До Мажор

Ни шагу назад, ни шагу вперёд. Страдать!

Я резко сажусь на кровати, надеясь, что в очередном грёбаном сне я не кричал. Кошмары, что постоянно пробуждают меня со всей своей серьёзностью, — явление, происходящее на постоянной основе, и ожидать от самого себя можно чего угодно. Кому сказать — не поверят, но ко мне, пятнадцатилетнему лбу, в спальню по-прежнему нередко вбегают родители (в основном мама), стоит мне издать подозрительно встревоженный и, ключевое, громкий возглас посреди ночи. Стыдно об этом кому-то рассказывать; впрочем, если переговорить с людьми постарше, выяснится, что причины моего «сна через раз» весьма существенные, хотя сам я их таковыми не считаю. Прислушиваюсь: птицы негромко чирикают за окном, в остальном всё спокойно, значит, никого не разбудил. А ещё значит, что на часах вряд ли больше четвёртого часа утра. Кошусь в сторону электронных часов, чтобы проверить: да, действительно — ровно половина. Будильник должен сработать в семь, но сна уже ни в одном глазу. Привычно, одновременно с тем прискорбно, но сделать я с этим ничего не могу, разве что поглотать таблеток, которые, впрочем, горькие и, кажется, не действуют. А может и действуют — не помню. Давно пустил это дело на самотёк и принимал прописанные лекарства лишь когда дела были совсем ни к чёрту: тогда эффективным казалось буквально всё. Брезжит голубизной рассвет. Я весь потный, футболка неприятно липнет к рукам, волосы — к щекам. Одеяло взбуровлено, и я позволяю себе тихий стон, потому что уже чувствую, каким весёлым в кавычках будет мой день после такого пробуждения. Ерошу чёрно-белые пряди на макушке. Достало искренне. Ничто в жизни не отнимало у меня столько физических сил, сколько забирал ночной кошмар — чёртов ночной кошмар с, зачастую, одним и тем же чёртовым сценарием. Я небрежно, вымученно роняю взгляд на розовую коробочку на тумбочке, должно быть, с прошлого года так ни разу и не открывавшуюся. С громким смиренным выдохом тяну к ней руки. Из блистера падает на ладонь одна таблетка, которую я сую в рот и глотаю со слюной, без воды, по привычке. Около пяти минут пятого проклятый седатив наконец решает подействовать. Всё-таки я ничего не ненавижу хлеще, чем ранний подъём и плавленый сыр. Первый заряжает меня негативом и агрессией на весь день грядущий, а от второго меня тошнит минимум половину этого дня. Я вообще плавленый сыр не воспринимаю, а когда он ещё и со вкусовыми добавками вроде колбас всех мастей или грибов — так хоть, что называется, молись и плачь. Я в принципе весьма придирчив к еде. Если верить маме, то этим я вдохновился у своего деда, который якобы воротил нос и от еды, и от её подачи, если вторая не совпадала с его восприятием: типа, не дай Бог котлета слева, а не справа от картофельного пюре лежала. А если картошка оказывалась ещё и не того сорта, к какому он привык, старик был готов душу повара съесть быстрее и много охотнее, чем это «отродье мира кулинарии». Сегодня две самые пренеприятные вещи из тех, что я перечислил, слились воедино. У моих родителей прослеживаются садистские наклонности время от времени, и по случаю начала осени они, видимо, вновь дали о себе знать, ибо я не представляю, как можно иначе истолковать коробку открытого сыра, часть которого уже распространила своё влияние на хлеб (не без угадайте чьей помощи). Ма улыбается с прищуром, видя моё сонное негодование, я обвожу глазами потолок и демонстративно распахиваю холодильник: есть же нормальный тильзитер на полке, зачем нарочно отворачиваться от Бога? Краем взгляда задеваю часы, на них восемь без пяти. У меня полтора часа на всё про всё, но и этого кажется катастрофически мало. На линейку я, впрочем, всё равно не иду (с ней у меня бы оставался уже час до выхода), ибо это бесполезная трата времени, которое ты проводишь тупо стоя по стойке «смирно» в толпе одуревших и, вероятно, отупевших за лето детей, слушая повторяющееся из года в год обращение директора школы — приношу извинения школьникам за прямолинейность. Вряд ли я первый и последний, кто так думает, но точно не все могут похвастаться тем, что им дозволено не участвовать в этом абсурде. Мама садится напротив меня за стол и утыкается в смартфон, раздосадованно цокая языком где-то через минуту: верный признак того, что её неожиданно-нежданно сорвали на работу. Пару секунд я смотрю на неё с пониманием, после возвращаюсь к молчаливому детскому злорадству: я вот никуда не тороплюсь. Вообще-то, на улице должно быть тепло, если верить показателям в телефоне, а утро обещает быть солнечным или, во всяком случае, хотя бы бездождливым, но даже при всём при том я предпочту остаться дома подольше. Матушка желает мне приятного аппетита, после уходит в комнату. Через пять минут я слышу шуршание одежды: собирается оставить меня и укатить в своё ГУ МВД — ну очень нетривиальное место работы одного из членов нашей семьи, неразрывно связанной с преступным миром. Отца нет ориентировочно с шести утра, но, вероятно, не от большой загруженности, а от криминальной жизни нелёгкой. На диване стоит корзинка с винными, почти багровыми розами — для «Аллочки», как была мною окрещена женщина лет пятидесяти, представившаяся моей классной руководительницей летом. Не могу, понятное дело, сказать про неё ничего точного, ни плохого, ни хорошего, но определённое доверие она сумела во мне вызвать. Знаете, первое впечатление, все дела. Мне вот тогда подумалось, что она должна быть доброй. Во всяком случае, адекватной. Нюанс был только в классе, который был к ней привязан. Мы сидели на пару с директором и завучем в учительской, где первая давала краткую характеристику каждому девятому классу (а вторая ей поддакивала), и вот про аллочкин коллектив она, как мне показалось, долго не могла подобрать правильных слов. Вероятно плюнув в сердцах, она наконец вкратце описала ситуацию: «Там есть дети, с которыми всё идёт (тут она запнулась) не очень гладко. Знаете, имеющиеся потенциальные второгодники отсеются, вероятно, уже в первой четверти в параллель, как всегда было, но помимо них есть же ещё кадры, бесценные просто-напросто. Буйные, ничего не скажу. Не худший класс с не худшей успеваемостью, но буйные». Меня просто не покидала мысль, что она выражалась не совсем так, как, вероятно, хотела бы выражаться. Вот вуалировала всё и представляла немного лучше, чем, наверное, было на самом деле. Все дети в возрасте девятиклассников буйные, но по прищуру директрисы и поджатым губам завуча считывалось, что конкретно у этих помимо буйства были и ещё какие-то отрицательные качества, известные, пока что, только им двоим. — Не советуете? — вмешалась мама, до этого лишь кивающая головой к месту и не к месту. — Предупреждаю. — Директор тряхнула закрученной чёлкой. — Зато учителя-предметники для этого класса золотые. Те же ещё у «гэшек», но, как я и говорила, у них и классный руководитель, и дети — ну не на Риккардо никак, откреститесь от них, всего святого ради. Определили меня-таки к Аллочке. Вела она русский язык и литературу, что было самым банальным вариантом из возможных, но зато в классе было всего двадцать четыре человека, если учитывать меня, в то время как в остальных — от тридцати до тридцати двух. На «Д»-класс рецензия была вынесена самая, к слову, положительная, хотя, если смотреть со стороны, так и не покажется. Из него по остальным четырём буквам уже в том году успела разбежаться добрая часть самых заядлых идиотов, ставящих под удар репутацию коллектива, его рейтинг успеваемости и сплочённость детей, поэтому и Ирина Константиновна, и Ольга Витальевна — обе в унисон плевались в сторону параллельных классов. Вообще, пока у меня есть немного времени, хочется, конечно, рассказать, что на этой школе мы остановили свой выбор спустя, кажется, пятьсот приступов мигреней, столько же выпитых таблеток анальгина и пару стопок водки, которые пропустил через себя мой отец, ибо головная боль с учебными заведениями была немыслима. И знаете что? В итоге выбранная нами организация являлась самой ближайшей от дома школой с рейтингом 4,2 в Дубльгисе, которая представляла собой обычную среднестатистическую, видавшую виды МБОУ СОШ. Мы как-то твёрдо решили всей семьёй, что мне бы только русский подтянуть (а с этим не должно быть проблем ни в одном учебном заведении России по понятным причинам) и сдать ОГЭ, а дальше можно искать и те же школы при университетах где угодно в пределах страны — например, целиться на Москву или Петербург. Мама предлагала ещё рассматривать Новосибирск и сразу уйти в его знаменитую консерваторию (мне как музыканту), но я решительно отказался: я не видел себя профессиональным игроком в оркестре ни через два года, ни через двадцать лет. Да что уж там оркестр — я в принципе жизнь с музыкой, как с тем, что должно будет меня кормить, связывать не хотел. На всякий случай, чтобы Новосиб отпал навсегда, я ещё раз напомнил про Гарвард, отец вспомнил Деву Марию, опрокинул в себя ещё сто граммов чистейшего спирта и вот, собственно, чем всё закончилось. Стоя перед зеркалом в ванной, я пытаюсь получше уложить волосы, раздумывая, как бы, однако, не забыть забрать аллочкин подарок, когда