована едва ли не больше, чем лицо. И если в темноте этого не видно, то можно почувствовать под пальцами. В плотную ткань одежды вцепляются металлические пальцы, сминают так, что та почти трещит. Кеноби почти заваливается на чужой торс и едва успевает выставить перед собой руки. Обожженая кожа бугрится под пальцами, кажется ненормально горячей и сухой, словно от долгой лихорадки. Взгляд глаза в глаза. В полумраке каюты, где едва теплятся несколько светильников в "ночном" режиме, очертания лица расплываются, а цвет радужки и вовсе неразличим – только серый блик света на белках. Кеноби будто выдергивает из дрёмы, окатывает ушатом ледяной воды – реальность становится слишком четкой, как и осознание происходящего. Он, пожалуй, не имел права успокаивать чужие кошмары теперь. На языке оседает горечь. Кеноби нечего сказать в ответ, и он чуть качает головой. – Мне всего лишь приснился дурной сон, – голос тих, чуть хрипловат от непродолжительного сна, – тяжело переживать его последствия в одиночестве. Он никогда не говорил Энакину, что пришел его утешать – знал, что гордость может не позволить тому принять помощь. Если Эни просыпался, Оби-Ван всегда говорил, что и сам страдает кошмарами или мигренью, и компания неспящего в этот час ученика будет только кстати. Будто он не мчался из своих покоев, чутко услышав крики или почувствовав волнение в Силе, потому что не смел оставить Эни один на один с теми страхами, что теснились в подсознании и вырывались только в ночной темноте. Энакин, конечно, никогда не покупался на такие уловки, да и Кеноби не сильно старался обмануть. Зато разговор не заострялся на снах, перетекал с одного на другое, пока Энакин не засыпал. Почему-то подсознательно Вейдер не хочет, чтобы Оби-Ван видел его таким. Потому что как бы он не говорил о том, что Энакина Скайуокера больше нет, именно он лежит на кровати, увитый трубками. Именно он, беспомощный и боящийся снова кошмаров. Под пальцами – рубцы ожогов. Его юному падавану никогда бы не смог присниться тот кошмар, что сейчас приходится называть реальностью, единственной и жестокой. – На Татуине холодные ночи. – Ладони покоятся на широкой груди, и мужчина замирает, прислушиваясь к ощутимо бьющимся под ребрами сердцем. Совсем настоящее, не имплант, – от холода всегда спишь хуже. Тук-тук. Глухой звук под пальцами. Тук-тук. Кеноби опускает голову ниже, занавешивается отросшими волосами, и те, наверное щекочат чужой нос. Хочется услышать ближе, удостовериться, почувствовать. – Хотя у стариков сон всегда беспокойный. Оби-Ван прибегает к старым уловкам и губы трогает лёгкая улыбка – Энакин не верил этим уловкам и раньше. Он помнил, как просыпался от кошмаров, помнил, как ему не хватало материнского тепла, а дом казался столь далёким. После домом стали объятия его мастера. Корабль Империи не смог стать ему домом, каюта напоминала скорее клетку. Или конуру, в которую на цепь посадили бешеную псину. И только с Оби-Ваном это место стало чуточку терпимее. Кеноби не замечает, как расстояния не остается вовсе, и он чувствует собственное теплое дыхание, что отражается от чужой кожи. И, не задумываясь, жмется губами к путанной вязи шрамов, к месту, где у всех людей под слоем костей и мышц стучит сердце. Тук-тук. Сокращения ощущаются на губах, и только сейчас Кеноби понимает, насколько те неровные и слабые, словно сердце работает на износ, словно каждая секунда, каждый удар для него – чудо. Оби-Ван думает, что стоит оторваться, потерять ритм, и сердце остановится. Глупо, спонтанно и совсем не по-джедайски. Джедаи не боятся терять. Кеноби знает, что во второй раз судьба не даст найти его Эни снова, это и так слишком щедрый подарок после всего, что с ними случилось. – Я здесь, Эни. Я здесь. Едва различимым шепотом. Тук-тук. Вейдер словно наконец может дышать полной грудью, даже если объем его лёгких стал совсем небольшим. Но Оби-Вана это, кажется, совершенно не волнует. Ситх перестает сжимать чужие одежды так крепко, смещает руки на чужую спину. И чувствует прикосновение губ. К тому уродству, что видел каждый день в зеркале. К тому, что следовало бы игнорировать. Но Оби-Ван касается так мягко, что сердце под слоем изувеченной кожи ему отвечает. Тихими ударами, почти неслышными, но тому, кажется, хватает и этого. Вейдер замирает, словно боясь спугнуть мастера. Когда-то также аккуратно он сам касался чужого лица губами, не зная можно ли коснуться губ. Когда-то, будто бы в прошлой жизни, мастер ему позволил. И Вейдер также позволяет сейчас Оби-Вану искать своего Эни в том чудовище, что остался от него. Энакина Скайуокера больше не существовало. Или Вейдер хотел, чтобы не существовало, потому что вместе с ним ушла боль, ушла любовь, оставляя после себя лишь пустырь ненависти и гнева. Так было проще. – Останешься на ночь? – Спрашивает тихо, но точно зная, что Оби-Ван услышит. Всегда слышал. Кеноби касается чужой груди лбом, склоняясь над Вейдером, словно в молитве, вслушивается в мерный писк датчиков и едва слышное хриплое дыхание. Каждый из них – знак того, что Вейдер жив. Что его Эни жив, какое бы имя он себе не выбрал, какую бы не выбрал сторону. Бен слишком долго жил с мыслью о том, что погубил его, и, может, так оно и было – каждый ожог на чужой коже был его виной. Тогда, в жаре Мустафара он не нашёл в себе силы прекратить чужие страдания, и полный боли крик снился ему каждую ночь долгие недели, убивая с той же медлительностью, с которой погибал сам Скайуокер, пока вести о том, что ученик Палпатина жив, не докатились и до Татуина. И потому теперь возможность слышать чужое сердцебиение кажется спасением. Сегодня он точно не смог бы уснуть. – Останусь, – прикрывает глаза, чувствуя тяжелое касание пальцев протеза, которое кажется неожиданно успокаивающим, – думаю, мои кошмары испугаются лорда ситхов. Пальцы смещаются выше, ведут по спине. И его мастер сильно похудел, иссох, словно Татуин вытянул из него все соки. Или это сделал сам Энакин, допустив свою самую главную ошибку – обратился к Тьме. Пальцы прослеживают позвоночник, ведут выше, к шее. И зарываются в отросшие пряди, как когда-то давно, мягко поглаживая. Он помнит каждое их мгновение наедине, даже если хотел забыть. Даже если эти воспоминания были похоронены вместе с прошлым. Но у них всё ещё было будущее. Мужчина выпрямляется, и не решившись перелезать через Вейдера, чтобы не отдавить важный провод или трубку, обходит кровать. Стоило бы остаться на самом краю, но Бен жмётся ближе, под бок, как когда-то – как бы Кеноби не пытался держать дистанцию, на утро Энакин все равно оказывался совсем рядом, обвив своего мастера руками и ногами, щекотно сопел в шею и игнорировал любые возмущения. Кеноби осторожно укладывает ладонь на чужой груди, и, подумав, умещает голову, ухом прижимаясь к чужой грудной клетке, согреваясь чужим теплом. – Надеюсь, тебе не тяжело, – тихо-тихо, едва разлепляя губы, – постарайся поспать ещё немного. Вдох. Несколько ударов сердца. Выдох. Оби-Ван приподнимается на локте и мягко, едва касаясь, оставляет на чужих губах поцелуй на ночь. – Спи крепко, Энакин.