До Мажор

Well, I have a story you might think is boring but I'm gonna tell it to you anyway. *

Итак, Россия. Да, я был наслышан об этой стране и от родителей, и от друзей, и от СМИ. Вообще, тяжело не знать про, как там в гимне поётся, «священную нашу державу»? Про неё, да. И не то чтобы я не хотел её живьём увидеть. Наоборот, для человека, облетевшего чуть ли не весь мир за пятнадцать полных лет своего существования, но имевшего честь видеть территориально самую большую страну света исключительно на географических атласах, это естественное и, самое главное, обоснованное желание. У россиян чудной язык (а русский мат, как известно, славится своей зычностью и экспрессией), нет двенадцати времён у одного события, да и сама страна играет в мире, с исторической точки зрения, не последнюю роль. Я всегда хотел увидеть Кремль и Эрмитаж вплотную, ведь их наверняка расхваливали не просто так, посетить Оружейную палату, города-герои, прочие достопримечательности. Просто посетить, знаете, посмотреть, чем живёт другой народ, и почему этот народ кто-то пламенно любит, а кто-то ненавидит до плевков сквозь стиснутые зубы. И мне нравилась идея смотаться к маме на родину, потому что она, будучи чистокровной русской женщиной, могла бы привить во мне любовь (или отторжение, как знать) к своему дому. Она у меня вообще очень хорошая и так далее, и тому подобное. Я понимаю, что нашёл в ней отец (в противовес я не понимаю, как именно он смог влюбиться), и почему их любовь настолько нежнятно-тошнотная, а поцелуи слюнявы до такой степени, что я всегда отворачиваюсь. Но переезжать из-за этого? Когда я говорил, что был бы не против турне в Россию, я имел ввиду недельку пожить в московском отеле, недельку в петербургском и недельку в казанском, а не прописаться там, Бог весть где. Нет, переезд в мои планы не входил, особенно теперь, когда я твёрдо решил, что меня ждёт Германия, Гарвард и успех, к которым надо стремиться. И променять Европу, променять Италию, Милан на какой-то российский городок, которому депрессивные подростки подгоняют «под атмосферу» такие же депрессивные и "точно не гротескные" картинки по запросу «Russia dark aesthetic», — это как променять сокола на кукушку. Но, что до отца, то его это не смущало, и насчёт моей дальнейшей университетской учёбы он и вовсе исчерпывающе заявил, что границы закрывать не собирается, и только мне ударит совершеннолетие, я, даже не попрощавшись, могу брать билет в один конец и ехать учиться хоть в Индию, если больше в жизни в СНГ меня ничего не смущает, но я обязан уважать решение двух из трёх членов нашей семьи, согласиться с мнением большинства, и нос не воротить, и рот не разевать. Впрочем, если не углубляться, кроме этого нюанса меня действительно ничего не смущало, потому что я плохо представлял, что по идее должно было бы стать моим камнем преткновения. Я неплохо говорю по-русски (упустим все эти склонения, спряжения и грамматику), пару раз общался с россиянами и, как уже упомянул, был нагружен приблизительными взглядами на страну, благодаря неограниченному доступу в Интернет. Хотя последнее, скорее, омрачало. Нервировал факт, что у меня не было своего определённого мнения по поводу России, потому что если американцы боготворили все города, начиная Москвой и заканчивая Петрозаводском, россияне готовы были бежать что из этого самого Петрозаводска, что из столицы. Кому-то не нравилась политика и власть, кому-то — ограничения, постепенно вводящиеся на территории РФ, связанные, вероятно, с той спецоперацией, о которой я что-то слышал, но не имел желания вникать. Но спорить с родителями, когда один — действующий убийца, вор «и Брэд Питт в одном флаконе», а другая с гражданством России — будем откровенны, себе дороже. Это стало не вполне значительной, но всё равно причиной, по которой я быстро согласился на внеплановый переезд, чему сейчас всё же очень удивлён. Обычно, если меня что-то не устраивало, там чуть не до скандала