соберусь уходить. И как бы не выделяться среди школоты, которой, вероятно, чтобы приобрести такой букетик, потребуется три годовые зарплаты родителей, а учитывая инфляцию и экономическое положение страны — так и все четыре. Каюсь, хвастаюсь, но что есть, того не отнять. На телевизоре начинаются новости: восемь утра. Мне к девяти и минут пятнадцать, чтобы дойти до школы. Учитывая, что придётся ещё и класс отыскать, где-то двадцать. Усаживаюсь на диване, закидывая ногу на ногу. Очень хочется написать кому-то и обсудить тему первого учебного дня, а после школы описать впечатления от классного руководителя, ребят и самой школьной атмосферы, но в Италии сейчас самый разгар ночи, а в Нью-Йорке ещё не закончилось лето, и писать оставшимся знакомым попросту неуместно, я бы даже сказал, пока что неактуально. Да и кому осталось до меня дело? А мне оно до кого-то есть? Бездумно листаю вверх-вниз чаты, в большинстве своём представляющие каналы, на которые подписываешься от безысходности, чтобы бесплатно пользоваться ботами и ГПТ. Мелькают среди них знакомые лички, где последние сообщения датируются едва ли не двадцать третьим годом, но в памяти эти люди уже почти не откликаются: я вообще не из тех, для кого привязанность — «ого-го» проблема. Но что-то внутри настойчиво заставляет чувствовать, что-то упрямо пытается донести: так нельзя, непозволительно в моём возрасте играть роль отщепенца-антисоциала. Я не внимаю. В Гугле ищу и читаю новости Италии: вошло в привычку каждое утро погружаться в дела своей страны. Меня постоянно смущали некоторые заголовки, отсылающие в странном смысле на Россию, вместе с ней на Украину и США (что-то про давление НАТО, риск, прости Господи, иранских атак по американским базам, которые располагались на итальянских территориях, отрицательное настроение правительства в отношении поддержки Киева и подобное) и больно долгая загрузка некоторых сайтов; в остальном же — ничего серьёзного. Не знаю, почему я так переживаю за дом, типа, навряд ли его готовятся стереть с лица земли, но этот ритуал ознакомления странным образом успокаивает меня, равно как и сейчас. На фоне по ящику приятная лицом девушка и типичный для ведения новостей мужчина в деловом синем костюме разглагольствуют о современных книгах для детей, которые нацелены на развитие патриотизма. Тема для меня звучала крайне странно — может, сама она таковой не была на самом деле, — но я, понятное дело, не вслушивался. Дела российских первоклассников и их новых книжек не были мне интересны. В школу иду уже с чуть приподнятым настроением и полной уверенностью в себе. Я выгляжу более чем потрясающе и наверняка произведу хорошее впечатление на всех, кто меня сегодня увидит. Интересный факт: когда шагаешь с по-настоящему роскошным презентом в руках, не ощущаешь себя первоклассником в накрахмаленной белой рубашечке и отутюженном пиджачке, который рвётся отдать учителю дрянной пучок каких-нибудь хризантем. Собственно, поэтому я никогда не чувствовал себя глупо, да и в тех школах, в которых я поперебывал, либо ты всем с первого своего появления доказываешь, что рождён с золотой ложкой во рту, либо до конца твоей учёбы об тебя вытирают ноги те, кто побогаче и не стесняется это показывать. В теперешней моей МБОУ СОШ ни о чём таком не шло и речи, как я понял ещё летом, что будет играть мне на руку, если вы понимаете, о чём я. Это, может быть, низко с моей стороны, подумаете вы и будете абсолютно правы, но я живу по принципу «на войне все средства хороши»: на девять нормальных учителей всегда найдётся десятый, считающий себя центром если уж не Солнечной системы, то хотя бы Земли, а с такими проще быть мастерским подхалимом, нежели честно и справедливо выбивать у них нормальное к тебе отношение. Значит ли это, что я собирался смотреть на остальных детей свысока? Вовсе нет. Но и опускаться до их уровня я тоже не был намерен. Они скорее самостоятельно будут смотреть на меня снизу вверх, а мне останется только маскировать кромешное удовлетворение. По большому счёту, так всегда и происходило: в Милане, в Йорке — везде. Но вам наверняка приелись все эти плаксивые фразочки вроде «мне даже надоела эта стабильность», так что спешу удивить вас тем, что мне она не надоест никогда. Это всегда приятно, когда ты становишься объектом всеобщего воздыхания, когда разбиваешь наивно влюблённые в тебя сердца, когда на тот же треклятый Валентинов день (как же он меня выворачивает одним только своим названием!) ты получаешь не только обслюнявленные бумажные открыточки, но и анонимно переданные коробки конфет, шоколад или хотя бы письма с полноценными признаниями в любви. Последние поистине весело было читать по приходе домой. Самые слащавые я сохранял и постоянно обсуждал их содержание с друзьями. Это вообще очень важно — быть обожаемым. Это не может приесться. — Такой нелюдимый, такой весь из себя, да? «Смотреть можно, трогать нельзя», видите ли, он особенный — сыночка убийцы! Кончай думать, что все вокруг будут падать перед тобой на колени, стоит только тебе пройти мимо! Я бы на их месте, если и падала, то исключительно замертво, просто чтобы не дышать одним воздухом с таким, как ты! — Я плохо разбираю, что ты говоришь, из-за твоей картавости. Можешь написать или что-то в этом роде? — Катись к чёрту, Риккардо. It's time to get off your high horse. [1] Я иду мимо девятиэтажных домов с покоцанными стенами. На их фоне относительно новая высотка в пятнадцать этажей выглядит почти комично, а это как раз мой дом. Тем не менее нет никакого контраста между пятьюдесятью оттенками серого и промозглым ветром — всё как нельзя друг другу подходит. В России я оказался в начале апреля двадцать четвёртого года, а потому уже успел застать и осень, и зиму (первую по-настоящему зимнюю зиму, ибо температурой Италия, как известно, в минус выходит исключительно на китайскую Пасху [2]), и серость что страны, что самого города уже перестала казаться мне чем-то совсем непривычным, но вот архитектура по-прежнему ассоциировалась с чем-то из области постапокалипсиса. Если в центре она была почти терпимой, здесь, в одном из спальных районов, создавалось впечатление, что в таких домах жизнь вовсе невозможна. Снующие из подъездов и в подъезды люди служили, впрочем, доказательством обратного, но я едва подавлял порыв помолиться за то, чтобы эта кирпично-каменная стена не рухнула кому-нибудь на башку от малейшего дуновения ветра. На проезжей части в меня почти врезалась машина. Научно ещё не доказано, но российские водители — самые чокнутые водители. Фыркаю вслед белому «Москвичу» и уже начинаю улавливать гремящую на всю Ивановскую музыку из колонок, явно своё отживших, судя по качеству звука. Мимо меня вприпрыжку бежит девочка с бантиками больше собственной головы — первый раз в первый класс, видимо. За ней, цокая лакированными каблуками, походкой от бедра шагает, предположительно, её матушка. Мысленно желаю девчонке удачи (откуда только эта сентиментальность), вспоминая себя в её возрасте: семилетний мальчишка, буквально гроза улиц, прилизанный и одетый с иголочки. Необузданность и ещё не унявшееся детское бунтарство едва выдаёт шрам, пересекающий губы. Вполне довольный жизнью, я тащу учительнице, как сейчас помню, бутылку «Готье», и вовек не забыть мне её выражения лица, когда она получила этот скромный презент. Машины для быстрых передвижений у нас никогда не было. Вернее сказать, была, но не для бытовых целей. Это был чёрный затонированный «Роллс-Ройс», одного взгляда на который было достаточно, чтобы смекнуть, кто потенциально может разъезжать на такой машинке: либо сам закон, либо кромешное беззаконие. Мой отец, конечно, был вторым вариантом, и потому умело скрывал суммы денег, которые были в его распоряжении, деловой транспорт, обслуживание которого стоило дороже, скажем, целого автопарка новеньких «Лад», которыми можно было бы плотно замостить вот этот двор вместо асфальта, и все свои связи, которые уходили как бы вовсе не в правительство. В общем, на нашей машинке при всём желании невозможно было ездить вольготно. Теоретически мы всегда могли себе позволить ещё минимум три таких автомобиля, но мы люди не меркантильные, не хвастливые и не расточительные. К тому же разъезжать по российским дорогам, как абсолютно точно однажды подметила мама, не то что на «Роллс-Ройсе», но даже на «Бентли» — просто гробить потенциал тачки и изнашивать её шины зазря. Руки начинают замерзать, а в шею ощутимо дует, и я жалею, что перед выходом отбросил идею накинуть на себя кожанку, понадеявшись на то, что идти недалеко и недолго. Наконец я вижу трёхэтажное здание и тут же непроизвольно морщусь от громких звуков. Клянусь, при случае подкину руководству и идею заменить аппаратуру, и деньги на её реализацию. Левой рукой инстинктивно тянусь закрыть ухо, потом стою секунд так десять в ожидании когда полегчает и шурую к лестнице из расколотой каменной плитки. Квадраты звонко стучат углами друг о друга, когда я поднимаюсь по ней, в который раз поудобнее перехватывая сто одну завёрнутую в бумагу розу. Когда подхожу к, без всяких преуменьшений, откровенно толстому вахтёру с благим намерением попросить напомнить мне, как пройти к нужному кабинету, он, не стесняясь, окидывает меня взглядом с головы до ног и обратно вытаращенными глазами. Невелика беда, позволяю ему налюбоваться вдоволь. — Здравствуйте. Будьте добры подсказать, где могу найти Аллу Сергеевну. В тот момент я невзначай замечаю выглянувшую из гардероба осветлённую донельзя женщину с кривыми, разной длины и степени жирности стрелками. Рот у неё тут же приоткрывается, глаза прищуриваются. Моментально она скрывается за стенкой, а я предпочитаю больше не смотреть в ту сторону. Мужчина напротив старательно собирается с мыслями. — Алла Сергеевна, Алла Сергеевна, это, значится, вам по лестнице на второй этаж, двадцать третий кабинет. А вы, наверное, тот самый иностранец, о котором у нас директор шепчется? — его вид уже меньше похож на шокированный, лицо приобретает, вероятно, стандартное выражение безразличия и сонливости, свойственное всем охранникам, и только в глазах, прикрытых толстыми веками, мерцает что-то типа чрезвычайной заинтересованности. — Благодарю, — игнорирую вопрос и своим снисходительным тоном даю понять дяде, что светской беседы у нас не выйдет, сколько бы он ни старался. Разворачиваюсь и, стуча ботинками, направляюсь к очередной лестнице. Отходя, услышал, как вахтёр пробубнил на тяжёлом выдохе: «Ойбожемой». Окна на втором этаже конкретно этой рекреации выходят в школьный двор, на основные двери. Те, через которые я заходил, открываются исключительно на первое сентября и уроки физкультуры на улице. Смотреть особо не на что, но я всё равно опираюсь на подоконник и пытаюсь что-то выглядеть, собираясь с мыслями. В стекле отражаются мои безучастные ко всему гранатового цвета глаза. Я, кстати, не знаю, кому обязан таким цветом радужки. Вроде была у меня какая-то там тётка в каком-то там поколении, и у неё глаза были точь-в-точь такого же оттенка, как и у меня сейчас, но альбинизм ей не выявили. Так что я просто привык считать, что поистине уникален. Отхожу от окна и достаю из кармана брюк телефон, сверяюсь со временем. Минута в минуту, Риккардо, снова блистаешь пунктуальностью. Как часто случается, отвлекаюсь на невовремя пришедшее уведомление, даже перестаю следить за нумерацией дверей, чувствуя, что и без этого остановлюсь, где положено, и жалею о своём действии уже спустя мгновение. Чужое дыхание, которое я до этого слышал в отдалении, становится как-то подозрительно громче и отчётливей, и я невольно поднимаю голову по иронии судьбы именно в тот момент, когда отходить куда-то становится чрезвычайно поздно. На меня не набегает — налетает парень, чьи светлые до такой степени, что кажутся почти жёлтыми, волосы подскакивают от столкновения, а сам он тут же летит на кафель, словно не весит ровным счётом ничего и законам физики не подчиняется целиком и полностью. Я, рефлекторно зажмурившийся во время удара, чувствую, как в ушах паршиво звенит. Проклятые цветы в одной руке и телефон в другой мешают прижать хотя бы какую-то из них ко лбу, чтобы унять пульсацию. Быстро очухиваюсь, промаргиваюсь и оцениваю масштаб катастрофы. Я не из тех, кого сложно сбить с ног, благодаря физической подготовке и хорошему телосложению, чего не могу сказать о кадре напротив. Блондин, держа руку у лба, только-только открывает глаза. Случайно подглядываю их цвет — голубые. По полу рассыпаны цветные карандаши, выпавшие из чужих рук; навряд ли из открытой сумки на плече парня. Теперь, когда шоковое состояние отпустило, я в полной мере чувствую подкатывающую к горлу злость с примесью раздражения: это не я с ним столкнулся, а он со мной, и явно не я нёсся по абсолютно пустому коридору, не видя перед собой никого и ничего. Левее меня было пространство, достаточное, чтобы пробежать, сломя голову, и вообще не обратить на себя постороннего внимания. Да и устав какой такой школы гласит, что в ней можно устраивать марафонские, твою мать, забеги? Кладу цветы, сохраняющие завидный презентабельный вид, на подоконник, телефон — на него же, и подхожу к этому голубоглазому недоразумению, скрещивая руки на груди и показательно откашлявшись. — Может, я не знаю российских повадок и на самом деле здесь так принято, но вместо меня ты мог бы врезаться хотя бы в этот столб. Пострадавших было бы на одного меньше, — я цежу сквозь зубы и наклоняю голову вниз, потому что не спешу помогать мальчишке подняться, и сам он не спешит вставать. Вместо этого он просто смотрит на меня снизу вверх, и это выглядит почти смешно и одновременно дурацки. Длинные жёлтые волосы откидываются назад, обнажая совсем детское лицо, заляпаное цветными пятнами — не то краски, не то ещё какой-то яркой грязи. Длиннющие ресницы хлопают часто-часто, пока в глазёнках плескается стыд: редкое для современного подростка чувство. И всё же едва удерживаюсь, чтобы не прыснуть. Улавливаю в чертах его лица что‑то, что указывает на то, что мальчишка передо мной — мой сверстник, но скопом он похож скорее на ребёнка‑детсадовца. Ещё и глаза эти щенячьи, огромные. — Прости! Прости-прости! Я правда совсем тебя не видел! — тараторит и пытается встать, но по его не до конца сфокусированному взгляду видно, что ударился он весьма не хило, и координация у него всё ещё раскована. Закатываю глаза, но руку зачем-то всё же протягиваю. Он смотрит на неё глупо, с каким-то странным неверием, затем хватается. Едва он встаёт на ноги, я его отпускаю. Замечаю про себя, что парень казался мне невысоким, а сейчас же выясняется, что он практически с меня ростом, при том что я, на минутку, метр семьдесят пять. Мальчишка даже не пытается посмотреть мне в глаза, всё ещё разглядывая свою ладонь, которой секундой раньше держался за моё запястье; приоткрывает рот, вероятно, чтобы сказать что-то, может, даже поблагодарить, но я понимаю, что не собираюсь выслушивать ничего более. Моя голова, вообще-то, всё ещё не прошла, я всё ещё зол, а до возвращения домой всё ещё встреча с Аллочкой, потому я демонстративно обхожу его, забираю свои вещи и, не оглядываясь, кидаю через плечо: — Приберись. Ещё я не возился с его канцелярией. Злость, как ни странно, отпускает меня быстро, и я чувствую, как меня странным образом успокаивает приглушённый стук деревянных карандашей о кафельный пол. Что сейчас вообще произошло? Что сейчас со мной произошло? Ладно, понятное дело, что я не распылялся в самых ласковых фразах, адресованных этим голубым глазам и золотистым кудрям, ибо мы находимся в школе с невыносимо хорошей акустикой, но я помог ему, я не послал его в далёкое пешее, и, самое страшное, я запомнил его. Цвет его выразительных глаз, чёртовы ресницы, совсем как у девчонки, и даже голос. Вообразите, голос! Да сколько таких мальчиков-блондинов я встречал в своей жизни — не вышептать! Этот-то чем от них отличается? О нет, не иначе как всё произошедшее вытекает из постоянных недосыпов и ночных кошмаров. Такими темпами и с ума спрыгнуть недолго. Первое, что я сделаю по возвращении домой, — это наглотаюсь снотворных средств и просто втупую усну. Помяните моё слово. В класс захожу с левой ноги. На меня одновременно устремляется около двадцати пар глаз, и в классе повисает такая блаженная тишина, что мне становится даже неловко. Я отмираю первым, Аллочка — второй. Изящно передаю ей букет, который она в свою очередь берёт почти благоговейно, словно цветы сделаны из фарфора или хрусталя. Осыпает меня комплиментами, а я тем временем непринуждённо разглядываю своих нынешних одноклассников. Недурны, многие даже симпатичны, хотя, если позволите, отмечу, что мне не ровня. Они смотрят на меня как на восьмое чудо света, склоняются друг к другу и перешёптываются о чём-то, но по эмоциям и взглядам видно, что первое впечатление у них коллективно положительное. — Ты крут, чувак! По тебе Голливуд рыдает, наверно, — не удерживается какой-то светловолосый парниша на третьем ряду. Я киваю, как бы благодаря. А дальше началось. Моего появления, оказывается, в классе ждали, ибо знали обо мне где-то с конца августа. Знали, правда, крайне мало, только имя и происхождение, да и то оказалось неточным: большинство думало, что я американец. — А ты прям жил в Нью-Йорке, да? — А глаза у тебя от природы такие или это линзы? — А сколько ты языков знаешь? Вопросы не прекращались, и увещевания Аллочки уже не могли охладить разогретый до ста градусов интерес детей к моей персоне. Я сел на свободное место к какой-то рыженькой кудрявой девочке, которая тут же смущённо взвизгнула, и вокруг меня в мгновение ока собралась целая толпа, ловившая каждое моё слово затаивши дыхание и приоткрыв рот. Ко мне так и норовили прикоснуться, но я быстро дал понять, что этого делать не стоит. Вместе с тем я также указал на свои личные границы, попросив называть меня полным именем без дурацких сокращений, не навязываться и культ поклонения вокруг меня не создавать. Базовый свод правил для всех моих одноклассников в своё время. Разговор завязался почти дружеский, словно я в этом коллективе существовал с начальной школы. — Что ж ты забыл здесь вообще? У тебя сейчас как раз пик прайма, а ты его на Россию тратишь, — между делом поинтересовался какой-то мальчик в