дело, но на своём я стоял до последнего. Сейчас я так не поступил, но, наверное, оттого, что меня изначально больше поставили перед фактом, нежели спросили моего мнения, да и мама всегда казалась мне совсем другим человеком, когда взахлёб рассказывала про «любимую нашу страну», а в тот день и подавно я видел её особенно особенной, желающей добиться, очевидно, моей положительной реакции на родительское решение. У неё, как это сказать, глаза светились до такой степени, что мне не хотелось закатывать свои и грубо втирать ей о том, что я, между прочим, своим согласием подписываю себе смертный приговор, что оставляю здесь всё, что было мне дорого, и что и третье, что и пятое, да и вообще мне не улыбается учиться заново жить в чужой стране, которая в этом плане меня вообще не привлекает. Скажете, излишне драматизирую? Мне тоже в тот момент показалось, что расчувствовался я не в меру, и надо бы останавливать мысленный поток жалости к самому себе, но. Я действительно был растерян. Я не хотел огорчать мать, наверняка подсознательно уже представляющую свою жизнь в России с нами двумя, но хотел остаться здесь, где провёл своё детство, где дышалось, как ни крути, свободнее, а люди казались роднее, симпатичнее и как будто счастливее (может, я бы даже назвал эту хотелку искренней, если бы чуть лучше представлял, что такое эта самая искренность). Поэтому, не зная, что чувствовать и испытывать, в итоге я кивнул настолько бессознательно, неосмысленно и пусто, что разом вытеснил все другие ощущения, и все эти бессознательности и пустóты вдруг стали моими проводниками на какое-то время. Так, я вообще ничего не ощущал, когда прощался с одноклассниками, не самыми, надо сказать, зверскими учителями и даже девочкой, которая мне почти нравилась романтически. Я даже не помню, как я реагировал на эти сопли и лизанья, зато отчётливо запомнил, как со всех знакомых мне лиц я считывал крайне наигранные эмоции, пока доживал последние итальянские дни до переезда. Хочу сделать небольшое лирическое отступление и пояснить, что о мамином желании вернуться в Россию было известно нам с отцом ещё когда мы жили в Йорке. Это желание приобретало всё больше и больше серьёзности и весомости день ото дня, и я уже смирился, что от родины я оторван окончательно и бесповоротно, без права напоследок в ней оказаться. Однако, вопреки всем своим пессимистичным ожиданиям, я не только смог задержаться в Италии на два года, проучившись в прежней школе в прежнем классе, но и даже паспорт умудрился успеть получить в Милане. Возвращаясь к тому, от чего я отвлёкся, почему-то мне казалось, что я совсем не запомнился никому, даже той своей школьной интрижке с рыжими волосами. Но я всегда любил себя накручивать. Может, мне просто стоило покреститься. Ещё я отчётливо запомнил раннее утро, 04:04 на часах, и как я отчитываюсь тогдашним друзьям, что всё, «в такси, в аэропорту, в самолёте». Помню смену часовых поясов, помню апельсиновый сок на борту, помню Arctic Monkeys в наушниках и ещё то странное чувство опустошения, когда до меня полноправно дошло, что дом оказался за тысячу километров от меня. Это странно, потому что я не испытывал такого в Штатах. Видимо, на тот момент был ещё совсем несмышлёнышем. Да и прямо скажем, где США, а где Россия. Уж простите, но для меня они больно далеко друг от друга. Наверное я должен был радоваться в какой-то мере. Мечтал же посетить другую страну? Считай, посетил. Но без этой мечты я смог бы прожить, эту мечту я мог бы осуществить всегда, было бы желание, и теперь, когда она была исполнена, но гиперболизирована, удовлетворённым я себя, как ни старался, не ощущал, вследствие чего и радости не было. Зато мама светилась ярче тысячи солнц. Помню, как в тот момент я подумал, что это стоило моих терзаний. Ничего не смогу сказать про экзамен для меня-иностранца, разве что был он сдан не без помощи посторонних связей, денег и запугиваний всех, кто его принимал, главой семьи (ваша