очках, уж больно мелкий для девятиклассника. — Да у меня мама русская, вот она и... Договорить мне не дал удивлённый возглас, произнесённый в унисон, наверное, половиной класса точно: — У тебя мама русская?! — А я говорил! Она у него с правительством связана, что ли... — Мне мама говорила, что она этот, адвокат. — Прокурор так-то. — Судья же, нет? — Не в Госдуме, часом? — Ага, в кресле президентском. Как бы она, будучи в Госдуме, в Италии смогла обжиться? — Реально, уже бы за иноагента сочли года так два назад. Я смеюсь, слушая всплеск предположений о профессии моей матушки. Смеюсь, но правильный ответ не называю. Мне, если честно, вообще не до этого, пусть спорят, главное, чтобы не дрались. Я обращаюсь к своим ощущениям. Чувствую себя как нельзя лучше, благо, причины есть. Я себя зарекомендовал, я собрал вокруг себя весь класс и, вероятно, определённую долю доверия и уважения несомненно уже успел получить. Я-то думал, что всё будет отличаться, и что невозможно продолжать быть примером для подражания и восхищения всегда и везде. Меня глодала тревога, что дети воспримут меня в штыки, будут завидовать мне и организуют что-то вроде травли, стоит мне только перешагнуть порог кабинета, но теперь все эти мысли решительно были сброшены в кювет. Кручу на пальце чёрную прядь, пока беседа переключается на другие темы. Зацикленность исключительно на моей биографии переходит в вопросы, касающиеся моих интересов, увлечений и занятий. Стоит мне обмолвиться, что я вроде как считаюсь музыкантом, в классе поднимается очередной всплеск восхищённого гула. Как оказалось чуть позже, никто из класса музыкой больше не занимался, но все коллективно «искренне хотели научиться играть на гитаре и состоять в какой-нибудь крутой группе». Одна из типичных хотелок, которые дети лелеют, но к реализации которых не хотят приступать, даже имея всё необходимое. Зато нашлись шахматные любители с юношескими разрядами, в своё время участвовавшие в турнирах, и девчонка, изучающая немецкий. Последней я даже умудрился пожать протянутую руку. Вместе с тем я не хочу сказать, что в классе был дефицит талантливых ребят: они были, их было много, просто увлечениями мы не сходились. Больше половины представительниц прекрасного пола принадлежали одному и тому же танцевальному коллективу русских народных танцев (никогда не понимал это занятие), та рыжая девочка, сидящая со мной рядом, вместе со своей подругой вязала небольшие игрушки на заказ (выглядели, кстати, забавно, да и я всегда высоко оценивал ручную работу), нашлись также три художницы. Но вот что до парней, то они во всей этой теме сильно подкачали. Никто не мог похвастаться никаким достижением ни в одной из многочисленных сфер, никто даже не пробовал себя в каком-либо начинании, и мысленно я всех их уже смешал в безликую серую массу, которая ничем не интересуется, ничего не делает целыми днями и, сбившись в одну сомнительную компашку, предпочитает выглядеть даже хуже, чем просто НПЦ. Я не привык быть о людях сразу высокого мнения или своевольно приписывать им то, чего на самом деле нет, но даже так разочаровался. Ни с кем заводить дружбу я не собирался, но выбрал для себя пару-тройку людей, с которыми, вероятно, вполне неплохо можно будет убить учебное время. — Так что ты, надолго? — спросила меня какая-то почти анорексичная девочка с прямо-таки глянцевой от макияжа кожей. — Здесь на год точно, — неуверенно начал я, — потом, может, в столицу, но одиннадцать классов так или иначе в России заканчивать. — Давай только не в столицу! Хотя бы в тот же Питер! В Москве тухляк, распиаренное место для сливок общества, — вмешался кто-то. — А есть, что ли, разница, где ЕГЭ сдавать? Что в Москве, что в Петербурге, вероятно, русский обязателен, — с толикой иронии заметил я. — В Москве вайбы хуже. И в свободное от учёбы время делать нехрен. — Рял, так что Питер прям выигрышно. А ещё лучше уломать родителей, пока не поздно, вернуться в Рим или где ты там жил, а то, не ровен час, вообще не сможешь Россию покинуть, — заключила невзрачная девочка, которых принято называть страшненькими. Аллочка привлекает внимание класса и сообщает, что мы можем быть свободны. Мои новоиспечённые знакомые вызываются проводить меня до дома, явно заинтересованные в продолжении разговора, но я вежливо отказываюсь: хватит на сегодня социализации. — Интересно, как бы ты на Батлера отреагировал, — больше самому себе под нос, чем обращаясь ко мне, произносит мальчишка в, справедливости ради, очень подходящей ему чёрной рубашке. Тот самый, который кричал о том, что я — причина голливудских слёз. Вероятно, я могу его представить. Знакомьтесь, Саша. Вообще-то, чужие риторические вопросы — это не моё дело, но раз уж мы с ним теперь одноклассники... — Батлер? Кто это? — Клоун один, — беззаботно отвечает он, но я слышу, как в его мягком голосе сквозит что-то около раздражения. — Кстати, удрал ровно перед твоим приходом. — Фрик он. «Легенда, жаль, что родился», — бесцеремонно встревает в разговор стоящий рядом с нами Акулов. Имя у него больно глупое, проще фамилию назвать, в ней эпичности больше. — Фрик — слабо сказано. Мы всем классом ждём, когда он себе вены вскроет. Или Третью мировую начнёт, идя по стопам предка, — Это Вика. Она возникает словно бы и вовсе из ниоткуда за моей спиной, разглядывая свой маникюр. Рядом её подруга — имя не помню — кивает в знак согласия. — Даже так, — непринуждённо говорю я с полуулыбкой. У Акулова и ещё нескольких детей Викины слова вызывают поддерживающий смех, а я случайно перехватываю взгляд Аллочки. Она смотрит на нас с молчаливым укором, поджав губы и качая головой. Мне становится почти совестно, Бог знает почему. Саша одобрительно пихает меня в плечо, несмотря на обозначенное табу, и я отмираю. — Да ты не бойся, мы без... — тут он отворачивается и закатывается от смеха. — Всякой агрессии. Ты как сам его увидишь, ты поймёшь, — продолжает подсмеиваться парень между каждым словом. — Ему очень, очень не повезло с тобой не увидеться сегодня. А вот тебе, считай, наоборот везение улыбнулось. Пойдёмте, народ, что стоять-то. Наша процессия выдвигается из класса, и о Батлере никто больше не вспоминает, я в том числе. Сам увижу — так сам увижу, ибо уже завтра начнётся учёба. Завтра начнётся учёба. На выходе из школы мы жмём друг другу руки и разбредаемся в разные стороны. Всё ещё холодно, хотя время — одиннадцатый час. Терпи, Риккардо. В Сибири, всё-таки, осень началась. Прядь волос спадает мне на глаз, я сдуваю её. У меня дурные предчувствия насчёт завтрашнего дня: речи, которые толкали мои одноклассники, были, конечно, похожи на такой, знаете, дружеский классический стёб, но вряд ли им были на самом деле. У всего есть пределы, в конце концов, и у юмора тоже. Я вспоминаю слова Ирины Константиновны про буйных детей, вспоминаю её взгляд и крепко сцепленные в замок пальцы рук. Может, это именно то, что она имела в виду. А может, я действительно делаю поспешные выводы — в конце концов, дети бывают всякие, и этот неизвестный Батлер может оказаться тем ещё мудаком, которого попросту необходимо ставить на место. Невозможно ведь, чтобы у человека не было определённой причины, по которой против него ополчилась добрая часть класса. Но я почему-то не верю в это. Я захожу в мертвецки тихую квартиру только затем, чтобы взять наушники, накинуть на себя чёрную кожанку и одолжить на время отцовскую пачку сигарет, которую заприметил, если помните, ещё вчера. На плечо вешаю сумку, куда небрежно закидываю эти самые сигареты и кейс от TWS-ок. Подмигиваю самому себе в зеркало и закрываю дверь за собой. Собираюсь выйти на общий балкон дома и просто покурить. Бесцеремонно вышагивать по улице с сигаретой в зубах и не вызвать у прохожих вопросов к моему занятию я мог в Йорке, а сейчас же пора бы и честь знать. Потом в планах пошататься по микрорайону как неприкаянному. Мне неиронично нравится наблюдать за людьми, которые умело играют роль массовки. Иногда это даже забавно и совсем не скучно. Попробуйте на досуге. Считаясь полноправным жильцом этого дома, можно не бояться подняться на самый верхний этаж. Вспоминаю, как первое время меня жильцы на пару с охранником подъезда гнали отсюда, мол, какого чёрта шляюсь, где ни попадя. Сейчас же кромешное спокойствие и ничего более. Сигаретный дым только первые секунды разъедает глаза, дальше привыкаю. Подключаю наушники и устремляю взгляд вдаль, на распростёртый город в полуденной дымке. Сегодня хочется ненавязчивой меланхолии, и потому неразборчивым английским начинается что-то от Вида искусства. Мне не нравятся его тексты, они лишены целостности, что ли, и единой темы на протяжении песни, но я всё равно его слушаю. Из-за звучания, из-за удачного инструментала, из-за редких, но метких фразочек в тексте и запоминающихся цитат. Всё равно слушаю. Всё-таки что-то в этом есть. Я имею в виду, в этом городе. Странно, что такое осознание настигает меня исключительно в те моменты, когда я вот так непринуждённо стою на пятнадцатом этаже и значительно ни о чём намеренно не думаю. Тогда мне и российская серость кажется менее серой и понурой, и небо почти таким же голубым, как итальянское. Я бегаю взглядом от одной девятиэтажки к другой, от одного очертания высотки до другого, затягиваясь отравленным антистрессом. Пепел с сигареты падает куда-то на каменный пол балкона. Потом Вид искусства сменяется подозрительно ласковым звучанием фортепиано, и я болезненно цыкаю, переключая этот шедевр англоязычной музыки, который нельзя переключать. Проклинаю алгоритмы, основывающиеся на моих вкусах: вечно выдают что-то эдакое. В который раз убеждаюсь, что чертовски ненавижу конкретно эту музацию, потому что она вызывает у меня самые немыслимые ощущения и эмоции и мастерски отсылает на мои внутренние переживания, при том что я, как, надеюсь, понятно, совсем не восприимчивый к такому человек. Что ж, у каждого из нас есть слабые места. Я вот, например, по дому скучаю. Если кто спросит, это была «To Build a Home», заслушанная мной до последней ноты, заученная и словами, и на фортепиано, и на гитаре. Двадцать шесть букв английского алфавита нигде больше не вставали в таком идеальном сочетании. Обращаю внимание на то, чем же была заменена «моя тотемная». «Он не сможет вернуться, ведь всем наплевать». Ох, это солнечные дни. Их конец, если быть точным. В ход идёт вторая и на пока последняя сигарета. Надо проветриться. «Ты оставил всё в сером городе! Ну и как теперь тебе? » Тушу окурок и швыряю его не глядя мимо пепельницы, стоящей на каждом балконе специально для курильщиков. В идеале мне стоит вернуться в квартиру, сесть за гитару и хотя бы постараться вспомнить пьесу, данную на лето — уже молчу про то, чтоб выучить её, — но я оказываюсь быстрее преследующей меня мысли. Из подъезда выхожу под солнечные лучи, которые, на удивление, даже пытаются показаться тёплыми, и иду в сторону музыкальной школы: ноги ведут в том направлении скорее по привычке, чем по подлинному желанию. Очень хочется спать (вспоминаю, что, вообще-то, планировал «первым делом отоспаться», придя со школы), но чем больше задумываешься о чём-то, тем больше этого «чего-то» хочется, и я стараюсь абстрагироваться от невесомой, но навязчивой усталости, концентрируясь на дороге. В Солнцевске почти нечего ловить. Я имею в виду, здесь некуда особо ходить, не на что смотреть, особенно если не знаешь ничего из истории города, прямо как я, и все улицы кажутся одинаковыми — не спасает даже многообразие их названий. С одной стороны, хорошо, когда пафоса и вычурности нет, с другой — наоборот. Город относительно большой для своего местоположения, но на машине насквозь проезжается где-то за тридцать-сорок минут от силы. Простор для пеших гулянок, казалось бы, огромный, но маршруты непримечательны, ибо, несмотря на своё жизнерадостное название, Солнцевск всё же промышленный. До конца не разбираюсь, но здесь расположено что-то вроде шестидесяти девяти особо крупных производственных предприятий и ещё столько же мелких, и презентабельностью городок ну вот вообще не блещет — разве что его отдельные новые микрорайоны, которые пока что местная власть спонсирует в меру своих возможностей, а как перестанет — загнутся и они. До школы искусств остаётся всего-то пройти по двору соседствующей с ней общеобразовательной. Там на турниках группа каких-то фриковатых парней выделывает трюки, чреватые падением и последующим нытьём. У самого выделяющегося из них сигналом светофора горят кислотно-зелёного цвета волосы. Фыркаю себе под нос, проходя мимо. От музыкалки, собираясь замкнуть круг, двигаюсь в сторону дома.

***

— Риккардо! Давай к нам! — я узнаю Сашин голос за своей спиной и тогда, накидывая рюкзак на одно плечо, оборачиваюсь. Он стоит около турникетов вместе с Ярославом и Арсением, приветливо машет рукой и улыбается во все тридцать два. Подхожу к ним, приветственно кивая. Выгляжу я сегодня, по собственной оценке, где-то на троечку по пятибалльной шкале. Снова не смог нормально уснуть, снова проснулся в четыре и больше уже не рисковал ложиться, снова проигнорировал наличие завтрака — словом, ощущал я себя много неуверенней, чем вчера. Паршивых тонов к и без того противному началу дня добавлял русский, стоящий, какая неожиданность, первым в расписании. То ли парни просто были охочие до разговоров по утрам, то ли решили разбавить скорбную обстановку, но так или иначе они смогли завязать разговор и ухитрились втянуть в него меня. Мы специально шли мучительно медленно, делились бытовухой: кто во сколько встал, у кого как настрой перед полноценным учебным днём длиною в шесть уроков и химию (никто из них троих, очевидно, этот предмет не жаловал), кто чем планирует заняться после школы. Я наконец почувствовал, как просыпаюсь окончательно, и как мой голос перестал походить на сдавленное, заспанное, нечленораздельное рычание. Беседа умудрилась взбодрить каждого из нас, и по второму этажу мы уже не ползли, норовя улечься прямо на пол и так уснуть, а живенько шли по направлению к кабинету. — Блин, жаль, что вместе не получится сесть, — обращается ко мне Арсений, почёсывая затылок. — Почему же? — Да, Алла всё не может без своей тупой рассадки. С пятого класса нас ею муштрует как первоклассников, — пренебрежительно отвечает он. — Это ва-аще не спасает от разговоров в классе, если хочешь знать, но ей что шло, что ехало. — Золотые слова, — довершает Ярослав, высокий, широкоплечий, короткостриженный пацан, вертя в руках телефон. — Щас ещё может нормально сядем, а к концу урока она её всё равно составит. Ещё и на уроки заходить будет, проверять, все ли на своих местах сидят. Ну бред ведь, да? — The owner calls the shots, [3]— с улыбкой отвечаю я, но всё равно соглашаюсь с мнением одноклассника. Действительно тупость. — Ты так говоришь только потому, что тебе будет без разницы, с кем сидеть: у тебя ж ни к кому никаких чувств, — чешет подбородок Арсений. «Какое точное попадание,» — думается мне. — А я вот, как участник христианской секты, молюсь, чтобы очутиться не с девчонкой, не с Боженой, и уж тем более не с Батлером. С ним и без того каждый день как судный. О, а ты, кстати, предвкушаешь вашу встречу? Я, если честно, вообще забыл о его существовании. — Не то чтобы, — нейтрально отвечаю я, заходя в класс. Светло. Видно, как пыль гарцует в солнечном свете. Аллочки в классе нет; вместо неё в кабинете царствует около половины вчерашнего сборища. — Сядем вместе? — предлагает Саша, успевая задать вопрос раньше, чем это сделает летящая ко мне на всех парах Злата. — Можно, — пожимаю плечами я. Мне действительно без разницы. Парень проходит к четвёртой парте третьего ряда; я за ним. Арсения с Ярославом уже успели перехватить на полпути Денис и Кирилл, что-то эмоционально обсуждая и бурно жестикулируя, затягивая их в такую, своего рода, дискуссию. Саша без устали начинает сверлить глазами часы на экране блокировки сотового, будто в ожидании чего-то, что должно вот-вот случиться. Вряд ли его так будоражили мысли об уроке, потому что он явно не тот тип людей, который зациклен на учёбе и только на ней, но спрашивать, к чему конкретно он готовится, казалось мне неэтичным. — Я, короче... — начал было блондин самостоятельно, но его слова заглушил дребезг звонка, и тот раздосадованно цокнул. Вероятно, он бы договорил, но этого ему не дал сделать забежавший в класс учитель. Искоса подглядываю за Сашей: его лицо озаряет ухмылка. Как только нам разрешают сесть, он припадает к моему уху и, не переставая улыбаться, шепчет: — Вот щас, смотри. В класс чинно заходит опоздавшая Лиза, и как только она садится на свободное место, в класс забегает ещё один человек. Сначала мне кажется, что я обознался, что глаза подводят или там ещё что, но потом я слышу знакомым высоким голосом это банальное «Здравствуйте, извините за опоздание», и из меня будто вышибают дух. Класс заходится протяжным злым «у», сквозь которое сочится хохот. Взгляд парня почти неуловимо, едва заметно меняется. Глаза у него бегают от парты к парте, а бледные руки заметно крепче сжимают ручку сумки на его плече. Я расфокусированно слышу, как кто-то впереди выкрикивает что-то гнусное, остальные дети это подхватывают, но в ту же секунду в классе виснет резкая тишина. Аллочка, которая в тот момент показалась мне именно Аллой Сергеевной, с силой хлопает по учительскому столу, повышая голос. Я жалею, что не слышу её слов, я жалею, что вообще перестал кого-то слышать. Всё, всё моё внимание обращено к силуэту на фоне зелёной доски, обкусывающему бледно-розовые губы. Жёлтые волосы, длинные и знакомые, хаотично раскиданы по плечам и придают мальчишке, во-первых несобранный, а во-вторых — ребяческий вид. Не бывает таких ярких волос в природе, ну не бывает! Явно краска какая-нибудь и подростковая дурость, вот он и стал объектом насмешек. Я с усилием отрываю от него взгляд и перевожу его на пристыженных, но продолжающих перешёптываться одноклассников. На их фоне мальчик с поистине солнечными прядями, голубыми растерянными глазами и светлой кожей кажется ярким, ярким пятном, случайно попавшим на картину художника, кляксой. Выделяющимся. Необычным. Он необычный. Алла что-то произносит ему почти на ухо; он кивает и озаряется улыбкой, а потом, как ни в чём не бывало, проходит по ряду. Дети, сидящие