взяла, признаюсь в том, что я — ноль в практической части русского языка!). Ещё одна корочка, причисляющая меня к полноправным гражданам другой территории, оказалась у меня, однако её наличие, откровенно говоря, ничуть не облегчило мне адаптацию на новом месте. Объясняю. Во-первых, на нас косились! И косились не как в, скажем, Неаполе или Нью-Йорке, при виде моего отца, мамы, меня самого или всех вместе. Не со страхом или таким уважительным взглядом, что возникало ощущение, что за нами или ангелы летали, или сам Иисус по пятам ходил, но с каким-то отвращением, извращённым интересом и злостью в глазах. Это даже звучит позорно, потому что такое косоглазие развито было у всех, кто знал или хотя бы подозревал, что мы с отцом иностранного происхождения. Особенно ярко оно проявлялось у наших соседей по этажу, а в меру ярко — у прочих соседей по дому. Если бы я не был настолько эгоцентричен, вероятно, боялся бы или хотя бы стеснялся выходить на улицу: меня, кажется, ненавидели. Знаете, что существует такая вещь, как чат жильцов, где скидывают всякие бытовые обязаловки, объявления об отключении света или ремонте лифта, ну и там далее по списку? Наш дом тоже такой имел, пускай и строчил туда только сам управдом, гоняя перекати-поле, но с нашим появлением этот чат, кажется, увидел свои лучшие дни, потому что каждые двадцать четыре часа фамилия моей семьи светилась в беседе, благодаря чему группа была активна. Если на лестничной клетке что-то случалось, ну например, датчик не хотел включать свет, когда жилец разделывался впотьмах со связкой ключей, это непременно значило, что нужно винить не абы кого, а «тех агличанинов из семьдесят седьмой» (хамство то ещё, потому что мы — итальянцы, Америка была просто местом временного, как оказалось, жительства). Если во всём доме экстренно и аварийно рубило отопление или, в связи с проверкой труб, горячую воду, во внимание это не брали, и подозрения в случившемся опять падали на «англичанинов из семьдесят седьмой». Нередко дело доходило до разговоров о том, чтобы наведаться к нам на квартиру лично, уж не знаю, с какими целями, но никто так ни разу и не дошёл. Отец шутил, что испугались проснуться с ножом у горла. Мама хохотала, поддакивала, что успевают вспомнить о её русских корнях, а своих трогать — это, мол, грех на душу брать. Я быстро понял, что весь этот сыр-бор был связан непосредственно с моей национальностью, хотя причинно-следственную связь не выявил, а потом всё и вовсе утихло. Мы никогда не вступали напрямую в конфликты, хотя лично у меня язык чесался, здоровались со всеми, кого встречали у подъезда и в подъезде, поддерживали лифт, и, видно, завоевали с божьей помощью доверие жильцов. Тогда же моя жизнь меньше стала напоминать цирк шапито на колёсиках, и пришла пора снова думать о том, как обзавестись тем уважительным отношением к себе, которого я заслуживаю, ну и как реализоваться в России, пока я здесь. Я не могу назвать себя целиком и полностью творческим человеком, но задатки у меня определённо были, а таланты я в землю не зарывал, поэтому, перебрав тысячи вариантов, в решающий вечер я наконец заявил родителям, что хочу гитару в руки и играть. До этого моя душа принадлежала фортепиано, и они, конечно, пытались вновь посадить меня именно за него, дабы продолжать «держать яблочки» и играть бетховенские сонаты, но, продискутировав с отцом на тему «Почему не клавишные?», я, довольный, остался ждать, когда шестиструнная классическая попадёт в мои руки, потому что папа, вопреки своим ожиданиям, потерпел-таки в споре поражение (не люблю это прилизанное «папа», не знаю, что это на меня нашло). Ждал я недолго, и в музыкальную школу меня приняли сразу, хотя и с нескольким недоверием: «За четыре-то года практически невозможно ничему научиться. Профессионального игрока не обещаем». Смутило ли меня это? Ни на йоту. В общеобразовательную я, ясное дело, не ходил (на семейном совете пришли к выводу, что сначала адаптация, а