у прохода, демонстративно отклоняются к своим соседям, словно боясь, что он их заденет, и он усаживается за свободную четвёртую парту первого ряда — аккурат напротив нас. Я не могу отвести от него глаз. Вот просто по-человечески не могу. Он беззаботно постукивает пальцами одной руки по деревянной поверхности, пока вторая шарится в сумке, а я пытаюсь понять, почему мне на него не всё равно. Скажите пожалуйста, какая трагедия — в коридоре сшибиться! И как меня угораздило только? — Вот она, наша звезда, — слышу я голос справа. — Пленительного счастья, — добавляет он с насмешкой. Взгляд Саши диковатый, возбуждённый; в глазах пылают маленькие огонёчки. Показательно он утирает якобы скопившиеся от смеха слёзы, приговаривая что-то вроде «ой блядь, жертва инцеста», а потом всматривается в меня с удивлением, и интонация его меняется: — Ты чё на него уставился с таким видом? Где-то уже виделись? — Да так, столкнулись вчера. Не бери в голову, — я не сразу соображаю, что отвечать и говорю заторможенно. Сказал, как есть: было бы перед кем юлить. Чёрный Сашин «аутфит» вызывает резкий диссонанс с бледно-жёлтым Батлеровским жилетом поверх его белой рубашки. — Надеюсь в школе, а не на каком-нибудь кладбище. Он мать там свою по могилам ищет, — говорит он, а воротит почему-то меня. Мой сосед смеётся над собственной шуткой, видимо считая, что выглядит и звучит со стороны лучше любого комика «Уральских пельменей». Вроде успокаивается, а потом вдруг с серьёзным видом тыкает меня, вновь отвернувшегося в сторону голубоглазого мальчика, в плечо, привлекая внимание: — Ты знаешь, ты не общайся с ним. Он — паразит на теле класса. Ты посмотри: он же натуральный, уже вытраханный кем-то не единожды, педик! И дурной. И не смотри на меня так, — заглядывая мне прямо в глаза, переполненные недоверием к услышанному, наигранно обиженно полушепчет Саша. — Был бы он с диагнозом, мы бы ему и слова недоброго не сказали. А он просто сам по себе такой: тупой и ущербный, блаженный солнечный ребёнок. — Ешков! — Саша подпрыгнул, я просто коротко дёрнул плечом, реагируя на резкий голос Аллы, — Да это что такое, мне пофамильно каждого назвать? «Ешков» показательно закатил глаза, но от меня нехотя отпрянул. Парень на первом ряду в этот момент поворачивает голову в нашу сторону. Почувствовал, что на него неотрывно смотрели? Или инстинктивно обернулся на Сашу? Неважно, потому что взглядом пересекается он именно со мной, как с сидящим на первом варианте. Ни смущения, ни страха, только брови приподнимаются удивлённо. Тень узнавания отблеснула в голубой радужке, заставляя меня резко отвернуться. Я громко выдыхаю. Он, обернувшийся назад к учителю, нервирует меня. Саша, поглощённый телефоном, нервирует меня. Так сумбурно. Даша протягивает ко мне руку со второго ряда. — Э, Риккардо, что-то случилось? Да? Нет? Наверное? Отрицательно мотаю головой, рукой убираю её пальцы со своей рубашки. Пусть держит дистанцию. И желательно не разговаривает со мной ближайшие тридцать пять минут вовсе. Я перестаю воспринимать учительскую речь совсем, голова, что называется, не варит. Борюсь со сном и хочу только есть, лето и домой, чтоб выспаться. За пять минут до конца урока, Аллочка вдруг выдаёт: — Так, девятый «Д», так, как вы тут по-своему расселись, вы у меня сидеть не будете, поэтому давайте-ка я вас сейчас рассажу так, как я хочу, да, Акулов? — останавливает она взгляд на лежащем на парте парне, который, вроде бы, за весь урок положения своего не менял. — Сентябрь бы-ыстро пролетит, так что пересидите. — Ой, а можно с Риккардо остаться по-братски, Алл Сергевна? — оживляется Саша, указывая на меня пальцем. — Ага, карман шире держи. Его со мной посадят, — самодовольно отзывается вторая Лиза класса. — А чё, Саша тебя уже не устраивает? — оборачивается к ней, простите за нескромность, полулысый пацан в уродской ярко-красной футболке какой-то не то футбольной, не то волейбольной команды, гыкая на пару с сидящим рядом кудрявым Димой — как я имел честь узнать, его близким другом. Я вспоминаю, о каком ещё Саше идёт речь, а потом осознаю, что не о «каком», а о «какой»: о той самой рыжуле. — С Сашкой-дурой мы навечно, но с ней я деградирую. С Риккардо, может, умнеть начну. — Боюсь, он с тобой отупеет быстрее, чем ты с ним поумнеешь, — язвит Богдан, но по всем четверым видно, что стёб «выкупается» обеими партами. Мои глаза снова предательски срываются на жёлтые волосы. Парню вообще, кажется, нет дела до происходящего. Он не оборачивается на чужую перепалку, не обсуждает это ни с кем, просто сидит и что-то выводит ручкой в, кажется, тетради или в чём-то, на неё похожем. Шевеление в классе начинается, когда Аллочка смещает с последних парт Богдана с Лизой, посадив их перед учительским столом под оголтелые возражения обоих. Саша, наблюдавший за этой картиной с таким же отрешённым взглядом, как и я, только вздохнул обречённо, когда и ему пришла пора прощаться с третьим рядом и уходить на второй. — Го на историю вместе? — спросил он с надеждой. — Давай, — киваю я, и он, сгребя в охапку рюкзак и учебник русского, который ещё не успел убрать, пошёл на новое место. Почувствовав на себе чей-то крайне пристальный взгляд, я поднял глаза и тут же встретился ими с учителем. Она смотрела то на меня, то на класс, то снова на меня, то снова на класс и наконец объявила уверенно: — Сядь к Чарли, пожалуйста. Все в классе зашлись в шокированном «ДА НУ НА», кто-то театрально схватился за голову, а кто-то с жалостью на лице обернулся на меня. Я не сразу понял, о ком идёт речь, потому что никто не назвался вчера таким именем. Дошло до меня только когда Акулов с третьей парты крикнул: «Да куда Риккардо к изгоищу?». Я скосил глаза влево. Батлер, или, как его назвали, Чарли, сидел, отвернув голову в окно, но подкатившее к нему волнение выдавала ручка в правой руке, крепко сжатая и мелко-мелко стучащая стержнем по столу. Я в растерянности перевёл взгляд на Аллу. Со всех сторон мне шептали не то слова жалости, не то «не садись с ним, не вставай с места даже, бро». — Де'Карли, на месяц. На сентябрь. Сядь к Чарли, пожалуйста, — поправляя очки, не с требованием, а с просьбой она смотрела на меня, и я, сдавшись, всё-таки медленно начал собирать вещи. Нарываться на конфликт с учителем в первый учебный день я однозначно не планировал. От третьего ряда до первого — шагов пять, но на каждом из них ко мне обращались сразу несколько человек и в полный голос говорили что-то вроде «бля, удачи» или «дай Бог те сил не вскрыться, брат». Аллочка, которая, по идее, должна была хотя бы шикнуть или каким другим способом повлиять на класс, обсуждающий её опрометчивое решение без зазрения совести и откровенно горлопаня, равнодушно смотрела куда-то поверх рядов на портреты русских классиков, прибитые к стене. В её очках отсвечивали кромешная отстранённость, безучастность и не то заёбанность, не то «ну, сколько ж я могу их усмирять, пусть покричат, быстрее, может, голоса сорвут». Как ни описывай литературно, нелитературно выразиться можно было только одним словом: пиздец. Какой‑то откровенный, тотальный и всеобъемлющий пиздец. Я сел, чувствуя себя крайне неоднозначно и будто уязвимо. Кожей чувствовал на себе взгляды, из каждого рта слышал только своё имя, фамилию моего новоиспечённого соседа, хохот и споры на счёт того, видимо, кто из нас дольше друг с другом продержится. Бессознательно начал сам постукивать пальцами по парте, не рискуя даже на секунду обратить внимание на парня по левую сторону от меня. Он давно перестал выбивать ручкой дробь, и сейчас его кисть держалась за запястье второй руки. По складкам на рукаве было видно, что он с силой сжимал и разжимал его и, кажется, не хотел поднимать на меня взгляд не меньше моего. А при встрече таким бесшабашным казался... Сейчас же Батлер пытался занять ещё меньше пространства, будто опасаясь меня, хотя я, в общем-то, никакой явной неприязни к нему не проявлял. Просто отвернулся, подперев ладонью голову, и наблюдал, как рассаживаются другие ученики. На каждом из лиц, скользящих мимо, сквозила та самая противная улыбка, которую мне довелось уже видеть у Саши. Тот, к слову, словно услышав мои мысли, обернулся ко мне и подмигнул. Не злобно, даже как-то по-приятельски, но всё ещё с ухмылочкой. Когда он снова крутанул головой по направлению к Ксюше и защебетал с ней о чём-то своём, я ощутил облегчение. Звонок стал спасением, полагаю, и для меня самого, и для моего соседа в том числе. Класс повскакивал с мест. Кто-то, проходя за моей спиной, хлопнул меня по плечу. Обернулся, чтобы увидеть, как Ярик самодовольно улыбается и кивает головой в сторону выхода, мол, догоняй, однако уже у двери меня окликнула Аллочка. Парни и пара девчонок, намеревавшиеся, видно, обсудить накал страстей, произошедший в классе, и заодно довести меня до нужного кабинета, столпились у порога, развесив уши. Классная шугнула их взмахом головы, и я остался с ней в напряжённом одиночестве. — Риккардо, конечный выбор, разумеется, за тобой, но ты меня всё равно послушай, — я не сводил с неё глаз, постоянно поправляя дурацкую лямку рюкзака на плече. — Ты можешь общаться с кем угодно, но постарайся не уподобляться никому из них. Может, твой уже сформировавшийся авторитет и будет тем, что позволит остальным детям подуспокоиться. — А не проще было вовсе не садить меня с проблемным человеком? Не хочу звание местного авторитета понизить до объекта насмешек. — Жму я плечами, а сам думаю: «В какой-то степени логика в этом, определённо есть. Но с чего мне играть роль защитника для незнакомого и кромешно чужого мне человека?». — Ты не желаешь ему зла, — легко бросает она. Крыть мне нечем. — А любой другой из ребят настроит тебя против него. Тот же Саша. — Так может, есть за что настраивать? — Сам веришь в это? Или уже внушили? — Аллочка мрачнеет и хмурится. — Или хочешь сказать, что присоединишься к ним, как к большинству, без разбирательств? — Я знаю про эффект толпы и видел людей, которые слепо подчинялись ему. Не мой вариант. И сразу же, чтобы побыстрее избавиться от некомфортного разговора, добавляю уже на выходе из класса: — Я вас услышал. Но если вам он так небезразличен, советую просто настоять на переводе парня в другой класс. Школьник-иностранец вам не помощник. Я вышел к ожидающей меня толпе одноклассников. Батлера среди неё, разумеется, не было. Конечно, я не собирался ввязываться во всю эту историю и становиться там хоть отрицательным, хоть положительным героем. Аллочка сейчас только ещё больше укрепила у меня в голове это решение. На таких, как это блондинистое нечто, лучше вообще не обращать внимания, от греха подальше. Впрочем, быть молчаливым наблюдателем — это тоже что-то вроде издёвки, но зато появляется шанс выйти сухим из воды при любом раскладе. — Чё она? — Акулов закидывает руку мне на плечо. Я смотрю на его чёрные, коротко стриженные волосы, небрежный вид, прыщавую физиономию и, не стесняясь, кривлюсь. — Руку убрал. — Прежде чем он сам успевает сделать или сказать что-то, я с силой отцепляю его пальцы от моего плеча. — Невежливо как, — фыркает он, на что получает Сашино: «А на что ты надеялся?», и я издаю самодовольный смешок: — Ничё она, — отвечаю на вопрос запоздало. — Пара формальностей. Буду признателен, если скажете, как учителя по геометрии зовут. — Шлюха, — отвечает Вика и, ловя моё недоумённое выражение лица, чуть смягчаясь, добавляет: — Сам поймёшь. В кабинете математики светло и душно настолько, что уверенно можно предположить: я-таки усну при всей своей любви к предмету. Учитель выглядит на все шестьдесят — женщина с кудрявыми серыми волосами (дело без краски не обошлось, очевидно), в розовой кофте с узорами в стиле, напоминающем абстракционизм, но лицом из тех, кого принято называть «добрыми, но справедливыми». Мне провели краткий экскурс по поводу «Таньки», как в унисон называли её все девочки, или же просто Татьяны Андреевны — как её звали ученики в лицо. Судя по описанию, женщина эта — сама смерть, не дающая ни вздохнуть, ни, видимо, сдохнуть в её кабинете до окончания урока. Двойку у неё было получить легче, чем сложить два и два: на пять её предмет знали только она сама, Семён и Ваня; на четыре — Бог; на три — местный слесарь; а на два — вся параллель девятых классов. На моё появление в кабинете она не обратила никакого внимания, ровно до того момента, пока не полезла отмечать отсутствующих. — Так, ребятишки, а Риккардо — это у вас новенький, да? Класс закивал. Татьяна Андреевна пробежалась взглядом по рядам и остановила его на мне, по привычке в моменты бездействия пропадающем в телефоне. — Ох, ну ничего себе, а! Ребятишки, ну я вам завидую. Вика! Тебе тоже, наверное, самой себе завидно? Вика прервала разговор с Кириллом, и с глупой улыбкой, на удивление лишённой неприязни, недоумённо вскинула брови: — Почему? — Ну ты посмотри, какой красавец у вас теперь учится. А если он ещё и умный, то вообще... Ты с ним дружи! — смеётся она, и я, не отрываясь от телефона, ловлю себя на том, что, в общем-то, тоже улыбаюсь. Левым ухом слышу тихий, короткий смешок: Батлер. Татьяна Андреевна начинает урок с новой для девятого класса темы — векторы, коллинеарность, сонаправленность и вся эта легчайшая ерундистика, в которой я чувствую себя, как рыба в воде, а потому, хоть и делаю какие-то записи в тетради по ходу учительского повествования, освежая память, сижу с относительно скучающим видом. Зато не боюсь поддакивать учителю и заполнять внезапные паузы в его речи. Чарли (что за имя такое, нерусское) оживился. Украдкой кошусь в чужую тетрадь, где он, сокращая слова, выводит ручкой «модулем ненулевого вектора называется длина отрезка». Почерк у него красивый. Печатный, прямой и ровный, словно на принтере строчит. Негромко фыркаю собственным мыслям и вовремя утыкаюсь носом в тетрадь, ибо меня окликает Танечка: — Риккардо, а ты это в своей школе проходил? — Школах, — машинально поправляю я. — Американская программа сильно слабее российской, мы в седьмом даже до подобия треугольников дойти не могли. В итальянской нагнал. И векторы да, тоже брали, хотя формально их не предполагалось на том году обучения. Американская школа — это и смех, и грех. Слухи про фантастически простую программу обучения в США на самом деле никогда не были слухами, всегда — суровой реальностью, и мне приходилось учиться самостоятельно, не то бы я значительно деграднул за те два года учёбы в Нью-Йорке. Класс тоже был слабый. Люди в нём были хорошими, но недалёкими, некоторые и вовсе откровенными неучами, не особо-то и желающими исправлять своё незавидное положение. — Ну, ясно. Словом, не отстаёшь, — задумчиво произносит учитель. — Не отстаю, — соглашаюсь я. — А ты вот понимаешь, что я объясняю? — В плане русской речи, что ли? Понимаю, — языковой барьер я преодолел лет так в восемь-девять. Было безудержное желание научиться материться по-русски и кошмарить друзей. Женщина кивает и отворачивается к доске, строя ещё одну стрелочку. В таком спокойном темпе прошёл весь урок, и по его окончании я, чрезвычайно довольный тем, что всё оказалось тривиально, даже не заметил, как ноги сами привели меня к Сашиной парте. — История вон, сорок третий, — кивает он головой в сторону коридора, где маячит нужная дверь. — Если не будешь ждать, займи по-братски места подальше. Некомфортно, когда она мне в лоб дышит, — смеётся парень. — Я подожду, — садясь на край парты, подмигиваю я. Сашка небрежно швыряет в рюкзак учебник геометрии, и вскоре мы вместе с подлетевшим к нам Ваней шуруем на историю. Точнее, на две истории. Подряд. Ни на одном из двух уроков я не потрудился даже открыть тетрадь, как, собственно, и мои приятели. Нам было не до этого. Нам было весело, нам было смешно и хорошо без того, в чём я и так разбирался, а другим вообще было не надо. Оккупировав весь третий ряд, наша шайка-лейка, состоящая из уже названных меня, Саши и Вани, а ещё Ярика, Арса, Акулова, занесённой к нам неизвестным ветром Златы, Влада и Дениса, занималась всем, кроме учения. Для полноты картины не хватало только уже совсем в наглую вставать из-за парт и насаться по классу, выкрикивая имена итальянских брейнротов. Было мгновение, в которое я почувствовал, что мне с этими людьми комфортно. Даже при том, что все они сплотились против одного какого-то пацанчика. Даже при том, что они недолюбливают его до той степени, что готовы унижать его всем классом в унисон в первый же учебный день. Но ведь однажды так или иначе перебесятся, поумнеют или просто отстанут. Ну бывает так. Ну вот не повезло парню, чем-то заслужил такое отношение к себе. Хотя чем, если я даже его голоса не слышал сегодня? Да чёрт знает. Не хочу я думать об этом. Хочу продолжить слушать Арсеньевские байки с толикой правдивости. Не получается. Смотрю на Батлера. На его лице отражается что-то невинное детское, а волосы блестят золотом на солнце. Какой-то он, даже не знаю, как описать. Язык не поворачивается клеймить его всеми теми прозвищами, которые я успел услышать в достаточном количестве за вчера и сегодня, а своего ничего на ум не приходит. Зато я знаю, что глаза у него выразительные и почерк красивый. Может, за них ему и достаётся. Уж не знаю, за что он впитывает в себя обиду класса в действительности, но после седьмого урока у меня прямо появилось желание узнать. После настоящего террора теперешней моей химички (она же классная девятого «Г», от которого меня отговорили, чуть ли не на коленях стоя), я покинул кабинет в числе первых и остался ждать Сашу, ибо он замешкался с вещами и отвлёкся на Акулова, который, приникнув к его уху, что-то ему стал нашёптывать. Санька же кивал, и с каждым кивком всё больше плыла улыбка на его лице. Я не стал к ним подходить, в частности из-за Акулова, который вызывал у меня прилив редкостного раздражения на ровном месте. Но и стоять мне пришлось недолго. Уже через минуту из класса вылетел и мой внешний раздражитель, и Саша, и, вместе с ними, в довершение картины, Арсений с Ярославом. Акулов держал в руке что-то, что ему, на мой оценивающий взгляд, явно не принадлежало, но спросить я всё равно не успел, ибо Ешков схватил меня за руку, и с криком: «Нет времени объяснять!» буквально вынудил бежать за ним. Мы слетели по лестнице, почти сшибая младшеклассников с портфелями, тяжелее их