потом русские языки и химии), от того и времени у меня на саморазвитие должно было оставаться предостаточно, поэтому я твёрдо решил зубами вгрызаться в инструмент, чтобы за четыре года играть получше некоторых восьмилеток, грезящих о музыкальном колледже, вероятно, даже во снах. Я, по-моему, не упоминал. Я очень люблю музыку. Так что вот я, итальянский мальчишка с поистине уникальной внешностью, сидящий в кабинете перед той, кого все последующие годы буду нарекать Алёной с друзьями, Алёной Александровной на уроках и vaffanculo [1] в мыслях. И ещё одна причина, по которой Россия казалась мне удивительно интересной страной: русские имена звучат как-то обыденно, просто, что ли. Не броско, но при этом утончённо, хорошо характеризуют человека. И хотя, как и везде, в группе из двухсот пятидесяти человек найдётся сто Алён и сто пятьдесят Алин, я свои слова всё равно назад не возьму. И именно тогда, когда я начал читать имена на рекламных стендах, произносить их вслух (до этого я делал это крайне редко и, в основном, это были интерпретации на итальянский, английский или, в крайнем случае, французский язык), я понял, как же сильно я выделяюсь среди тех, кто будет меня окружать ещё четыре битых года минимум (хотя я бы предпочёл максимум), по всем параметрам. У меня в американской школе, где я проучился пять лет, в параллельном классе существовал мальчик, коренной англичанин, но с именем Владислав, его ещё дразнили часто и с иностранцем путали, с россиянином, то бишь. Так вот, я бы, может, и сказал, что встал на его место, но меня не дразнили. При этом на меня обращали внимание и если не Бога во мне видели, то явно считали моё появление в ДШИ чем-то вроде пришествия второго. Я думал, что построить авторитет будет тяжелее, чем ударить палец о палец, но когда какие-то маленькие девочки лет семи начали в коридорах перед уроком сольфеджио шептаться о том, что восхищаются «вон тем крутым гитаристом», что влюбились, и прочая умалишённая белиберда, а местный ансамбль скрипачей, состоящий по большей части из одних только девчонок, которые, якобы, держали под каблуком всю школу, наперебой брали мой юзернейм в Телеграме, строили глазки и подозрительно вились вокруг меня ужами, я понял, что не сегодня-завтра на руках меня будут носить все учащиеся вперемешку с педагогическим составом, у которого я тоже зарекомендовал себя как талантливого, способного, но дерзкого и хамоватого подростка. Но. Я не хвастаюсь. Внимание вышеперечисленных личностей не для гордости повод, а для слёз или истеричного смеха (за исключением педагогов, разумеется). Те же скрипки, о которых я, помяните мои слова, уже через два месяца буду отзываться со скрипом в зубах. Они вообще дальше своего носа и смычка ничего не видят, а я тут разошёлся до слов об обожании. Повезёт ещё, если ни одна из них не предложит мне встречаться и не решит скинуть свои нюды (у меня таких практик в школьной жизни хватало, ибо красоты у меня не занимать, как и умения корчить заинтересованность в человеке), а потом не побежит к другому, «менее возвышенному» мальчику, у которого волосы покудрявее и лицо полюбезнее. Словом, меня удовлетворяло сложившееся обо мне единогласное мнение, но не удовлетворяли люди, которые это мнение, собственно, сложили. Но привыкать к новому коллективу для меня не ново, я быстро смирился, и даже заобщался с парой наименее придурковатых личностей, но больше для собственного просвещения в «дела музыкальные», а не чтобы выстраивать крепкие отношения. В остальном же всё шло, без преувеличений, как по маслу. Я никогда не бросал занятия на полуслове (в подтверждение тому — если помните мой образ несостоявшегося пианиста — несмотря на все «яблочки», я могу сыграть по памяти весь репертуар Ханса Циммера и даже больше), имел, всё-таки, начальные знания в теории игры на гитаре, был в курсе базовых приёмов и упражнений, так что заложенный старт ощутимо так упростил моё учение, да и учитель у меня — сказка, какой бы площадной бранью я её ни крыл. Добрая, поддерживающая, всегда в меру готова поболтать. Все такие, хотите сказать? Я когда видеороликов в ТикТоке насмотрелся о том, какие обычно русские педагоги-гитаристы, типа, что играют они только каверы на песни Цоя и часами болтают о своей жизни вместо занятий (особенно мужчины, у которых такие вот монологи начинаются с рассказов про разводы с жёнами и заканчиваются сюжетами про попойку в бане на новогодних праздниках), тоже так думал. Но даже если это так, то моя музыкалка была, по всей видимости, аномальным местом, потому что все остальные педагоги по классу гитары, помимо моей Алёны, чуть ли не с землёй тебя сровнять были готовы. Кроме того, там из мужчин только директор обитает и пара людей из оркестра (о них в другой раз), и все суровые настолько, что убиться. Поэтому я имею все основания сказать, что сорвал джекпот. А Алёна — что получила лучшего ученика за последние так десять лет своей работы из тридцати двух точно. Но год заканчивался, а друзей я по-прежнему так и не заимел, потому остыл к их поиску. От прежних же знакомств я открестился навсегда: переезд действительно лишил меня тех, кого я считал своими близкими. Мы не списывались, не созванивались, и я так прикинул, что, наверное, и не были мы никогда близки, раз не нашли друг для друга времени, чтобы просто справиться о банальном самочувствии или настроении. Тогда же настал момент, когда я начал слышать разговоры родителей с интервалами от беспокойства до тревоги касаемо моей хромой социализации и полного отсутствия понимания, как она вообще работает и зачем нужна. Я не был прямым участником бесед на эти темы, никто из участвующих в ней меня к обсуждению присоединиться не приглашал, но у меня не получалось не подслушивать бессознательно все те вздохи, мне адресованные, доносящиеся с кухни около девяти вечера. Таким образом я улавливал, как родители вспоминают выявленную некогда врачом эмоциональную глухоту (всё ещё не до конца понял, что это), как приписывают мне безразличие к людям, которое «не доведёт до добра, и поверь мне, зная нашего сына, он к двадцати годам от одиночества завоет», что-то ещё, и однажды мой слух даже засёк какое-то предложение на тему того, что переезд был ошибочным и, к тому же, подсознательно травмирующим событием, и отсюда все проблемы льются. Очень скоро меня как бы невзначай начали за завтраками, обедами и ужинами спрашивать, не появилось ли у меня кого хоть в каком-то плане, хотя бы кого-то вроде знакомого, но я глотал вареники с картошкой, мантрой повторял слово «нет» или просто мотал головой, лишь бы отстали. Врать я не видел смысла, а объяснять причину моей "нелюдимости" — то есть называть поголовно всех из окружения тупыми, фриковатыми и недостойными меня, де'Карли, — значило встретиться с негодованием отца и всплеском рук матери. Мы всегда ставили себя выше других, но класть руку на сердце и заявлять об этом, пусть и не напрямую, пусть даже в узком семейном кругу, почему-то воспринималось как непростительная грубость и хамство. С каждым моим шагом очертания букв на миниатюрной горе становятся всё прорисованней на фоне свинцового неба. Игнорирую поднимающийся ветер и последний день августа, вышагиваю по набережной, которая, на удивление, имеет вполне сносный вид, разглядываю мутную воду внизу, покрытую рябью. Шарики наушников, так кстати оказавшиеся у меня в кармане брюк, притупляют городской гул Улицей Восток — кажется, не вполне стандартный выбор русской музыки для иностранца [2]. Мысли не вяжутся, разваливаются на половине, а новые появляются в пустой голове уж больно хаотично. Я успеваю задуматься о том, что завтра сентябрь, что мне хочется карбонары, о девятом классе, который, однако, не удастся пересидеть дома, о чайках, заправляющих этой частью города, но всё равно вызывающих у меня удивление: река ведь, какие могут быть чайки? Я останавливаюсь, облокотившись о парапет и склонив голову