самих, вероятно, миновали турникеты, едва не столкнувшись с кем-то из учителей, и остановились только в школьном дворе, переводя дух. Акулов всё ещё сжимал в руке свою ношу, и у меня наконец появилась возможность её рассмотреть. Это был блокнот в винной обложке, на резинку которого крепился значок с какой-то надписью на белом фоне. — И что это было? — поинтересовался я, скрещивая руки на груди. — Погоди, — отмахнулся Ярик, всё ещё задыхающийся. — Пойдёмте отойдём. Он явно выйдет минуты через две, как проплачется. Мы завернули за угол школы и Акулов, демонстративно размахивая блокнотом как опахалом, спросил с вызовом: — Ладно. И чё делать с этим? — А мы знаем? Чья идея была? — спросил Сашка, попутно забирая из его рук вещь. — Ну, сже-ечь можно. Бумага не золото, — хихикнул Арсений. — Давайте всё-таки проясним. Откуда у вас вообще это? — я потёр переносицу. Мысли путались. — Да эт нам Батлер одолжил. Ему не жалко, у него таких книжек на целый канцелярский, — улыбнулся Акулов, разглядывая свои ногти на руке. Батлер, конечно. Разумеется. Прямо взял и одолжил по доброте душевной. — И зачем? — Так а чё, быстрее в Гитлера пойдёт, — хмыкает он и возвращается к вопросу на повестке дня: — Предлагаю просто водой залить. У меня в сумке минералка. — Да кинь где-нить под деревом. Если он в глаза не долбится, поднимет, — отзывается Ярослав. — Риккардо, подкинь чего-нибудь неординарного. — Верните человеку его вещь. Она денег стоит. Причём немалых по нынешним меркам. — Ещё купит. Ему же вы-ыплаты поступают, пусть тратит, для этого они и нужны, — самозабвенно вздыхает Арсений. — А вашим родителям зарплату начисляют, но вы же не спешите бить из-за этого свои телефоны. Верните парню блокнот. — Когда Ярик просил подкинуть что-то неординарное, он не совсем это имел в виду, — Саша подходит ко мне и смеётся. — Не думал, что ты такой скучный. И буквальный. Арсений выглядывает из-за угла и тут же, опережая, чувствую, готовую было начаться ссору (язык у меня начинал чесаться), сообщает нам: — А вон наша птица сча-астья. Долго думали, парни, теперь реально отдавать придётся. — Пусть Риккардо и отдаёт, его идея. Всё удовольствие обломал, — с выраженным недовольством Акулов выдёргивает из Сашиных рук и небрежно передаёт мне треклятый блокнот. — Ты ещё байку расскажи, что ты, герой-спасатель, не с нами был, а с боем у нас из рук вещичку вырвал, — гыкает он, но я вижу, как, чувствуя, что его попытка меня задеть пропала попусту, парень отступает. — Ладно, пацаны, что ссориться-то из-за пустяка. Риккардо, нам в ту сторону, мы просто Мишку договорились проводить. Прощаемся? — примирительно заявляет Саша и протягивает мне руку. Жму её по-дружески, без неприязни, но, если честно, скрепя сердце. Красный блокнот в другой руке словно жжётся. Они уходят, а мне ничего не остаётся, кроме как бежать за парнем, уже вышедшим за территорию школы. Какой я идиот, какой идиот! Сдалось оно мне всё, что ли? Или решил в сопереживание удариться? Я провожу пальцем по обложке, считаю до трёх. И срываюсь на бег. — Чарли! Чарли! — какой он тебе «Чарли»? Куда делось приевшееся стадное «Батлер»? — Стой! Парень оборачивается, и я резко торможу. — Твоё, кажется? — как можно безэмоциональней, риторически вопрошаю у него, заранее зная ответ. Протягиваю ему блокнот. Он смотрит на него с каким-то неподдельным чувством ошеломления, словно уже давно перестал надеяться на возвращение своих рисунков (там ведь рисунки, да?) обратно. Тонкие, бледные мальчишеские пальцы зависают над вещью в миллиметре, но брать не решаются. — Они открывали его? — и в голосе звучит надежда на отрицательный ответ. — Не успели, — успокаиваю я его. Хотя если и открывали, что с того? Но они и правда не успели. Из-за этого их поступок выглядит ещё более глупым. Нет. Беспросветно тупым. Блондин кивает, шмыгает и наконец забирает блокнот. Берёт в две руки, оглаживает пальцем переплёт и значок на резинке. Я, кажется, никогда не узнаю, что там написано. Мне нужно сказать ещё что-то, или я могу идти? — Спасибо. А, да. Сейчас ещё нужно ответить что-то вроде «пожалуйста». Чарли смотрит на меня и пробует улыбнуться. Ресницы у него слиплись, а около небесных глаз — странная краснота. Они всё ещё переманивают на себя всё моё внимание, но уже не красотой, а каким-то извращённым притягательным уродством. Ярослав был прав насчёт слёз? Правда из-за блокнота, что ли? Он же парень вроде, чего ведёт-то себя как... Как кто? — Прости за вчерашнее. Мне очень стыдно, — неожиданно добавляет он. Я-то уже забыть успел. — Пустяк. Не накручивай себя, — пожимаю я плечами. — Пока. — Постой! Нам в одну сторону. По крайней мере до дороги точно. Рано прощаешься. Он пытается отшутиться, надеется на разговор или Боже, чего он вообще от меня хочет? Тяжело вздыхаю, но делать нечего. Просто ускоряю шаг, чтобы между нами появилось расстояние. Не хочу идти с ним рядом. Не потому что неприятно, а просто странно. Странно с ним рядом находиться, стоять, держать блокнот и ждать, когда он соизволит отмереть и забрать его — всё странно. Но у дороги он всё равно меня нагоняет. И после неё тоже — сторонится, а сам идёт нога в ногу. Если боковым зрением я вдруг теряю его, то смотрю под ноги. Его тень постоянно маячит в паре сантиметров от моей. Так я выясняю важную для себя деталь. Чтобы дойти до моего дома, Чарли нужно всего-то обойти свой. Возвращаюсь я уставший, ужасно вымотанный, вдобавок голодный. Мама и отец, уже царствующие в квартире, наверняка это заметили, учли и приняли к сведению, но всё равно полезли с расспросами. Не могу на них злиться: интересуются — значит, небезразличен, значит, хотят узнать, как у меня дела с социумом. — Да нормально всё, но у нас в классе есть пацан, которого все ненавидят, — ляпаю первое, что приходит в голову. Впрочем, нет. Единственное, чем заняты мои мысли. — Мало когда коллективно ненавидят от большого ума. Всё больше от дурости, — хмыкает отец, делая глоток чая из чашки, принадлежащей чайному сервизу, который он якобы терпеть не может, но избавиться — рука не поднимается. — Хочешь сказать, у него в классе дураки одни? — мама готовит фунчозу. Обед обещает быть вкусным. — Кого ненавидят-то? Почему? — Блондинчика одного. Вроде с соседнего дома. Я ещё сижу с ним. А на вопрос ответ, видимо, конфинциальный, ибо мне его не разгласили. Я падаю на диван и откидываюсь на его спинку. Сил нет. — Конфиденциальный, — механически поправляет меня отец. — Сам решил подсесть, или учитель посадил? — выгибает он бровь. — Ещё бы я сам на это решился, добровольно с каким-то неудачником. Аллочка. — Я щас дам тебе какого-то неудачника. Ты брось это дело — складывать мнение о человеке на основе мнения окружающих. Они тебе наговорят, а ты и рад слушать. — Отец смотрит на меня пристально. — Устал? Я киваю. — Устал он. От семи уроков он устал, а сигареты мои таскать не устал. Скоро на балкон замок амбарный вешать буду, чтобы не околачивались там всякие до чужих вещей охочие. Мама только осудительно качает головой, мол, опять её сын грешит, как может, на том меня отпускают в комнату. Там я валюсь на кровать, не заботясь о том, что падаю прямо в школьной одежде, и лежу пластом минут двадцать. Для сна выполнены не все условия, и я не могу себе его позволить. Холодное одеяло блаженно влияет на тело, и мне стоит огромных усилий подняться с него ради еды. Аристократические повадки позволяют не беспокоиться о возможности уляпать соевым соусом рубашку, и всё, что мне остаётся, — это на ходу через голову снять галстук. Откуда только эта лень? Ночью долго не могу уснуть. На душе просто по-человечески хреново, и хватит с меня красочных смягчающих эпитетов. Говорить — так откровенно. Как-то всё ощущается по-неправильному. Если подумать, я никогда с таким не сталкивался. Никогда не сталкивался с тем, чтобы одного человека ненавидели поголовно, поголовно все. Обычно у таких жертв есть свои друзья-приятели, готовые заступиться за них и за это тоже непременно в результате получающие, как правило, но ведь есть. А тут, тут будто всё намного безысходней. Я видел изгоев, я видел людей, которые одним своим существованием мешали какой-то компашке. И драки видел, и разборки во дворе за школой видел. Привык не обращать внимания, потому что никогда не посвящал себя во все эти житейские, среднестатистические школьно-внешкольные мероприятия, которые, как правило, заканчивались по первому крику учителя, можно даже просто из окна. И вот, здравствуйте, настигла участь быть замешанным в какой-то сомнительной ситуации. Блеск, Риккардо. Угораздило же тебя повестись на характеристику от директора. Перед лицом встают голубые глаза. Никогда бы не подумал, что заплаканные голубые глаза — это настолько паршивое зрелище. Лишённое всякой эстетики. Нет, Риккардо. Это не из-за блокнота цвета вина. Не из-за того, что его украла толпа дураков, занимающихся этим веселья ради. Это из-за отношения. Человеческого отношения. И из-за слишком лимонных волос, возможно. Красный блокнот брошен в раскрытом виде на столе. На развороте — акварельный рисунок чёрного ворона. На резинке прицеплён белый значок с радужной надписью «Вселенной больше нет».