набок. Плохо, размыто, но всё-таки уловимо моё отражение на водной глади. Пока аккорды звучат один громче другого, и текст въедается в память, эта картина выглядит почти атмосферно: Падаю вниз, ставлю жизнь на реверс, Мой декаданс — моя прихоть, В то, что я вижу, не хочется верить, Твой город — Питер, мой город — Припять! Дёргаюсь бессознательно, как обычно бывает, когда застываешь невзначай, глядя в одну точку и абстрагируясь от мира. Небрежно привожу растрепавшуюся от ветра чёлку в божеский вид, делаю шаг назад и не спеша двигаюсь к остановке. Я, разумеется, по-прежнему неважно ориентируюсь в маршрутах городского транспорта, ровно как и мой отец, но такси, помедлив, отвергаю: дольше ждать, когда местный водила «закончит поездку и начнёт двигаться к вам», чем сто сорок четвёртый. Пока спускаюсь по высоченной лестнице, глазами ловя всё те же мелькающие в сгустившихся тучах очертания белых птиц, мысли сбиваются во что-то более внятное. Через почти год жизни здесь я в который раз понимаю: мне не нравится. Этот город не нравится. Он лишён изысков, чего-то особенного и ещё красок. Архитектура, дороги, искалеченные временем и колёсами автомобилей, и даже небо над головой — всё выцветшее, блёклое, и я невольно возвращаюсь воспоминаниями в пестреющий огнями центр Нью-Йорка, который, хоть и был для меня в некоторой степени привычным пейзажем, всё равно умудрялся вызывать во мне лёгкое восхищение, стоило задержаться там вечером. Контраст с нынешним моим местом положения был разительный, и я начал понимать тех, кто приписывает России весь этот мрак и ощущение безвылазной безнадёжности, чёрт бы их побрал. Была разница и в людях. У местных нет синего оттенка кожи или крыльев за спиной, но они по-прежнему разительно отличаются от тех, кого я видел в толпах на миланских перекрёстках или в римском метрополитене. Лица другие, ощущаются иначе. Я давно вышел из того возраста, в котором боишься отцепиться нечаянно от мамы и потеряться в незнакомом месте в окружении незнакомых людей, но теперь я испытывал нечто другое, не менее паршивое и, надо сказать, не менее пугающее: мне было некомфортно долго находиться на улице, ровно как и ездить на городском транспорте. В час пик я и вовсе между автобусом и такси начал выбирать такси, несмотря на переплату — не потому, что меня раздражают столпотворение, толкучка и «пройдите дальше в салон» (это обыденное явление для любого, кажется, города), а потому что мне душно в окружении чужих, в окружении россиян, как бы противоречиво мои слова сейчас не звучали. Это почти неприязнь, необоснованная, на ровном месте, но неприязнь, подкожная и оттого ощутимая. Я рассказал об этом маме. Она лишь покачала головой, и произнесла что-то на подобии: «Скоро привыкнешь. Это нормально, когда из роскоши перебираешься в нечто более... приземлённое». Приземлённое, как же. Я почти уверен, что она хотела сказать что-то более броское, скверное и порочное, но из любви к стране, а может, чтобы не вызвать у меня какой-нибудь выброс агрессии — мол: «зачем тогда было вообще переезжать, если даже ты говоришь, что здесь хуже?» — она тщательно подобрала словечко помягче. Пытался также понять, что чувствует отец, но и здесь сходств с собой не обнаружил: у него "акклиматизация" прошла на ура. Он смеялся, когда садился не на тот автобус или выходил на шесть остановок раньше положенного. Улыбался, когда ошибался переводом с рублей на доллары и наоборот, и либо выкидывал кассиру на пару сотен больше, либо на пару сотен меньше нужной суммы. Быстро устроился на новую работу, куда-то в банк, но вот что до криминала, то я не уверен, что он завязал — это не алкоголизм, в конце концов, и денег касается, причём немалых. Я много раз видел его излюбленный пистолет, в открытую валяющийся где придётся; ради интереса даже проверял на «работоспособность» — он всегда был заряжен на всю обойму. Слышал, как он разговаривает по телефону с другом семьи, которого хлебом не корми — дай выкрасть деньги из банка и потом слить их в казино в один присест, о чём-то выходящем за рамки закона однозначно. Чувствовал, как он напрягается и долго потом оглядывается по сторонам, стоит только ему вдали приметить людей в погонах. Всё это, впрочем, даже к лучшему. Мне нравится чувствовать себя нестандартным ребёнком с родителями, отвергающими закон. В детстве я часто болтал об этом с другими ребятами — сначала в детском саду, затем в школе. Стесняться или опасаться было нечего: Милан подавно славится высоким уровнем преступности, а в США двухмесячным детям вместо погремушки всучают карманные ножики, потому я трепался без утаиваний. В России же это, нутром чую, воспримут за шутку пациента из палаты номер шесть в лучшем случае, а это кромешное неуважение ко всему моему родовому древу, так что мне лучше заткнуться. Я замедляю шаг, подходя к остановке. Маршрутка подъезжает быстрее, чем я планировал, и даже пустая. Одёргиваю себя моментально: конечно, пустая. Это же конечная. Заскакиваю, занимая место у окна и отворачиваясь к нему тут же. Уже на следующей остановке сюда завалится толпа всевозможных возрастов, а я не готов это лицезреть. Не глядя сменяю песню в наушниках. И снова «Восток» пришибленно вещает, под стать моему скверному настроению и не менее мрачным мыслям: Ты вышел из дома и встал на гвоздь, По подворотням пули свистят, Прячь от осколков берцовую кость, Ноги утри об изорванный стяг. На следующей остановке, как я и предсказывал, завалился народ, однако ни один не взглянул на свободное место рядом со мной. Краем глаза уловил зырк девушки лет тридцати, в котором отчётливо читалось: «Боже, ещё и глаза красные». Снова уставился в окно, на котором начали проявляться мелкие капли воды. Дождь. Я без зонта. И ехать минут сорок, как раз, чтобы мелкое накрапывание превратилось в ливень. Блеск. В который раз убеждаюсь, что даже природные явления против меня в этом городе. Пока стоим на светофоре, звонит мама, осведомляется, где меня ноги носят и просит купить яблок. Затем бросает: «Приедешь — такое расскажу! Отец твой — невероятный человек!» и отключается. Уголок губ своевольно тянется вверх, взгляд смягчается, и я издаю тихий смешок, глядя на завершённый вызов. Наверняка, меня ждёт история о том, как этот невероятный человек опять заблудился в трёх прилавках магазина или куда-то свернул на абсолютно прямой улице. А что вы хотели? Мафиози тоже люди. Сгинь, Д'Карли [3]. Девы Марии ради. Я могу тебе помочь. К хуям твою помощь, чувак. Сгинь. Просыпаюсь я от того, что автобус неудачно задевает колёсами какую-то дорожную яму. Моргаю растерянно, прикладывая почти нечеловеческие усилия, чтобы разобраться, где я, чёрт возьми. Рядом со мной уже образовался какой-то пожилой мужчина. Глаза у него добрые, затуманенные разве что старостью и прикрытые морщинами, и я спрашиваю заспанно: ─ Простите? Не подскажете остановку? ─ «Художественная школа», молодой человек. Художественная школа, художественная школа. Насколько далеко это от моего дома? ─ А «Дом быта» это будет... ─ На следующей, молодой человек. Тьфу. Точно, наверное, в сердцах с меня посмеялся. Ладно, что уж там. Благодарю старика и встаю, пошатываясь, ухватываясь за поручень. Как я не признал местность за окном и не вспомнил остановку, которую только за прошедший июнь проезжал по два раза на дню? Смахиваю всё на сонливость, расплачиваюсь наличкой и слетаю со ступеней под, как и ожидалось, разыгравшийся дождь. Он быстро приводит меня в чувство, и вот я уже вспоминаю и о маме, и о её просьбе и обо всём на свете. Хмурюсь, только теперь осознав, что назойливый шум в моей голове — не что иное, как по-прежнему играющий трек, но ни название не материализуется в отяжелевшей голове, ни автора я не могу вспомнить, ни слов разобрать не могу. Отключаю это смутное нечто, чем бы оно ни было, убираю наушники в кейс. В магазин забегаю, попутно проверяя баланс на карте — не потому что думаю, что денег на ней нет, а наоборот: потому что знаю, что там лежит что-то в районе десяти тысяч. Помимо яблок итогом в чеке совершенно случайно оказываются полюбившиеся мне в последнее время конфеты с алкоголем и «Красный бархат»: подсластить завтрашний День знаний. Если повезёт, десертом смогу ухватить две-три MS-ки из пачки, которую отец всегда оставляет на балконе — открытую, с вытащенной как бы напоказ одной сигаретой — заходи, бери, кто хочет. Закупка положительно сказалась на моём настроении. Теперь оно было приподнято. Слезливое небо и размокший асфальт больше не играют роль раздражителей, но я всё равно иду широким и быстрым шагом, лавируя между людей с раскрытыми и пестреющими всеми цветами радуги над их головой зонтами. Ветер клеит мои разметавшиеся чёрные пряди к лицу, и я в который раз отплёвываюсь от одной из них, настойчиво лезущей мне в рот. В квартире на одиннадцатом этаже искусственный свет заменяет солнце, присутствие родных — тепло, которого именно сегодня мне не хватало, как и многим горожанам: шутка ли — шестнадцать градусов по Цельсию, ветер с утра и осадки в девяносто процентов. Мне моментально становится невыносимо хорошо, и я даже прекращаю чувствовать влагу на своих волосах, хотя улавливаю, как отец бурчит что-то про то, что сейчас привяжет меня к батарее, чтобы я высох быстрее. Вместе с тем, сквозь подступающее спокойствие, чувствую, как он забирает из моих рук пакет и торт, перевязанный магазинным стрёмненьким бантиком. Галантно отказываюсь от его «батарейного лайфхака» и проскальзываю в ванную. Закрывая дверь, прислоняюсь к ней спиной, в блаженстве закрывая глаза и вдыхая запах не в меру ароматного геля для душа — никогда не обращал внимания на этикетку, но это вроде бы карамель. На мгновение, всего на мгновение позволяю себе перенестись в Италию, где раздражение я испытывал куда как реже, а дождливые дни радовали куда как больше. Я почти счастлив.

***

Меня зовут Риккардо де Карли. Сейчас мне пятнадцать. Если бы у возраста был вкус, то конкретно этот напоминал бы гречневую кашу с зефиром. Я родился в Милане, жил в нём до семи лет, потом мы переехали в Нью-Йорк на пять лет, а затем снова вернулись. Потом ещё раз переехали, на сей раз в Россию. Я играю на фортепиано, гитаре, а за это лето, благодаря Робертовичу, я пополнил этот перечень ещё и басом (Робертович — это такой нестареющий дядька, типа Дориана Грея, которому на вид можно дать далеко за полтинник. Впрочем, ему, наверное, столько и есть, и я уверен, что мне удастся рассказать о нём более подробно чуть позже). Я — сын мафии, и если бы я оказался в посредственном, низкосортном, но облюбованном малышнёй дарк-романе, это непременно бы на что-то влияло или хотя бы было поводом для гордости. Сейчас лучше прикусить язык, не болтать об этом лишний раз и слиться с посредственным образом простого девятиклассника, что с седьмого класса стреляет сигареты у родителей (только у родителей, к слову: современные школьники курят паршивые низкосортные сигаретки, которые я даже под дулом пистолета в рот не возьму, ибо знаю себе цену). Я люблю пересматривать «Dangerously Yours», себя и, пожалуй, непременно красных мармеладных мишек, потому сначала съедаю всех остальных, оставляя вишнёвых (это же вишня, да?) косолапых напоследок. Лето не люблю, потому что до поганого жарко, зиму — потому что до поганого холодно. Газированную воду не люблю, потому что ей не напиться, ещё не люблю голубей и кошек. Моя среда — это музыка и точные науки, вроде физики. Мой узнаваемый почерк — смятый и втоптанный в землю окурок и блестящие огрызки от упаковки жвачки с кокосом и клубникой, чуть реже — с мятой. Я ни с кем не дружу и не собираюсь дружить, зато я наизусть знаю, в какой тональности сколько знаков альтерации при ключе. В До-мажоре, например, их ровно столько же, сколько у меня друзей. И, чтобы это не звучало плаксиво, просто на всякий случай скажу, что тональность эта, несмотря на полное отсутствие диезов, по-прежнему мажорная.